Джеймс Гриппандо
Тот, кто умрет последним

OCR Roland; SpellCheck Nicol
«Тот, кто умрет последним»: АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига; Москва; 2006
ISBN 5‑17‑036653‑1, 5‑9713‑2213‑3, 5‑9578‑3990‑6

Аннотация 

СОРОК ШЕСТЬ МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ.
Красавица Салли, умирая от неизлечимой болезни, завещала их ШЕСТИ СВОИМ ВРАГАМ – детективу, не нашедшему убийцу ее дочери, жестокому бывшему мужу, продажному адвокату, лживой журналистке, таинственному преследователю, превратившему ее жизнь в ад, и... КИЛЛЕРУ, отказавшемуся избавить ее от мучительной медленной смерти.
Единственное условие: ВСЕ СОРОК ШЕСТЬ МИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ достанутся ОДНОМУ человеку – тому, кто ПЕРЕЖИВЕТ ОСТАЛЬНЫХ!
Потенциальные наследники начинают гибнуть – их убивают одного за другим.
И единственный, кто способен прекратить бойню, – это опытный адвокат, защищающий интересы несостоявшеюся киллера Салли.

Джеймс Гриппандо
Тот, кто умрет последним

Посвящается Тиффани. 
Все просто становится лучше и лучше. 

БЛАГОДАРНОСТИ

Как и всегда, Каролин Марино и Ричард Пайн сослужили мне великую службу в деле создания этой книги, но я благодарен им далеко не только за это. Всякий раз, когда начинающие авторы обращаются ко мне за советом, я говорю им: главное, чтобы книга «была интересной». Не уверен, удастся ли вам добиться этого без отличного редактора и делового агента, но, благодарение Богу, у меня такой проблемы нет.
Я по‑прежнему, во многом обязан своим читателям‑критикам за их отзывы о предыдущих рукописях: доктору Глории М. Гриппандо (спасибо, мама), Элеонор Рейнер и Сие Сэн‑форд. Уэсли Рейд оказал мне еще большую услугу, чем полагает, своим путешествием в Африку (поосторожнее с тем, что говоришь, ибо это может попасть в книгу). С точки зрения юридической я вновь обязан адвокату по наследственным делам Клею Крейгу за глубокое проникновение в суть книги «Статуя убийце» и в прочие странные события в мире «Шепчущего суда». Конечно, все допущенные там ошибки – моя вина, в том числе и те, которые встречаются в «Легких деньгах». (О'кей, Клей, теперь‑то мы в расчете?)
Многие люди внесли свой вклад в мое понимание проблем современной торговли детьми‑рабами в Африке, в том числе Сударсан Рагхаван и Сумана Чаттерджи, помощники американского сенатора Тома Харкина, председателя сельскохозяйственного комитета сената, равно как и многие сотрудники Международного комитета против рабства американского министерства труда, Международной организации труда ООН, комитета «Свободу рабам» и Коалиции детского труда. Большое спасибо также Ассоциации производителей шоколада Соединенных Штатов, Американскому НИИ, исследующему какао‑бобы, и Международному фонду какао‑бобов, которые предоставили информацию по мировому производству шоколада и урожайности плантаций какао‑бобов.
Я опять получил определенную помощь в подыскивании имен для своих персонажей. На этот раз такая помощь пришла от семейства Роберте, которые проявили особую щедрость на ежегодном аукционе в поддержку школы англиканского прихода Св. Томаса в Корал‑Гейбл, штат Флорида, за что получили беллетристическое путешествие по Африке. Если бы вы заплатили еще долларов пятьсот, я продал бы вам еще и распылитель для дезинсекционного средства. Желаю еще большей удачи в следующем году.
И наконец, Тиффани. Спасибо тебе, я люблю тебя и мог бы написать о тебе книгу, но обещаю, что делать этого не буду.

ПРОЛОГ

1996 год 
Наконец старый дом успокоился. Салли Феннинг сидела одна за кухонным столом, а на столе перед ней лежали три стопки счетов – тех, которые нужно оплатить немедленно, тех, которые уже просрочены, и тех, которые просрочены безнадежно.
Салли не знала, с чего начать. Сегодня вечером она получила столь ничтожные чаевые, что они едва ли окупали неприятности, связанные с должностью официантки. Само слово «официантка», в сущности, облагораживало то, из чего состояли ее обязанности: Салли устало подавала кружки пива и тарелки с наперченными куриными крылышками пьяным туристам, которые бросали похотливые взгляды на ее грудь и попку каждый раз, когда она делала какое‑нибудь движение. В своих тонких нейлоновых спортивных шортах и плотно облегающей блузке с глубоким вырезом она казалась себе порой одной из тех женщин, которые танцуют стриптиз на столах. Хорошо хоть деньги не пахнут.
Салли бросила извещение об отключении телефона в мусорное ведро. Телефонная компания обычно присылает два таких извещения, прежде чем отключить аппарат.
Дела у нее не всегда шли плохо. Когда‑то они с мужем содержали на берегу Майами маленький итальянский ресторанчик. Дело развивалось успешно, они расширили его, вскоре после чего вылетели в трубу. Нечего усложнять себе жизнь расширением дела, считала она. Но Майк буквально помешался на расширении дела, уверенный в том, что через пять лет они будут продавать монопольные права на поставки им товаров. Для финансирования роста они пользовались персональными кредитными карточками, приобретение которых поощрялось низкими первоначальными ценами, действовавшими первые шесть месяцев. Потом эти пены настолько возросли, что калькуляторы перегревались, когда супруги подсчитывали, сколько им придется платить по истечении срока оплаты ссуды. Между тем на стенах их заведения еще не высохла краска, когда безымянный тропический ураган ворвался на их торговую улицу и унес красно‑белые, в клеточку, скатерти со столов на ближайшую парковку. Поскольку ресторан на случай наводнения застрахован не был, открыть его вновь так и не удалось. Три года спустя муж Салли уже работал в двух местах, а она стала «девушкой Хуттера». Но их совместной зарплаты не хватало даже для минимального погашения кредита, взятого под залог ресторана.
Кое‑кто говорил, что у Салли нет никакой гордости. Но она была слишком горда, так горда, чтобы «бросить полотенце» и заявить о своем банкротстве.
– Мамуля‑а‑а‑а, – послышался тоненький голосок из спальни в конце холла. Их четырехлетняя дочь всегда засыпала с трудом, так что в обращении к мамочке в полночь не было ничего необычного.
Салли подняла глаза от своего чекового гроссбуха, но со стула не встала.
– Кэтрин, пожалуйста, засыпай.
– Но я хочу рассказик.
Салли колебалась. Было поздно. Но, работая до одиннадцати часов ночи пять дней в неделю, она не могла позволить себе роскоши укладывать свою дочку спать. Это было обязанностью Майка, пока он не стал охранником с рабочим днем от восьми утра до полуночи, или его матери, которая была так добра, что приходила каждую ночь и смотрела телевизор, пока Кэтрин спала, заполняя тем самым время между возвращением Салли с работы и уходом Майка на его вторую службу. При мысли о том, что ей придется почитать Кэтрин книжку, сердце Салли оттаяло. Она встала из‑за стола и пошла в спальню.
– Хорошо, только один рассказик.
– Да!
– Но потом ты уснешь, обещаешь?
– Обещаю.
Салли улеглась рядом с Кэтрин, откинувшись на спинку кровати; дочка посапывала рядом.
– Какой рассказ ты хотела бы послушать?
– Вот этот, – ответила девочка, взяв книгу с ночного столика.
– «Там, где находятся дикие вещи», – прочитала Салли заголовок. Она хорошо знала этот рассказ о мальчике, чье воображение превращало его спальню в страшный остров, полный монстров, правителем которых в конце концов он и становился. Салли помнила, как эту же историю читала ей мать, когда она была еще маленькой девочкой, и ей снились страшные сны. Теперь, двадцать лет спустя, ничего не изменилось. Сознание ребенка по‑прежнему во власти страха.
– Тебе все еще снятся страшные сны, малышка?
– Мм...
– Почему?
– Я боюсь.
– Кого?
– Монстра.
– Монстров нет.
– Нет, они есть. Вон там. – Девочка указала на шторы, закрывающие раздвижную стеклянную дверь.
– Нет, сладкая моя, никаких монстров там нет.
– Правда?
– Ну ладно. Давай читать рассказ.
Читая, Салли чувствовала, как дочка уткнулась лицом в ее грудь, прямо над сердцем. Читала она с выражением, так что монстры говорили у нее каждый по‑своему, чтобы не пугать малышку. Та заснула еще до того, как мальчик по имени Макс вернулся с далекого острова в свою безопасную квартиру. Саллли осторожно встала с кровати, поцеловала Кэтрин в лобик и вышла на цыпочках из комнаты.
И опять счета. Финансирование типа «зеленый лист». Это было прекрасно. Две тысячи за компьютерное оборудование и ресторанное программное обеспечение, которое они сдали внаем на пять лет за двадцать восемь тысяч долларов. Вот это сделка!
– Мамуля! – снова послышалось из спальни.
– Что, милая?
– Я боюсь. Там монстры.
Салли встала из‑за кухонного стола и направилась в спальню, но тут же остановилась. Ей не хотелось, чтобы девочка заставила ее вернуться.
– Таких чудовищ, как монстры, нет.
– Но, мамуля...
– Пора спать.
– А можно оставить свет?
– Я оставлю свет в холле.
– Спасибо, мамуля, ты лучше всех.
Трудно проявлять твердость по отношению к человечку, который говорит, что ты лучше всех, и верит в это.
– Спокойной ночи, – улыбнулась Салли, – я тебя люблю.
– И я тоже люблю тебя.
Салли вернулась на кухню, но заниматься стопками счетов ей не хотелось. Подошел срок арендной платы, и только Бог знал, откуда взять такие деньги. Аренда целого дома, а не только одной квартиры была одним из проявлений безрассудства в их финансовых делах. Это было безрассудством даже в случае со старым унылым двухэтажным домом, состоящим из двух спален и одной ванной комнаты, который любой строитель счел бы пригодным только для сноса. Однако Салли выросла в квартире без двора, без возможности уединиться, без трубы, по которой Санта‑Клаус мог бы спускаться в ночь под Рождество. Кэтрин заслуживала лучшей доли, хотя не исключено, что хозяин дома выгонит их на улицу.
Салли открыла холодильник и налила себе стакан апельсинового сока.
– Мамуля, я хочу пить.
Салли обернулась, но Кэтрин там не было. Она лежала в кровати. «У этой девочки экстрасенсорное восприятие».
– Спи, детка.
– Но, мамуля, пожалуйста, я не видела тебя целый день.
Это затронуло какую‑то струнку в ее душе – душе работающей матери, которая чувствует свою вину. Салли в последний раз пошла к дочери и села на край ее кровати. Света из холла было достаточно для того, чтобы увидеть в глазах девочки страх.
– Ты все еще боишься? Кэтрин кивнула.
Салли потрогала ее лоб. Лобик был влажным, но не от повышенной температуры. Она просто перегрелась, лежа в кровати под одеялом, натянутым на голову.
– Чего ты так боишься?
– Монстра.
– Если я полежу рядом с тобой, ты заснешь?
– Я хочу спать в твоей комнате, пока не придет папуля.
– Сладкая моя, ты уже большая девочка, и твоя комната здесь.
– А монстр?
– Никакого монстра нет.
– Ты уверена?
– Вполне.
– Пожалуйста, посмотри. Салли раздраженно вздохнула.
– Хорошо. Посмотрю.
Она встала и заглянула под кровать.
– Здесь ничего нет.
– Нет, нет. Вон там. – Девочка снова показала на шторы, прикрывавшие раздвижную стеклянную дверь.
Салли заколебалась. Даже при тусклом освещении можно было разглядеть розоватые силуэты птиц, кроликов и других сказочных животных, которые перемещались в танце по вздувшимся шторам. Это не походило на монстра, но сердце у Салли все‑таки забилось чаще. Страх в глазах дочери казался неподдельным.
– Там нет монстра.
– Пойди, мамуля, проверь. Пожалуйста.
На этот раз голос Кэтрин прозвучал требовательнее. Странно, но и сама Салли уже сомневалась, остался ли кролик на том же месте, где был минуту назад, или переместился. Казалось, он уже не на одной линии с маленьким желтым утенком на другой половине шторы. Салли подумала, что у нее неладно с глазами, пока не увидела этого опять.
Этот кролик двигался. Хотя и очень медленно, но, несомненно, двигался.
Щелкнул и автоматически отключился кондиционер, шторы вернулись на свое место, и чувство страха исчезло. Стало ясно, что поток холодного воздуха из кондиционера достигал складок штор и они слегка шевелились. Никаких монстров.
– Посмотришь, мамуля?
– Что мне посмотреть?
– Нет ли там монстра.
– О'кей, проверю, – пообещала Салли, но с места не двинулась.
– Мамуля, иди же.
Салли внезапно почувствовала всю глупость ситуации. Она в самом деле собиралась включить свет, потом выругала себя: зачем делать то, что могло бы передать дочери иррациональное чувство страха, которое испытывала Салли? Все эти разговоры о монстрах и впрямь действовали ей на нервы, вызывали ощущение одиночества и того, насколько они беззащитны и уязвимы, отгородившись от внешнего мира и всех окружающих каким‑то ненадежным замком и стеклянными створками дверей.
«Довольно!» Салли пошла через комнату, осторожно, шаг за шагом. Этот переход, казалось, никогда не кончится. Она осознала, что идет мелкими шагами, и это тоже симптом страха.
«Это безумие».
Наконец Салли подошла к шторам. Взглянув назад, на кровать, она увидела, что Кэтрин украдкой смотрит из‑под одеяла, натянутого так, что снаружи оставались только глаза и часть головы. Сердце Салли забилось чаще, когда она протянула руку и осторожно взялась за край шторы большим и указательным пальцами, не приближаясь к двери со скользящими створками ближе, чем это было необходимо. Кэтрин юркнула под одеяло. Глубоко вздохнув, Салли медленно и осторожно отодвинула в сторону половинки шторы. Ничего.
– Видишь, – сказала Салли. – Я же тебе говорила. Никаких монстров нет.
Кэтрин все еще пряталась под одеялом.
– С другой стороны, проверь с другой стороны, – прошептала она.
Салли колебалась. Она не знала, что удерживает ее от того, чтобы заглянуть с другой стороны, – инстинкт или паранойя. Но показать Кэтрин свои страхи она не могла. Салли сделала полшага вперед, потом еще полшага, подходя ближе к краю шторы – к дальнему краю, где двигался кролик.
– Осторожнее, мамуля.
– Тут нет ничего такого, чего надо бояться, дорогая. – Салли не понравился собственный голос, звучавший так, словно она пыталась убедить в этом себя.
Ее взгляд скользил по шторам, по счастливым танцующим утятам и поющим птицам. Наконец она задержала его на кролике. Салли не совсем точно понимала, что она ищет – видимо, просто что‑то вроде движения. Впрочем, она прекрасно знала: если смотреть на что‑нибудь долго, то покажется, будто это движется; так, если мы лежим на спине и долго смотрим на звезды в ночном небе, нам кажется, что они кружатся. И все же Салли не могла оторвать глаз. Кролик был неподвижен, но потом это произошло. Возможно, это был обман зрения, подобный кружащимся звездам. Но грудь кролика то вздымалась, то опадала. Создавалось впечатление, что он дышит.
Это похоже было на то, что кто‑то за шторой затаил дыхание.
– Все в порядке, мамуля?
Повинуясь безотчетному порыву, Салли схватила шнур и потянула. Она стояла и пристально смотрела на свое призрачное отражение в стекле двери. Позади нее, в кроватке, из‑под одеяла снова появилась голова Кэтрин.
Выждав, когда улягутся страхи, Салли спокойно сказала:
– Видишь, я же говорила тебе, что здесь нет никако гомон...
В это время открылась дверца стенного шкафа и Салли боковым зрением увидела, как к ней из темноты движется что‑то расплывчатое. Она услышала свой собственный визг и плач дочери.
– Мамуля!
Пятно нанесло Салли стремительный удар сбоку и отбросило ее к стене. Она повернулась и что было сил ударила кулаком в расплывчатое пятно. Но все произошло слишком быстро, а пятно было значительно сильнее ее. От удара в живот у Салли перехватило дыхание. Нападавший схватил Салли за волосы и откинул ее голову назад. Она вцепилась ему в лицо ногтями, но лицо было закрыто нейлоновым чулком. Салли изогнулась, Кэтрин завизжала. Глаза у Салли расширились, когда она увидела, как в луче света, проникшем из холла, блеснуло лезвие ножа. Оно приближалось к ней, как это бывает при замедленной съемке, а у Салли уже не было сил остановить его. Она снова изогнулась, безуспешно пытаясь убежать.
Блузка у нее поднялась, нож исчез из вида, и Салли почувствовала удар кулака.
Она закричала и упала на пол, судорожно глотая воздух и пытаясь остановить горячий влажный поток крови, которая лилась из раны в подреберье.
«Кровь, так много крови!»
– Мамочка, мамуля!
Крики Кэтрин придали Салли сил, и ей каким‑то образом удалось схватить незнакомца за лодыжки. Это напоминало спутывание мула, и удар копытом окончательно свалил ее. Салли попыталась снова встать, но перед глазами у нее все поплыло.
– Не трогай... мою дочь, – выдохнула она.
Он ударил ее ногой еще раз, на этот раз гораздо сильнее. Салли услышала, как хрустнули ее зубы, и почувствовала соленый вкус крови, наполнившей рот. Салли попыталась поднять голову, но голова бессильно упала на пол.
– Мамуля, монстр! Монстр!
Визг дочери стал тише, а Салли погрузилась во мрак.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Пять лет спустя 
Из‑за проливного дождя не было видно ни зги, и Салли сильно задерживалась. Опаздывать она не хотела – ни потому, что так было принято, ни по каким‑либо другим соображениям. Салли не совсем точно представляла себе, куда ехать, хотя это место не было безвестным захолустьем.
Потоки воды струились по ветровому стеклу, а громкий звук капель напоминал удары отскакивающих от стекла стеклянных шариков, которыми играют дети. Салли попыталась отрегулировать стеклоочистители, но они и так уже работали с полной скоростью. Она не припоминала, чтобы в последние годы случался такой ливень, во всяком случае, с тех пор, как они с ее первым мужем потеряли свой ресторан из‑за пронесшегося безымянного тропического урагана.
Впереди светились оранжевые задние фонари. По шоссе шел поток машин со скоростью остывающей лавы. Салли снизила скорость примерно до лимита, установленного в местах расположения школ, и посмотрела на часы. Одиннадцать двадцать пять.
«Черт побери! Ему придется подождать. Рано или поздно я туда приеду».
О встрече они договорились по телефону. Разговор состоялся всего один раз, но его инструкции были достаточно просты. «Четверг, 11 вечера. Не опаздывай». Она не смела нарушить договоренность – даже из‑за этой погоды. Этот человек был нужен ей, в чем Салли не сомневалась.
Прямо впереди так неритмично замигала неоновая надпись, словно ее раскачивал штормовой ветер. С таким же успехом можно читать таблицу для проверки зрения, лежащую на дне озера, Салли могла разобрать лишь часть букв: «с», «п», еще что, еще что‑то, «к», «и» и «с».
– «Спаркис», – прочитала она вслух. Именно то, что нужно. Она свернула с шоссе и въехала на залитую водой стоянку. Из‑за обрушившейся на землю воды разметку отдельных мест для парковки можно было только угадывать. Салли заглушила двигатель и посмотрелась в зеркало заднего вида. Где‑то совсем близко вспыхнула молния и осветила салон автомобиля. За ней последовал такой гром, что Салли вздрогнула. Гром и молния напугали ее, но потом вызвали мечтательную улыбку. Вот была бы злая ирония судьбы! После всех приготовлений погибнуть от удара молнии.
Салли сделала глубокий вдох, потом выдох. «Обратного пути нет. Только вперед!»
Она выпрыгнула из машины и побежала между запаркованными автомобилями. Почти в тот же момент порыв ветра вырвал из ее руки зонтик и унес его куда‑то в соседний административный округ. Поскольку на Салли не было пальто, она, прикрыв голову руками, продолжала бежать, и каждый ее прыжок поднимал фонтан брызг. За несколько секунд Салли достигла двери, промокнув при этом до нижнего белья. Мокрые джинсы и белая блузка прилипли к телу.
Стоявший у входа мускулистый парень в тенниске гимнастического зала Гольда открыл ей дверь.
– Соревнования по мокрым теннискам начнутся только завтра, мадам.
– Накличете беду, – отозвалась Салли и пошла прямо в комнату отдыха посмотреть, нельзя ли как‑нибудь обсохнуть. Она взглянула в зеркало и открыла от изумления рот. Из зеркала на нее смотрели собственные соски, просвечивающие сквозь мокрые бюстгальтер и блузку.
– О Боже!
Салли ткнула сушилку для рук, надеясь, что оттуда подует теплый воздух. Но не тут‑то было. Она несколько раз повторила эту попытку, но безуспешно. Салли протянула руку за бумажными полотенцами, но короб был пуст. Возможно, поможет туалетная бумага. Она вошла в кабину, нашла там над бачком начатый рулон и стала ожесточенно промокать себя этой бумагой – с головы до ног. Но однослойная бумага не слишком хорошо впитывала влагу. Салли израсходовала весь рулон, вышла из кабины и снова посмотрела на себя в зеркало. На этот раз ее рот раскрылся еще шире от изумления. Вся Салли покрылась катышками дешевой туалетной бумаги.
«Ты похожа на молочай», – заметила она и, сама не зная почему, засмеялась, причем так сильно, что смех начал причинять ей боль. Потом, опершись руками на раковину, Салли опустила голову и почувствовала, как ее эмоциональная энергия концентрируется в постоянно существующем узле напряженности в основании черепа. Плечи у нее начали вздрагивать, а смех сменился рыданиями. Но Салли быстро справилась с собой и заставила себя собраться.
«Ты полная развалина», – сказала она своему отражению в зеркале.
Салли стряхнула с себя катышки туалетной бумаги, подправила косметику и послала все к черту. Ничто не могло сорвать намеченную встречу. Глубоко вздохнув, чтобы приободриться, она вышла в бар.
Посетители бара удивили ее: не столько их состав, который не был для Салли неожиданностью, сколько то, что в такую мерзкую погоду здесь собралось так много народу. У автоматического проигрывателя играла в карты группа водителей грузовиков. Одетые во все кожаное мотоциклисты со своими подружками, крашеными блондинками, завладели столом для игры в пул, словно они пережидали здесь дождь. У стойки бара собрались только люди в теннисках, джинсах и фланелевых рубашках. Эти были здесь явно завсегдатаями, и благосостояние заведения, очевидно, зависело от них.
– Что вам угодно, мисс? – спросил бармен.
– Не сейчас, спасибо. Я тут ищу одного человека.
– Да? Кого же?
Салли помолчала, не зная, как ответить на этот вопрос.
– Это, ну, что‑то вроде свидания с незнакомцем.
– Должно быть, с Джимми, – предположил один из сидящих у стойки.
Остальные посетители засмеялись. Салли смущенно улыбнулась. Она не поняла сугубо местного юмора.
– Джимми – рефери нашей бейсбольной лиги, – пояснил бармен. – Свидания он назначает только с незнакомками.
– А, поняла, – отозвалась Салли.
Упоминание Джимми развеселило завсегдатаев. Салли отошла от них и начала продвигаться вперед вдоль стойки бара, чтобы уйти подальше, пока завсегдатаи снова не заинтересовались растерянной девушкой в намокшей одежде. Ее взгляд остановился на третьей кабине с конца около поломанного хоккейного стола. Оттуда на нее пронизывающе‑серьезным взглядом смотрел чернокожий парень. Салли никогда раньше не видела этого парня, но его внешность и одежда были точно такими, как он их описал в телефонном разговоре. Да, это был он.
Она подошла к кабине и сказала:
– Я Салли.
– Знаю.
– Откуда вы... – начала было она, но не закончила. В заведении не было ни одной женщины, похожей на нее.
– Присаживайтесь, – пригласил он. Салли вошла в кабину и села напротив него.
– Прошу прощения за опоздание, но дождь льет как из ведра.
Парень перегнулся через стол и снял с нее кусочек туалетной бумаги.
– Что там теперь падает с неба? Искусственный снег?
– Это туалетная бумага. Он приподнял бровь.
– Это долгая история, – ответила Салли на немой вопрос. – Я была вся покрыта ею и напоминала молочай.
– Молочай с грудями. Она сложила на груди руки.
– Да, а что? Есть вещи, от которых не избавишься.
– Хотите что‑нибудь выпить?
– Нет, спасибо.
Он покрутил в своем полупустом стакане кубики льда. Ром с кока‑колой, догадалась Салли, поскольку этот напиток был фирменным в этот вечер. Кока‑кола явно выдохлась, чего и следовало ожидать от такого заведения, как «Спаркис».
– Я наблюдал, как вы въезжали. Хорошая машина.
– Это если вам нравятся машины.
– Да, нравятся, и, судя по всему, вам тоже.
– Не очень. Моему мужу нравились.
– Вы имеете в виду первого или второго мужа?
Салли смутилась. В телефонном разговоре они не обсуждали ее семейное положение.
– Второго.
– Француза?
– Вы что, собирали на меня досье?
– Я собираю досье на всех своих клиентов.
– Я пока еще не ваша клиентка.
– Нет – так будете. Редко кто из людей, подобных вам, приезжает так далеко, чтобы потом ни с чем отправиться обратно.
– Что вы имеете в виду, когда говорите, о подобных мне?
– Молодых. Богатых. Шикарных. Разочарованных.
– Вы находите это шикарным?
– Я понимаю, что сегодня вы не в самом лучшем виде.
– Правильно понимаете.
– А как насчет разочарованности? Это тоже верное предположение?
– В сущности, я отнюдь не разочарована.
– Так что же с вами?
– Не понимаю, в какой мере мои чувства имеют отношение к делу. Единственное, что имеет значение, – это собираетесь ли вы заняться делом, мистер... как вас там...
– Зовите меня Татум.
– Это ваше имя?
– Прозвище.
– Как у Татума О'Нила?
Парень поморщился, посасывая свой напиток.
– Нет, не как у этого трахнутого Татума О'Нила. Татум – как у Джека Гатума.
– Кто такой Джек Татум?
– Самый грязный на свете футболист. Защитник «Окленд Райдерс». Это тот самый парень, который так шибанул Даррила Стингли, что у того отнялись и ноги, и руки. Его обычно звали убийцей. Черт побери, и ему это прозвище нравилось.
– Так вы тоже так себя называете? Убийца?
Парень нагнулся над столом, лицо его стало серьезным.
– Именно поэтому вы и приехали сюда?
Салли уже собралась ответить, но в этот момент к их кабине подошел бармен.
– С какой целью вы встретились с этим парнем? – спросил он Салли, свирепо глядя на нее.
– Извините?
– Вот с этим куском дерьма, который сидит напротив вас? С какой целью вы к нему пришли?
Салли посмотрела на Татума, потом опять на бармена.
– Вообще‑то это не ваше дело.
– Это мой бар, и это, безусловно, мое дело.
– Тео, а не заткнуть ли тебе свой фонтан? – вступил в разговор Татум.
– Убирайся отсюда.
– Я еще не покончил со своим напитком.
– Даю тебе пять минут. После этого чтобы тебя здесь не было. – Тео повернулся и ушел на свое место за стойкой.
– Что это с ним? – спросила Салли.
– Так, козел. Этот тип нашел себе какого‑то адвоката, чтобы тот снял с него подозрение в убийстве. Думает, что он лучше всех.
– Вам не кажется, что он знает, о чем мы здесь с вами разговариваем?
– Черт возьми, конечно, нет. Он скорее всего думает, что я собираюсь сосватать вас кому‑нибудь.
Ее промокшая от дождя блузка вдруг стала еще более липкой.
– Полагаю, его натолкнул на эту мысль мой вид.
– Не обращайте на него внимания. Довольно болтовни. Перейдем к делу.
– Я не привезла с собой денег.
– Естественно. Я еще не назвал свою цену.
– Сколько это будет стоить? – Это зависит...
– От чего?
– От сложности работы.
– Что вам нужно знать?
– Для начала скажите, что конкретно вы от меня хотите. Два сломанных ребра? Сотрясение мозга? Швы на ранах? Разбить ему морду, не разбивать ему морды? Я могу отправить парня в больницу на несколько месяцев, если вы пожелаете.
– Я хочу большего.
– Большего?
Салли огляделась, словно желая убедиться в том, что они одни.
– Я хочу, чтобы этот человек умер. Татум промолчал.
– Сколько будет стоить такая работа?
Татум сунул язык за щеку и задумался, будто еще раз оценивая Салли.
– Это тоже зависит кое от чего.
– От чего?
– Например, оттого, кого нужно замочить.
Салли опустила глаза, потом посмотрела прямо на Татума.
– Вы не поверите.
– Давайте попробуем.
Она чуть не рассмеялась, но быстро взяла себя в руки.
– Я вполне серьезна. Вы на самом деле не поверите.

2

Ее день наконец настал.
Сидя за своим кухонным столиком и попивая утренний кофе, Салли почувствовала выброс адреналина. Никаких сливок, два пакетика заменителя сахара. Поджаренная еврейская булочка без масла или творога, лишь немножко малинового варенья, к которому она так и не притронулась. Небольшой стаканчик свежего сока, выжатого из красного грейпфрута. Садовник только что нарвал их в ее саду за домом. Это был обычный завтрак Салли, и менять что‑нибудь именно сегодня не было никаких причин.
Если не считать того – и она это знала, – что сегодня все изменится.
– Еще кофе, мадам? – спросила Дина, прислуга, жившая при доме.
– Не нужно. Спасибо.
Салли отложила газету и пошла наверх, в спальню. На втором этаже дома находились две большие комнаты. Ее комната располагалась на восточной стороне с видом на залив и была оформлена в изящном британском колониальном стиле, чем‑то напоминающем острова Карибского моря. В комнате мужа – на западной, более темной, с деревянными балками на потолке, преобладали африканские мотивы. Салли не нравились все эти мертвые животные на стенах, так что супруги пользовались этой комнатой только тогда, когда муж не был за границей, а за границей он бывал почти каждый второй месяц в течение всей их семейной жизни. Семейная жизнь продолжалась восемнадцать месяцев, до тех пор, пока Салли не достигла первого финансового рубежа, обозначенного в тщательно проработанном брачном контракте. Восемнадцать месяцев означали восемнадцать миллионов долларов плюс дом. Для Салли это были большие деньги, а для Жан Люка Трюдо – так, мелочь на карманные расходы. Настоящей удачей для Салли было то, что она предусмотрительно получила восемнадцать миллионов не деньгами, а акциями компании мужа, которые тут же поступили в открытую продажу, и раз, два и готово! У нее вдруг оказалось сорок шесть миллионов долларов. Салли могла получать еще по четверти миллиона долларов каждый последующий месяц, а Жан Люк был не самым плохим из возможных мужей: богатый, преуспевающий, довольно красивый и очень щедрый по отношению к своей третьей, самой молодой, жене. Но Салли не была счастлива. О ней говорили, что она вообще никогда не бывает счастлива. Салли и не пыталась отрицать это. На то, чтобы не быть счастливой, она имела основания.
Салли вошла в свою гардеробную, повесила халат на спинку стула и надела тонкие колготки. Потом, нагая от талии, она молча разглядывала себя в трюмо, подняв руки. Тело повернувшейся двадцатидевятилетней женщины, казалось, бросало вызов самому земному притяжению. В створке, рассчитанной на полный рост, Салли увидела то, что все еще оставалось заметным после стольких лет: розоватый шрам длиной в два с половиной дюйма несколько ниже грудной клетки. Она пощупала шрам кончиками пальцев, сначала слегка, потом нажала сильнее и, наконец, так сильно, что это причинило ей боль. Салли вообразила, что снова пытается остановить кровь. Прошло много лет, но шрам все еще не исчез. Его можно было удалить с помощью косметической хирургии, но это уничтожило бы самое важное и постоянное напоминание о том, что она все‑таки выжила после нападения. К сожалению, ее первый брак не сохранился.
К великому сожалению, не выжила и ее дочь.
– Сегодня нужно что‑нибудь погладить, мисс Салли?
Услышав голос, Салли инстинктивно закрыла груди руками, но в гардеробной она была одна. Дина стояла за закрытой дверью.
– Пожалуй, нет, – ответила Салли, надевая халат. Когда шаги уходившей Дины затихли, Салли открыла дверь и отправилась в ванную комнату, чтобы привести в порядок волосы и наложить косметику. Потом вернулась в гардеробную подобрать себе одежду, и это заняло больше времени, чем обычно, поскольку Салли хотелось, чтобы наряд оказался точно таким, какой был нужен. Она остановилась на костюме «Шанель» с блузкой персикового цвета и новых туфлях «Феррагамо». Весь этот ансамбль завершался ниткой жемчуга и серьгами с жемчужинами. Платиново‑бриллиантовая свадебная диадема Салли (два ряда драгоценных камней общим весом в четыре карата) казалась, как всегда, излишней, но она надела и ее. Салли намеревалась запрятать ее куда‑нибудь подальше после развода, но сегодня диадема понадобится для дела.
Салли отступила назад и в последний раз посмотрела на себя в зеркало – внимательно и долго. Впервые за многие годы она позволила себе по‑настоящему, а не притворно слегка улыбнуться.
– Сегодня твой день, девочка.
Взяв кошелек, она направилась вниз и вышла через переднюю дверь в крытый гараж, где стоял ее «мерседес» с опущенным верхом. Волосы у нее были причесаны на французский манер, но Салли добавила к своему наряду еще белый шарф и темные очки, чтобы походить на принцессу Грейс. Она села за руль, включила двигатель и направилась по кирпичной дорожке к железным воротам. Ворота открылись автоматически, и Салли выехала на улицу.
В своем районе она ехала не так быстро, и в лицо ей светило теплое южное солнце Флориды. День был прекрасен, даже по стандартам Майами. Семьдесят градусов по Фаренгейту, небольшая влажность и голубое безоблачное небо. Еще в детстве, совсем маленькой девочкой, Салли постоянно мечтала жить на Венецианских островах. Они располагались в заливе, тесно прижатые друг к другу, наподобие огромных камней для перехода с континентальной части на более крупный из островов самого Майами‑Бич. Дома на набережной были мечтой каждого лодочника. Многие из них с видом на круизные суда внизу и на разноцветную линию горизонта центральной части Майами, находящейся позади. В сущности, мечта Салли осуществилась, когда она стала хозяйкой дома площадью в девять тысяч квадратных футов посреди этого городского рая.
«Будь осторожна с тем, чего желаешь».
Салли остановилась, заплатила дорожную пошлину и продолжила путь по Венецианскому мосту. Несколько пожилых кубинцев ловили рыбу на майамском конце моста прямо под надписью «РЫБНАЯ ЛОВЛЯ СТРОГО ЗАПРЕЩЕНА». Сейчас Салли находилась севернее деловой части Майами, в районе не самом безопасном, хотя теперь здесь происходили перемены. В недалеком прошлом она сделала бы огромный крюк только для того, чтобы объехать эти места.
Салли пересекла бульвар Бискейн, быстро сделала несколько поворотов и остановилась на светофоре. Въездной пандус на межштатном шоссе был впереди. Единственный объездной путь по дюжине улиц, идущих с востока на запад, располагался над ее головой. Со всех сторон к Салли доносился шум скоростной дороги, постоянный гул бесчисленных легковых машин и грохот грузовиков. Обычно она рассчитывала скорость так, чтобы все время попадать на зеленый свет, особенно ночью, но это удавалось не всегда. В одно и то же время, как по часам, бездомные парни появлялись из своих картонных лачуг, находившихся под эстакадой. У них были грязные тряпки и пластиковые водяные пистолеты с мутной водой. Казалось, что эти парни собирались помыть ветровые стекла всех машин в мире. На этот раз их было двое. Один подошел к Салли, а другой – к «СУВ», стоявшей прямо перед ней.
Шины «СУВ» взвизгнули, и она рванула на красный свет, оставив Салли перед светофором в обществе мойщиков окон. Утро было уже в самом разгаре, однако в тени эстакады оно казалось совсем ранним. Межштатное шоссе номер 395 и эстакады, ведущие к нему, перекрещивались над головой Салли, словно железобетонные ребра. Мойщик окон Салли использовал иную тактику, чем тот, кто мыл «СУВ». Он подошел к машине не сбоку, как парень у «СУВ», а спереди, так что Салли не могла поехать на красный свет, не сбив своего мойщика.
– Не нужно, спасибо! – крикнула она.
А он продолжал приближаться, прицеливаясь в нее из своего водяного пистолета. Другой мойщик вернулся в свою хижину под эстакадой, уступив «мерседес» своему конкуренту.
– Я же сказала, не надо, спасибо.
Парень прошел к самой передней части автомобиля и стоял так близко к нему, что мог сорвать стоящее на капоте украшение. Внезапно темнота расступилась. Теперь их освещал рассеянный солнечный свет, облака словно слегка сдвинулись, чтобы позволить солнечным лучам пробиться сквозь паутину верхних эстакад. Самый длинный и светлый луч задержался на большом бриллиантовом кольце Салли, и оно засверкало, как фейерверк. В любой другой день она могла бы незаметно убрать руку с руля и положить ее себе на колено. Но только не сегодня.
Парень пристально разглядывал Салли сквозь ветровое стекло. Потом медленно поднял руку и прицелился прямо в лицо Салли. Она ждала, что на стекло упадет струя грязной воды, но струи не было. Вскоре Салли поняла, что мойщик держит не водяной пистолет.
Она похолодела, остановив взгляд на черном отверстии в конце полированного металлического ствола. Это продолжалось какую‑то долю секунды, но Салли охватило такое чувство, будто она плавно покидает собственное тело и наблюдает со стороны, как развивается действие. Подсознательно Салли видела вспышку выстрела, видела, как разбилось ветровое стекло, как голова откинулась назад, а тело упало вперед и кожаное сиденье обагрилось кровью. Как загудел сигнал, когда она ударилась лицом о рулевое колесо и осталась в этом положении, Салли уже не слышала. Второй раз в этот день она увидела на своем лице непритворную улыбку.
С единственным хлопком револьверного выстрела, который эхом отозвался от железобетонных сооружений, прекратился наконец кошмар ее земного существования.

3

Когда Джек Свайтек въехал на свою подъездную дорожку, солнце уже садилось. Он жил на Ки‑Бискейн, острове, в основном находившемся в тени, которую отбрасывал на воду деловой центр Майами, хотя, в сущности, располагался как бы на другом конце света. По другую сторону залива, за распластавшимся огромным городом и еще дальше, где‑то за Эверглейдс, пушистые розовые, оранжевые и ярко‑красные полосы постепенно растворялись во тьме наступающей ночи. И лишь когда все краски неба исчезли, до сознания Джека вдруг дошло, какой сегодня день. Ровно год назад они с Синди начали бракоразводный процесс, которым завершилась их пятилетняя совместная жизнь.
– С чем тебя и поздравляю, – сказал сам себе Джек. Адвокат, выступающий в суде по уголовным делам, Джек готов был взяться за любую интересную работу. Поэтому же он отказывался от ведения таких дел, которые его не интересовали. В результате получалось так, что Джек делал то, что ему нравилось, но больших денег за это не получал. Доходы никогда не были его целью. Первые четыре года после окончания юридического института он провел в Институте Свободы, в обществе идеалистов, которые защищали людей, приговоренных к высшей мере наказания. В то время отец Джека, Харри Свайтек, был губернатором Флориды и ярым сторонником смертной казни, твердой рукой насаждал закон и порядок. Деятельность Джека ему не нравилась, но так уж сложилось. Четырех лет неистовых споров с отцом оказалось слишком много, и, чтобы его не считали мягкотелым либералом, Джек полностью изменил направление, сделал себе имя и считался справедливым, но агрессивным федеральным прокурором. С должности федерального прокурора Джек ушел на приемлемых условиях, но по прошествии почти двух лет все еще пытался найти свое место в частной практике. Буквально все, начиная с запутанного дела о разводе до мертвого клиента в ванне, служило ему в эти годы своеобразным «развлечением», и он твердо решил дать своей частной фирме шанс выстоять, прежде чем снова изменить направление своей профессиональной деятельности.
– Эй, Тео! – крикнул он через лужайку.
Тео, казалось, не слышал его. Он деловито чистил свое суденышко для спортивной ловли рыбы длиной в двадцать четыре фута, подвешенное за шлюпбалки над водой. Джек не стыдился своего взятого в аренду простенького дома только потому, что этот дом стоял прямо у воды и имел собственный причал. Это было третье арендуемое им жилище со времени развода, результат поисков приличной берлоги для бездетного разведенного мужчины, лишенного пагубных привычек и почти не питающего интереса к любовным интрижкам. Перед этим у Джека был так называемый «Мэклдом», простое шлакобетонное сооружение с тремя спальнями, одной ванной комнатой, с маленькой прозрачной верандой и, само собой разумеется, без центрального кондиционирования воздуха. В начале 1950‑х годов братья Мэкл построили множество таких стандартных пляжных домов, главным образом предназначенных для ветеранов Второй мировой войны и их молодых семей. В ту пору Ки‑Бискейн, маленькое болото, не привлекало внимания, поэтому дома Мэклов были чуть ли не самыми дешевыми жилищами, а заключительная цена на них не превышала двенадцати тысяч долларов. Теперь же эти дома продавались по цене двенадцать тысяч долларов за фут прилегающей к ним береговой линии. Примерно каждый третий или четвертый день представитель проектной организации пытался проникнуть на бульдозере в гостиную Джека с планом новой застройки в руках. Его «Мэклдом» был последним из подобных домов, расположенных на самом берегу.
–Эй, Тео!
Никакого ответа. Работы с лодкой под громкую музыку было вполне достаточно, чтобы Тео очутился в ином мире. Поскольку сам Джек лодки не имел, он позволил Тео распоряжаться пирсом как своим. Это было бесценным даром для Тео, который по вечерам открывал собственный бар, буквально сутками ловил рыбу и спал в своей лодке. Тео относился к тем редким людям, которые, казалось, никогда не стареют. Это, однако, не означало, что каждый прожитый год не сказывался на нем. Он просто не желал стареть, отчего его присутствие в доме становилось забавным. Иногда.
Когда Джек приблизился к Тео, тот поливал палубу лодки из шланга.
– Поймал что‑нибудь? – справился Джек.
– Ни хрена, – ответил Тео, продолжая чистку.
– Как говорят, рыбная ловля еще не означает...
Тео повернул шланг в сторону Джека и хорошенько промочил его костюм.
– ...наличие улова, – закончил фразу Джек. Он промок до костей, но не показывал вида и просто обтер лицо.
– Знаешь, Свайтек, иногда из тебя так и прет...
– Мудрость?
– Да. Это как раз то, что я собирался сказать. Мудрость.
Похоже, что нужно быть настоящим гением, чтобы говорить колкости бывшему каторжнику, который к тому же держит в руках шланг.
Джек стряхивал воду со своего светлого, в полоску, костюма.
Тео спустился из лодки, улыбнулся и обнял Джека по‑медвежьи, с такой силой, что тот повис в воздухе. Тео, высокий, как первостатейный баскетболист, обладал мышцами бокового защитника футбольной команды.
Джек удивленно отпрянул назад.
– Это еще за что?
– Поздравляю с годовщиной, дружище.
Джек не мог понять, откуда Тео узнал о первой годовщине развода, но потом решил, что, наверное, невзначай упомянул об этом.
– Едва ли в данном случае есть повод для поздравлений.
– Да брось ты. Не обиделся, что я тебя слегка обрызгал?
– Ты вообще‑то какую именно годовщину имеешь в виду? – спросил Джек.
– А ты какую?
– Сегодня исполняется ровно год с тех пор, как мы разошлись с Синди.
– Синди? Кому, к черту, нужна эта Синди? Я имел в виду нас.
– Нас?
– Да. Десять лет назад на этой неделе мы с тобой впервые встретились. Помнишь?
Джек на мгновение задумался.
– Да ну?
– Ты не щадишь моих чувств. Я помню обо всем, что тогда происходило. Это было утром в пятницу. Приходит охранник и выводит меня из камеры, говорит, что мне дано свидание с моим новым, назначенным судом адвокатом из Института Свободы. Конечно, я сижу в камере смертников. Делать мне совершенно нечего, кроме как размышлять: «Тео, что бы ты предпочел для своего последнего обеда из каменных крабов – горчичный соус или топленое масло?» И вот я подскакиваю при одной мысли о том, что у меня будет новый защитник. И я иду, а ты сидишь там, по другую сторону стекла.
– Что ты подумал, когда увидел меня?
– Честно?
– Честно.
– Типичный белый выпускник «Лиги плюща» с комплексом вины за страдающих в неволе чернокожих людей.
– Ну и ну. А я‑то все это время считал, что произвел на тебя совсем плохое первое впечатление.
Тео прищурился, как бы приглядываясь к Джеку получше.
– Помнишь первые слова, которые я сказал тебе?
– Что‑нибудь вроде: «Получил деньги, пижон?»
– Нет, хитрая задница. Я посмотрел тебе прямо в глаза и сообщил: «Джек, есть нечто такое, что ты должен знать с самого начала: я ни в чем не виновен».
– Да, это я помню.
– А помнишь, что сказал ты?
– Нет.
– Ты сказал: «Мистер Найт – ты тогда называл меня мистером Найтом, – есть нечто такое, что вы должны знать с самого начала: я полагаю, что вы большой, жирный, трахнутый лжец».
– Я в самом деле так сказал?
– О да! Цитирую точно.
– Ух ты! Ты, наверное, подумал, что я настоящий осел.
– Я до сих пор придерживаюсь того же мнения.
– Спасибо.
Тео улыбнулся, Джек схватил его за плечи и крепко поцеловал в щеку.
– Поздравляю с годовщиной, настоящий осел.
Джек засмеялся. «Тео со своими поцелуями». Освобождение в последнюю минуту из камеры смертников, где ты сидел, будучи невиновным, может заставить тебя обнимать всех подряд до конца жизни. Но это могло бы произвести и иной эффект. Все зависит от человека.
– Возьми‑ка этот холодильник, а?
Джек взял переносной холодильник за ручки, а Тео собрал удилища и другие снасти. Когда мужчины шли через полянку к подъездной дорожке, в холодильнике позвякивали пустые бутылки. Тео открыл багажник. Джек положил в него холодильник, потом помог Тео развинтить удилища и погрузить их на багажник на крыше автомобиля.
– Еще что‑нибудь? – спросил он.
– Да. Я нуждаюсь в услуге. Очень большой услуге.
– В какой?
– Ты читал сообщение в рубрике «Местные новости», появившиеся несколько дней назад? Про богатую женщину, которую застрелили прямо в голову, когда она остановилась на красном свете светофора, перед тем как выехать на скоростную дорогу?
– Наверное, я не заметил сообщения. Очень долго пришлось работать в суде. И многие новости я пропустил.
Тео открыл дверцу автомобиля, взял что‑то с консоли и подал Джеку. Это была газетная вырезка.
– Почитай.
Там было всего несколько фраз и фотография жертвы. Джек все это быстро прочитал.
– Печальный случай.
– Это все, что можешь сказать?
– случай. Что мне еще сказать?
– Ты мог бы посмотреть на ее фотографию и сказать, черт возьми, что это самая красивая женщина, которую ты когда‑либо видел.
– О'кей, она красива. Значит ли это, что я должен еще сильнее опечалиться?
– Да, мистер Политически Корректный, происшествие от этого на самом деле становится более печальным. Она как раз такова, какой хочется быть каждой женщине. Молодая, богатая, красивая. А теперь она мертва. Печальнее и быть ничего не может.
– Тео, к чему ты клонишь, затеяв этот разговор?
– Ты прочитал, сколько она стоит?
– Да, где‑то около... ну, там говорится. Тео взял вырезку и показал на цифру.
– Сорок шесть миллионов. Джек прочитал статью снова.
– Это целая куча денег.
– Точно. Ну а теперь вопрос на засыпку. Я хочу, чтобы ты попытался угадать: когда в последний раз детка, которая стоит сорок шесть миллионов, заходила в мой бар собственной персоной?
– Ты видел ее в «Спаркис»?
– Около двух с половиной недель назад.
– Что ей там было нужно?
– Она разговаривала с наемным убийцей.
– Что?
– Ты слышал, что я сказал.
– То есть она встречалась там с человеком, который совершает убийства за деньги? Ты уверен, что это была она? – Джек задумчиво почесывал затылок.
– Думаешь, я способен забыть такое лицо? – Тео еще раз показал Джеку фотографию.
– Итак, она разговаривает с наемным убийцей, и через две недели ее убивают, – резюмировал Джек.
– Правильно, – согласился Тео.
– Что ты думаешь обо всем этом?
– Все это дурно пахнет.
– Верно, – подтвердил Джек. – Но что ты от меня‑то хочешь?
– Есть письмо, о котором я хотел бы тебя спросить. Письмо от адвоката убитой женщины.
– Оно у тебя?
– Нет. Я видел его.
– Каким образом?
– Это не важно. Скажем так: я в данном случае выступаю в качестве посредника.
– Поточнее: посредником между кем?
Тео взял с приборной панели своей машины пачку ментоловых сигарет и закурил.
– Между тобой и... ну, ты знаешь.
– И наемным убийцей? Не пойдет.
– Послушай меня внимательно. Все письмо состоит из двух предложений. В нем ему предлагают прийти в понедельник в адвокатскую контору «Вивиен Грассо» на важную встречу по поводу смерти Салли Феннинг.
– Так ты хочешь, чтобы я посоветовал наемному убийце, стоит ли идти на эту встречу?
– Нет, я хочу, чтобы ты пошел вместе с ним.
Джек закашлялся так, словно от того, что он услышал, у него запершило в горле.
– Почему ты думаешь, что это хоть как‑то может меня заинтересовать?
– Потому что я прошу тебя об этом.
– И почему же ты просишь?
Тео сделал затяжку и заговорил, выпуская струйки дыма.
– Потому что, по‑моему, этот парень здорово влип.
– Он что, твой друг?
– Никакой он мне не друг.
– Тогда объясни мне: по какой такой важной причине я должен идти в контору другого адвоката и представлять интересы наемного убийцы?
– Прежде всего потому, что, кроме меня и, может быть, нескольких головорезов отсюда и до Лас‑Вегаса, никто больше не знает, что он наемный убийца.
– Поведай мне еще какую‑нибудь причину.
– Потому что ты мой приятель.
– Хм.
– Потому что ты постоянно делал ставку на окупаемость моего освобождения из камеры смертников, а я никогда не просил у тебя ничего взамен.
– О'кей. Вот мы и дошли до этого. Но сообщи мне еще какую‑нибудь причину.
Тео опустил глаза, словно ему не хотелось говорить об этом. Потом наконец посмотрел прямо на Джека и спокойным, серьезным тоном произнес:
– Потому что это мой брат. Лицо Джека стало серьезным.
– Ну так ты встретишься с ним?
Джек ответил не сразу. Но в том, каков будет его ответ, сомневаться не приходилось.
– Конечно. Ради тебя я встречусь с ним.

4

Первым впечатлением Джека от встречи было то, что брат очень похож на Тео. На Тео, попавшего в неприятное положение.
Джек встретился с Татумом, братом Тео, в хорошо освещенном солнцем внутреннем дворе публичной библиотеки, располагавшейся в деловом центре города. Одет Татум был полуофициально – в спортивный пиджак без галстука, словно Тео просил его выглядеть респектабельно. Пиджак, казалось, слегка жал ему в плечах – обычная проблема для мускулистых мужчин, которые покупают готовые предметы одежды. Было время ленча, и вокруг них за столиками под зонтами, дававшими тень, сидело множество людей. Одни из них читали, другие разговаривали во время общей трапезы. Кое‑кто разгонял надоедливых голубей. Столы стояли довольно далеко один от другого, и услышать, о чем говорили за соседним столом, было невозможно. Обстановка не слишком соответствовала обычной встрече адвоката с нормальным клиентом. Джека это не беспокоило. Вместе с тем он сделал то, что ему подсказывал инстинкт, и устроил встречу не в тиши своего кабинета, а в общественном месте с многочисленными потенциальными свидетелями. Так, на всякий случай.
– Рад видеть тебя опять, Мак.
– Джек, – поправил его Джек, пожимая руку.
– Извини.
«Вот что нужно миру, – думал Джек. – Гангстер, который не может отличить Джека от Мака».
Они сидели на противоположных концах стола. Джек пришел рано и уже покончил с куриным салатом на американской агаве. Официанты столы не обслуживали, и Джек сказал, что подождет, пока Татум отстоит в очереди и получит свое блюдо, но тот отказался, желая поскорее начать разговор.
– Сколько лет прошло? – спросил Татум. – Десять?
– Восемь со времени освобождения Тео из тюрьмы.
– Надо думать, Тео рассказал вам о том, чем я занимался все эти годы.
– Вероятно, больше, чем вам того хотелось бы.
– И вы отнеслись к этому спокойно?
– Скажу так. Я пришел сюда, потому что Тео попросил меня о любезности.
– Но вы мой адвокат, верно? И все, о чем мы будем говорить, будет...
– Информация, защищенная привилегией. Да.
– Вы будете есть вон те маринованные штучки? – Татум показывал на тарелку Джека.
– Пожалуйста.
Татум схватил огурец, откусил кончик и, разговаривая, размахивал огрызком, как дополнительным пальцем.
– Так вот, Тео сообщил вам, что я больше не занимаюсь этими делами по найму, правильно?
– Насколько ему известно, вы не занимались этими делами в течение последних трех лет.
– Это правда, – подтвердил Татум, произнося слово «правда» как «павда».
– И это вас слегка успокаивает. Так? Послушайте. Мои обычные клиенты отнюдь не монашенки. Я даже защищал клиентов, которые, подобно вам, убивали за деньги. Я вам не судья. Я просто оказываю услугу другу.
– Тео говорит, что вы хороший адвокат.
– Достаточно хороший для того, чтобы избавить невиновного человека от смертной казни.
– Это не так просто сделать, как кажется. Особенно когда все думают, что этот человек виновен.
– Все, кроме его адвоката.
– И его брата, – добавил Татум.
– И его брата, – подтвердил Джек.
– Вы были там и открыто боролись за него.
– Я был единственным, кто боролся за него.
– Может быть, таким способом он хочет отблагодарить вас. У вас есть тридцать минут.
Татум сунул в рот остаток огурца.
– С чего начинать?
– Начнем с Салли Феннинг. Каким образом вы оказались связанным с ней?
– Вы будете доедать свою жареную картошку? – Татум показал на тарелку Джека.
– Можете заняться ею.
Татум заговорил, набив рот картофелем.
– Она явилась ко мне.
– Как гром среди ясного неба?
– Совершенно точно.
– Она должна была каким‑то образом узнать номер вашего телефона. Как она это сделала – нашла ваше имя на «Желтых страницах» в рубрике «Те, кто решает проблемы»?
– Не знаю, как она нашла меня.
– Перестаньте вешать мне лапшу на уши, иначе ваши дармовые тридцать минут закончатся.
Татум искал салфетку, чтобы вытереть жирные пальцы, но потом просто облизнул их один за другим.
– Друг одного друга связал нас.
– Что за друг?
Татум откинулся назад и положил ногу на ногу. Джек почувствовал, что сейчас он отойдет от темы.
– Не знаю, насколько вы знакомы с этой женщиной, но в прошлом у нее были проблемы.
– Вы хотите сказать, что она имела проблемы с законом?
– Нет, не с законом. Проблемы эмоциональные. Она подверглась нападению или что‑то в этом роде. Точно мне неизвестно. Но она нанимала время от времени телохранителя, когда по какой‑либо причине испытывала страх. Как бы там ни было, ее телохранитель знал меня.
– Он общался с вами?
– Нет, мы однажды вечером вместе играли в пул.
– И что он сказал?
– Он сказал: «У меня есть клиентка, которая хочет связаться с тобой. Могу я дать ей номер твоего телефона?» На что я ответил: «Конечно».
– Что вы подумали обо всем этом?
– Возможно, она хотела, чтобы я выбил из кого‑нибудь все дерьмо.
– Кажется, вы сказали, что больше не занимаетесь подобными делами по найму.
– Я больше не убиваю. Отправить же человека в больницу – это другое дело.
– Вы готовы наносить тяжкие телесные повреждения, но не доводите дело до убийства. Так?
– Что‑то вроде этого. Честно говоря, дело больше в деньгах.
– Я не совсем понимаю вас.
– Это крутой бизнес в Майами. Сейчас тут колумбийцы, русские, ямайцы, арабы, израильтяне, кубинцы, итальянцы, никарагуанцы – всякой твари по паре, а его брат готов делать дела за какие‑то пятьсот долларов. Разве на эти деньги можно прожить?
– Вступить в профсоюз?
– По‑вашему, это шутка? Это бизнес, приятель, и теперь это такой же бизнес, как и любой другой. Приходится специализироваться на чем‑то. Так или иначе, я превратился в парня, который знает, как причинить сильную боль, в того, кто получает результат, не убивая гуся, несущего золотые яйца. Это настоящая профессия. И она приносит вполне приличный реальный доход.
– Так что вы специалист по вытряхиванию.
– Нет, я работаю в сфере искусства.
– Какого искусства? Разукрашивания физиономий? Татум подался вперед, поставив локти на стол.
– Искусства убеждения.
Его взгляд стал более напряженным, словно он хотел продемонстрировать Джеку, как убедительны его слова. Джек этот взгляд выдержал.
– Итак, Салли Феннинг хотела воспользоваться вашей силой убеждения?
Татум снова откинулся на спинку стула, несколько разрядив атмосферу.
– Сначала я подумал то же самое.
– И пошли на встречу с ней?
– Да. Я сказал ей, что мы можем встретиться в «Спаркис».
– Почему именно там?
– Я всегда провожу встречи в общественных местах. Там ты защищен от неожиданностей.
– Но почему именно бар Тео?
– Он мой брат. Ему очень не нравится то, как я зарабатываю себе на жизнь. Иногда Тео даже угрожает вышвырнуть мою задницу из своего бара. Но, отправляясь в бар Тео, я уверен в одном: никакой дотошный бармен не сунет нос вдела, которые я там веду. Тео не хочет и слышать о чем‑либо подобном. В другом баре я не могу чувствовать себя так же уверенно, как в этом.
– О'кей. Вы пришли в бар Тео. Что потом?
– Она хотела нанять меня.
– Нанять для чего?
– Я полагал, для того, чтобы я обработал какого‑нибудь парня.
– Но она хотела чего‑то другого?
– Да. Она желала чьей‑то смерти.
– Чьей?
Татум усмехнулся про себя.
– Вот тут‑то и начинаются... странности.
– Что вы имеете в виду?
– Она хотела, чтобы я застрелил ее.
Джек помедлил. Он слышал много необычных историй, но эта выходила за всякие рамки.
– Вы сочли это необычным предложением?
– Неслыханным его не назовешь, но оно было странным.
– Зачем кому‑то нанимать киллера, чтобы покончить с собой? Почему не пойти домой и не сунуть голову в газовую духовку?
– Шутить изволите? У людей на все есть причины. Один мой приятель замочил мужика, который потерял большие деньги на фондовой бирже. Миллионы. Жить он больше не желал, но не хотел, чтобы его жена и дети сочли его трусом. Поэтому он нанял убийцу, чтобы тот застрелил его как бы в дорожной перестрелке. Дело было сделано шикарно. Вы бы только почитали некролог, – продолжал Татум, посмеиваясь. – Он был в основном о том, как ушедший в иной мир бедный Джон любил жизнь.
– Это как раз то, что беспокоило Салли? Что об этом подумают другие люди?
– Не знаю.
– И вы застрелили ее? Татум отвернулся и засмеялся. Джек повторил:
– И вы застрелили ее?
Улыбка постепенно сошла с лица Татума.
– Нет.
– Почему «нет»?
– Потому что, как я уже сказал вам, я этим больше не занимаюсь.
– Вы сказали ей то же самое?
– Я много чего наговорил ей. В основном о том, что она совершает глупость, что она сногсшибательная женщина при больших деньгах. Я ей говорю: «Вы с ума сошли. Обратитесь за помощью, мадам. Это не все равно, что перекрасить волосы или даже увеличить размер грудей. Обратного пути не будет. Вы понимаете, что я имею в виду?»
– Значит, на этом вы и закончили? Она попросила вас застрелить ее, а вы ответили отказом?
– Именно так.
– Не спрашивала ли она у вас имена ваших друзей, которые согласились бы взяться за это дело?
– Нет. Но я не называю имен просто так. – Татум, казалось, боялся сказать лишнее. – Потому что у меня больше нет таких друзей.
– Расскажите мне о письме, полученном вами от адвоката Салли.
– Сказать почти нечего. В письме просто говорится, чтобы я пришел в контору на важную встречу по поводу смерти Салли Феннинг.
– Можно мне взглянуть на него?
– Конечно. Вот оно. – Татум вынул письмо из внутреннего кармана пиджака и дал Джеку. Тот быстро просмотрел его.
– Кларенс Найт – ваше настоящее имя?
– Да. Но я не совсем понимаю, как она его узнала.
– Надо полагать, свое настоящее имя Салли вы не назвали.
– Нет. Только Татум, свое прозвище.
– Как у Татума О'Нила, да?
– Пошел он на хрен, этот Татум О'Нил. На какой планете вы, белые люди, живете? Джек Татум, самый подлый и самый худший футболист...
– Да. Не важно, – сказал Джек. – Итак, Салли каким‑то образом узнала ваше настоящее имя и сообщила его своему адвокату.
– Как я уже говорил, нас свел ее телохранитель, так что это он мог сказать Салли мое настоящее имя. И это еще одно доказательство того, что я эту женщину не убивал. Думаете, мой приятель сообщил бы ей мое настоящее имя или я назвал бы ей мое настоящее прозвище, если бы собирался совершить убийство? Я назвал бы ей других имен с три короба.
– При обычном убийстве – да. Но может быть, вам нет смысла слишком осторожничать, сообщая налево и направо вымышленные имена, когда лицо, нанимающее вас, собирается умереть в результате убийства?
Татум как‑то особенно улыбнулся.
– Вы очень умный человек, Свайтек.
– Вивиен Грассо, – прочитал Джек имя адвоката в верхней части письма.
– Вы ее знаете?
– Отчасти. Она очень поддерживала моего отца, когда он баллотировался на должность губернатора. Потому я думаю, что это письмо как‑то связано с управлением имуществом Салли.
– Какое отношение это имеет ко мне?
– Вы ее спросили об этом?
– Я надеялся, что об этом спросите ее вы, как мой адвокат.
Джек положил письмо на стол.
– Я обещал Тео встретиться с вами. Я не говорил о том, что пойду дальше этого.
– Я готов заплатить вам.
– Дело не в деньгах.
– В чем же еще? Я вам не нравлюсь?
– Это не любовная встреча. И совсем не нужно, чтобы вы мне нравились.
– Не думаете ли вы, что вы, как Перри Мейсон, занимаетесь только делами невиновных? Так вот, послушайте, что я вам скажу. Если кто‑нибудь пытается пришить убийство этой женщины мне, знайте: я невиновен. Так что вы скажете, Перри? Беретесь вы за это дело?
– Это не так легко. Я сейчас очень занят.
– Это блюдо будет куда пикантнее, чем те, которые доставались вам до сих пор.
– Вы будете поражены.
– Правильно. Взгляните на это фото. – Татум передал Джеку ту же самую газетную вырезку, которую показывал ему Тео.
Джек взял ее молча.
– Вот вам шикарная двадцатидевятилетняя женщина. Она только что отхватила сорок шесть миллионов у старого придурка, своего мужа, за которым была замужем всего полтора года. И первым делом она ищет кого‑нибудь, кто вышиб бы из нее мозги. Вы не хотели бы узнать, что за всем этим кроется?
Джек внимательно всмотрелся в глаза Салли, ища в них признаки тревожащих ее проблем. Женщина на фотографии смотрела прямо на него.
– Не хочется, Джек?
– Вообще‑то что‑то привлекательное в этом есть.
– Скажите мне хотя бы: встретились бы вы с этим адвокатом, занимающимся наследственными делами, если бы были на моем месте?
– Только со своим адвокатом.
– Тогда пойдемте со мной. Самая большая угроза состоит для меня в том, что вы выпишете три счета за один час.
– Если бы дело было только в деньгах, то сейчас ко мне стояла бы в очередь толпа народа.
Татум наклонился над столом, почти прильнув к нему.
– Позвольте мне выложить все как есть. Да, я пришил несколько человек. Все это в прошлом. Поверьте, мир ничего не потерял оттого, что я убрал какого‑то мерзавца. Я никогда не убивал никого, похожего на эту женщину, то есть на Салли Феннинг.
Джек строго посмотрел на него.
– Ну, ну, – нахмурился Татум. – Кажется, что кто‑то хочет трахнуть меня. Конечно, за свою жизнь я натворил кое‑что дерьмовое. Но на этот раз, черт побери, я совершенно чист. Для такого настоящего защитника по уголовным делам, как вы, это дело должно оказаться весьма интересным. Так ведь?
Джек чуть не улыбнулся. Парень был близок к истине.
– Возможно.
– Так вы со мной?
– Я подумаю об этом.
Джек протянул письмо Татуму, но тот поднял руки, отказываясь взять его.
– Оставьте у себя. Оно вам, возможно, пригодится. Джек сложил письмо и положил его в карман.
– Возможно.

5

Вечером в пятницу Джек вернулся в свою среднюю школу. Старшеклассники школы из команды «Кавалеры Корал‑Гейбл Хай» сражались с командой «Майами Лейке» на футбольном поле, и ему показалось забавным взять на этот матч своего «Младшего брата» поболеть за свою альма‑матер. Джек принимал участие в местном отделении американского проекта «Старшие братья и Старшие сестры», и ему больше всего нравилось водить Нейта туда, куда его никогда не водила мать, в частности на многочисленные футбольные матчи. Это было благородным делом по отношению к матери‑одиночке, пытающейся самостоятельно воспитывать мальчика. Именно поэтому он и предлагал в таких случаях свои услуги. Нейт оказался интересным ребенком, и Джек с удовольствием участвовал в подобных походах.
Сегодня, однако, у Джека были еще и собственные планы.
Как правило, на такие мероприятия собиралось много народу. Джек и Нейт шли в общем потоке возбужденных болельщиков, направлявшихся через турникеты в главных воротах. По футбольному полю маршировал оркестр, играя знакомую боевую песнь школы. Основные трибуны быстро наполнялись, а над дальним концом поля светилось табло, отсчитывающее время, которое оставалось до первого удара. Мимо Джека и Нейта внезапно длинной змейкой пробежали футболисты. Они уже разогрелись перед игрой и теперь с криками возвращались в раздевалку, чтобы получить последние наставления своего тренера.
Прошло почти двадцать лет с тех пор, как Джек играл в футбол за университетскую команду, и теперь ему не верилось, что когда‑то он выглядел таким же молодым в своей серо‑малиновой форме.
– А когда вы играли, тоже носили шлемы? – спросил Нейт. Ему было восемь лет, и порой он заставлял Джека ощущать себя восьмидесятилетним.
– Не всегда, – ответил Джек. – Что многое объясняет.
– Например, что?
– Ничего. – Джек, приближаясь к трибунам, взял мальчика за руку.
– Почему вы всегда так говорите?
– Что говорю?
– Каждый раз, когда я спрашиваю, что вы имеете в виду, вы отвечаете «ничего».
– Так я поступаю не всегда.
– Ага, и моя мама говорит, что вы всегда так отвечаете.
– О, она в самом деле так говорит?
– Мама думает, будто вы боитесь показать людям то, что у вас сейчас творится в голове.
– Она прямо так и сказала?
– Разве я мог бы сочинить это сам?
Джек улыбнулся, хотя его беспокоило то, что мать Нейта воспринимает его как человека, который воздвигает эмоциональные барьеры. Странно, но его бывшая жена обычно говорила то же самое.
– Не хочу подпускать посторонних к тому, что творится в моей голове, да? Что это означает?
– Ничего, – схитрил Нейт.
– Ну и умник же ты.
Это был шестой матч сезона, команда пока шла без поражений, и Джек чувствовал возбуждение трибун. Они с Нейтом немного опоздали, и лучшие места им не достались, но Джек и не спешил садиться. Он стоял позади дешевых мест у входа на пятидесятиярдовую линию и наблюдал за проходящими мимо болельщиками. Места в этой секции обычно занимали родители игроков, а защитником у «кавалеров» был Джастин Грассо. Его мать, Вивиен Грассо, не пропускала ни одной игры.
Джек собирался навестить Вивиен до конца недели, но задержался из‑за арбитражного процесса в Орландо. В своем письме Татуму Найту Вивиен назначала загадочную встречу на вторую половину дня в понедельник. Джек рассчитывал «случайно» столкнуться с ней на стадионе, выяснить, в чем дело, и уж потом решить, стоит ли это дело того, чтобы испытать неприятности, защищая интересы такого агрессивного типа, как Татум. Джек не был чрезмерно привередлив, но последняя неделя выдалась такая, что если бы не клиенты, судьи и адвокаты противоположной стороны, то адвокатская практика могла бы стать совсем неплохим способом зарабатывать на жизнь.
– Пойдемте, – позвал Нейт.
– Минуточку, – ответил Джек. В их сторону шла Вивиен, и Джек не упускал ее из поля зрения, пока она пробиралась сквозь толпу. Он не видел Вивиен с прощальной вечеринки у своего отца, когда тот уходил с поста губернатора, но выглядела она все так же: худощавая, спортивного вида женщина, почти не пользующаяся косметикой. Казалось, Вивиен только что пробежала двадцать пять миль, приняла душ и поспешила посмотреть, как ее сын будет разносить в пух и прах своих гостей‑противников. Никто не удивлялся, от кого лучший игрок «Гейбл Хай» унаследовал свои бойцовские навыки.
– Джек Свайтек, – улыбнулась Вивиен. – Как ваш старик?
– Чувствует себя прекрасно. Думаю, в этом месяце он занимается рыбной ловлей в Северной Каролине.
– Какой лодырь. Нам нужно вытащить его из отставки и заставить баллотироваться в сенаторы. Конечно, если его сын сам не заинтересовался политикой.
– Мои интересы ограничиваются голосованием. Но и само голосование ограничено избранием моих ближайших родственников.
Вивиен засмеялась. Джек собирался познакомить ее с Нейтом, но мальчик уже полностью погрузился в беседу о Гарри Потере с десятилетним сыном Вивиен. Это было как раз то отвлечение внимания, на которое и рассчитывал Джек.
– Вот интересно, как это мы здесь столкнулись, – слукавил Джек. – Кстати, я собирался встретиться с вами.
– По какому поводу?
– Это ситуация типа «друг моего друга». Парень по имени Кларенс Найт.
Она, казалось, делала усилие, чтобы вспомнить, о ком идет речь, потом вспомнила.
– О да! Один из наследников Салли Феннинг.
– Наследников? – удивился Джек.
– Я послала ему письмо с приглашением на оглашение завещания. Вы придете с ним?
– Пока не знаю.
– Оспаривание завещания – это не ваша сфера деятельности. Не так ли?
– Будет оспаривание?
– Я сомневаюсь, хотя могло бы быть, как мне кажется. Но пока никто не делал никаких заявлений.
– Так вы советуете мне заняться этим делом?
– Забудьте о том, что я вам сказала, – ответила Вивиен с улыбкой. – Это всего‑навсего адвокатский цинизм. Всегда, когда на кону оказываются большие деньги, жди борьбы наследников между собой.
– Вы уверены, что Татум Найт – наследник? В этот момент Нейт возбужденно заговорил:
– Пойдемте, Джек, ну пойдемте же! Иначе мы пропустим первый удар.
– Минуточку, дружок.
– Мальчик прав, – заметила Вивиен. – Так мы пропустим первый удар. Приходите в мою контору утром в понедельник. Поговорим. И передайте от меня привет своему папочке, – добавила она, уходя.
– Обязательно. Удачи вам сегодня вечером.
– Вперед, «кавалеры»!
Джек видел, как Вивиен с младшим сыном исчезли в толпе. Нескончаемый поток зрителей шел мимо Джека к своим местам. Нейт тащил Джека за руку.
– Эй, там, наверху! – настойчиво кричал Нейт. – Ну, теперь‑то мы можем пойти посмотреть игру?
Татум Найт – наследник? Эта мысль все время будоражила Джека.
– Почему у вас такой глупый вид?
– Глупый вид?
– Вы выглядите так, словно наступили на рвотную массу летучей мыши.
– Возможно, именно это только что и случилось.
– Вот зараза! В самом деле?
– Нет, я не наступил.
– Но что же вы имели в виду?
– Ничего.
– Ничего, ничего, ничего. Вы опять это сказали!
– Да, сказал, – улыбнулся Джек. – Пошли смотреть футбол. – Он обнял Нейта и повел его на дешевые места.

6

Келси знакомилась с Салли Феннинг.
Келси Крейвен работала на Джека Свайтека. Ее последним заданием было собрать информацию, которая относилась к двум трагедиям, ознаменовавшим жизнь Салли: ее бессмысленному убийству на перекрестке и убийству ее дочери за пять лет до этого. Келси не была профессиональным следователем, а лишь собирала все сведения, которые когда‑либо публиковались в основном в Интернете, – такие, как газетные статьи и даже старый сайт в Паутине, посвященной поискам убийцы дочери Салли.
Это не была полная занятость, а работа, занимавшая несколько часов в неделю, которые она могла посвятить Джеку. К тому же Келси была матерью Нейта и студенткой третьего курса факультета права университета Майами. Право было второй профессией Келси. Она избрала ее после развода с человеком, убедившим ее в том, что балерина слишком глупа для изучения права. До этого в течение двух лет Келси была профессиональной танцовщицей, пока не получила травму ноги, после чего вышла замуж и родила Нейта. С того дня, как он стал самостоятельно ходить, стало ясно, что балериной Келси никогда не станет, но, верная своей мечте, она открыла собственную студию, чтобы разделить эту мечту с детьми, в основном маленькими девочками. Келси все еще преподавала искусство танца, но студией уже не владела, ибо ей пришлось продать ее, чтобы иметь возможность платить за учебу на факультете права. Келси немного подрабатывала как служащая адвокатской конторы, занимаясь исследованиями правового характера и составлением документов для Свайтека и прокурора. Иногда Свайтек поручал ей сбор данных – таких, как по делу Салли Феннинг. Задание не требовало слишком большого интеллектуального напряжения, но оказалось одним из наиболее интересных.
И уж конечно, это было единственное задание, которое вызвало у нее слезы.
Зазвонил дверной звонок. Келси отложила в сторону свои записи и газетные вырезки, встала из‑за стола и направилась к входной двери. Через дверной глазок она увидела Джека с Нейтом. Мальчик крепко спал, положив голову на плечо Джеку. Открыв дверь, Келси впустила Джека и прошептала:
– Несите его прямо в спальню.
Джек пронес Нейта через гостиную. Келси следовала за ними. Потом обогнала их, вошла в спальню, отрегулировала свет так, что можно было видеть лишь очертания предметов, и отвернула одеяло. Джек положил мальчика на кровать и шепнул:
– Извините, что мы так задержались.
– Ничего. Завтра ему в школу не идти. Уверена, что он получил большое удовольствие.
– Сногсшибательное.
– Спасибо, что взяли его.
– Пожалуйста.
Их взгляды встретились и не отрывались друг от друга, словно никто из них не знал, как сказать «спокойной ночи», когда оба оказались в спальне, а безумный Нейт не крутился под ногами. Наконец Джек сказал:
– Ну, я, пожалуй, пойду.
– Вы не могли бы задержаться хотя бы на минутку?
– О да, думаю, что...
– Я нашла кое‑что интересное по Салли Феннинг. Мы могли бы посмотреть это за чашкой кофе.
– Звучит неплохо.
– Я скоро вернусь.
Джек направился на кухню. Келси пыталась надеть на Нейта пижамку, не будя его, но это было безнадежное дело. Как бы осторожно вы ни пытались стянуть со спящего ребенка тенниску, она все равно потянет за собой его голову.
– Мамуля, перестань.
– Дай я тебе помогу.
– Нет, нет. Я уже большой мальчик и могу сделать это сам.
– Хорошо, снимай сам.
– Мне нужно остаться одному.
Нейт капризничал. Он явно переутомился. Келси дала ему пижамку.
– Возьми ее с собой в ванную комнату. А раз уж проснулся, не забудь почистить зубы.
Он недовольно заворчал и пошел в ванную. Келси незаметно улыбнулась, хотя ей было слегка не по себе. Подумать только: ее сын так повзрослел, что уже стеснялся одеваться при матери. Вернулся Нейт через тридцать секунд в пижамке, надетой задом наперед.
– Спокойной ночи, мам, – сказал он, забираясь в кроватку.
– А кто меня обнимет и поцелует?
Он подошел к Келси и крепко прижался к ней.
– Ой, ты такой сильный. – Она разомкнула его руки и спросила: – Зубы почищены?
– Да.
– Дай‑ка я посмотрю.
Мальчик крепче сжал губы, словно удивился чему‑то. Эту уловку Келси хорошо знала. Потом Нейт опустил глаза и спросил:
– Ты когда‑нибудь думала о... себе и Джеке?
Келси взяла сына за подбородок и подняла его голову.
– О себе и Джеке – что?
– Ты знаешь. Ты считаешь его красивым?
– Да. Джек недурен собой.
– Он славный, правда?
– Очень.
– Он тебе нравится?
– Да, – осторожно ответила Келси, понимая, куда клонит мальчик. – Но между нами никогда не будет никаких романов.
– Почему не будет?
– Потому что... – Келси не знала, как ответить. Это был вопрос, который она много раз задавала себе. «А почему бы не Джек?» – Потому что он еще хуже тебя в том, что касается умения уходить от темы.
– Я не ухожу от...
– Покажи зубы.
Губы Нейта слегка приоткрылись. Булочки «Орео» выдали его с головой. Келси снова направила сына в ванную.
– Марш туда. И не забудь те, что сбоку.
Нейт поспешно двинулся по коридору. Он был хорошим, послушным мальчиком, единственной отрадой в краткосрочном замужестве Келси. Ее муж, умный и обаятельный профессор, преподавал сравнительное исследование. К сожалению, наиболее охотно он сравнивал половые сношения на стороне.
Возвращаясь из ванной комнаты, Нейт уже почти спал на ходу. Келси уложила его в кровать, а когда вышла из спальни, мальчик уже путешествовал где‑то в своих сновидениях.
Джек оставался на кухне в одиночестве и с удовольствием рассматривал наклеенные на дверцы холодильника и морозильника фотографии. Это было настоящее жизнеописание Нейта, начиная с рождения и до третьего класса, от сосок до бейсбольных рукавиц. На некоторых Нейт был один, но в основном это были его фотографии с мамулей. Они походили друг на друга одинаково большими светло‑карими глазами, одинаковыми улыбками. Взрослея, Нейт все более напоминал мать, и это было хорошо. Всех балерин окружает некая аура красоты, когда они находятся на сцене, а Келси была одна из тех по‑настоящему красивых женщин, которые не превращаются в кожу и кости, когда рассматриваешь их с близкого расстояния.
– Вы видели последнюю, на которой вы сняты вместе с Нейтом?
Джек вздрогнул от неожиданности, услышав голос Келси. Та вошла на кухню и показала на фотографию, приклеенную у самой ручки холодильника. На ней были Нейт, Джек и тигр в натуральную величину.
– Ух ты! Я на самом краю холодильника.
– Более почетного места в этом доме нет.
– Это все равно что вывешивать портрет звезды на бульваре Голливуд.
– Ну ладно, не будем горячиться. Это всего лишь клейкая лента и магниты. Сегодня Джек Свайтек, завтра Дерек Джетер. Вы понимаете, о чем я?
– Ему восемь лет, – улыбнулся Джек.
– Да, восемь, – с удовольствием согласилась Келси. – Хотите декофеинированного? Я приготовила его перед вашим приходом.
– Да, спасибо.
Джек сел. Она наполнила две чашки на стойке и, поставив их на стол, села напротив, рядом со своим переносным компьютером.
– Сегодня я столкнулся с Вивиен Грассо. Это адвокат, ведущая дело о наследстве Салли, – заговорил Джек, размешивая ложечкой сахар в чашке.
– И?..
– Это она написала то самое письмо Татуму, потому что он упомянут в завещании Салли.
Келси поперхнулась кофе. Джек рассказал ей все о Татуме, поскольку разговоры с ней подпадали под закон о праве адвоката не разглашать информацию, полученную от клиента, хотя Келси была всего лишь клерком в адвокатской конторе.
– Минуточку, – заговорила Келси. – По вашим словам, она наняла этого парня, чтобы он убил ее, а потом внесла его в свое завещание?
– Это то, что мне рассказали.
– И вам это не кажется странным?
– Кажется. Если допустить, что Татум говорит правду.
– Хорошо, предположим, что он говорит правду. Почему в таком случае Салли сделала его своим наследником?
– Это могло быть его гонораром за согласие убить ее, – ответил Джек. – Но расплачиваться таким образом глупо.
– Может, за этим скрывается какая‑то интрига? – предположила Келси.
– Что вы имеете в виду?
– На самом деле он вовсе не наследник. Вивиен Грассо только говорит, что это так. Возможно, она думает, что Татум убил Салли, и хочет заманить его в свою контору и допросить с пристрастием.
– По‑моему, Вивиен не способна на это.
– Или, например, Вивиен полагает, что кто‑то в ее конторе – еще один из наследников – нанял Татума убить Салли. Возможно, адвокат просто хочет увидеть реакцию каждого из наследников, когда Татум войдет в контору.
– Мне нравится, как работает ваша мысль, но в данный момент, я думаю, она работает сверхурочно.
Келси открыла банку с булочками. Все булочки «Орео», кроме рассыпчатых, которые любил Нейт, кончились. Джеку пришлось довольствоваться песочными коржиками.
– Так что, по вашему мнению, все‑таки происходит? – спросила Келси, закрывая банку.
– Меня вполне устроит пойти на эту встречу и все выяснить.
– Вас не смущает защита интересов мерзкого наемного убийцы?
– Нет. Но мне не по душе защищать человека, который обманывает меня.
– Значит, вы готовы защищать убийцу, но не лжеца.
– Я этого не говорил.
– Так вы не будете представлять интересы ни убийц, ни лжецов?
– Существует лишь одна категория людей, которых я категорически отказываюсь защищать. Я могу или не могу представлять интересы убийцы. Я могу или не могу представлять интересы лжеца. Но я никогда не соглашусь представлять интересы человека, который врет мне.
– Вы говорите так, словно уже обжигались на этом.
– Не стану отрицать этого.
– В личном или профессиональном плане? – Казалось, Келси хотела поставить вопрос иначе, но, не решившись, добавила: – Извините. Это не мое дело.
– Ничего. Ответ таков: в том и в другом плане.
– Полагаете, Татум врет вам?
– Это как раз та проблема, которую я пытаюсь решить.
– Принимая во внимание все обстоятельства дела, я надеюсь, что вы за него возьметесь.
– Почему?
– Поскольку я не знакома с этой женщиной, вам может показаться глупым, если я скажу, что мне это интересно. Но меня что‑то привлекает в этом деле. Вся жизнь этой женщины – сплошная трагедия.
Джек посмотрел на ее компьютер.
– Это звучит так, словно вы раскопали кое‑что о Салли Феннинг.
– Вы говорили мне, что несколько лет назад на нее было совершено нападение. Но кроме этого, есть еще кое‑что.
– Это все, что мне рассказал Татум.
– Он ничего не сообщил о самом важном. – Келен, перелистав свои записи, обратила его внимание на обстоятельства первого нападения на Салли и на смерть ее дочери. Джек молча слушал, размышляя над тем, почему Татум умолчал об этих деталях. Если, конечно, они были известны ему.
– Это ужасно, – резюмировал Джек.
– Да, ужасно.
– Но это также могло бы объяснить кое‑что, – продолжал размышлять Джек. – Возможно, Салли не могла вынести убийства своего единственного ребенка. Она вышла замуж за какого‑то старого, но богатого человека, полагая, что деньги скрасят ее жизнь. Но это сделало ее еще более несчастной. И Салли наняла киллера, чтобы тот убил ее.
– А это означает, что Татум, возможно, сказал вам правду. Салли на самом деле просила его убить ее.
– Не исключено, что он сказал мне только часть правды. Допускаю, что Салли просила его убить ее и он не отказал ей.
– Да, – отозвалась Келси. – Только мне эта версия почему‑то кажется менее правдоподобной.
– Почему? А если, не дай Бог, что‑нибудь случилось бы с Нейтом, у вас не появилась бы мысль о том, что жизнь после этого потеряла всякий смысл?
– Только не на месте Салли.
– О чем вы?
– Если бы что‑то подобное случилось с моим сыном, я не успокоилась бы до тех пор, пока не поймали бы и не наказали убийцу.
– Вы хотите сказать, что убийцу ребенка Салли так и не поймали?
– Даже не арестовали. Сегодня днем я зашла в полицию, чтобы узнать, нельзя ли получить ее дело из полицейского архива, но у меня ничего не вышло. Его не сдавали в архив. Так что до сих пор, в техническом смысле, следствие еще не закончилось.
– Интересно, – заметил Джек, погруженный в размышления. – Эта женщина пережила трагедию, страшнее которой и быть ничего не может. Ее четырехлетнюю дочь зверски убили в ее собственном доме. Прошло пять лет, она только что наложила лапу на сорок шесть миллионов долларов благодаря своему второму мужу, после чего решила, что жизнь потеряла всякий смысл.
– Если допустить, что Татуму можно верить.
– Очень смелое допущение, – усмехнулся Джек.
– Ну и что же вы намерены предпринять?
– Встречусь с Вивиен Грассо в понедельник. Времени у меня не так много, поэтому я должен сделать единственное, что могу.
– Бросить это дело и двигаться дальше?
– Дальше пути нет. – выпил последний глоток кофе и посмотрел Келен в глаза. – Я собираюсь выяснить, можно ли верить Татуму Найту.

7

Утром в воскресенье Тео Найт первым делом поехал в гимнастический зал Мо в Майами‑Бич. В этом районе существовала устойчивая традиция соревнований по боксу, возникшая еще до того, как молодой и чрезмерно уверенный в себе Кассиус Клей тренировался там и участвовал в боях, надеясь отобрать титул у самого страшного чемпиона в тяжелом весе тех времен Сонни Листона. Гимнастический зал Мо не был рассчитан на знаменитостей. В нем тренировались только любители, которые стали активно посещать занятия по самообороне после террористических актов 11 сентября. Этих серьезных, крутых ребят можно было назвать любителями лишь потому, что у них не было лицензии на участие в боях и они вовсе не собирались оспаривать первенство Мохаммеда Али. Им просто нравилось заниматься, драться один на один, а Мо давал им хорошую подготовку для наиболее важных боев, которые они проводили вне ринга. Любой, кто приходил в гимнастический зал Мо, должен был, как говорится, уметь держать себя в узде и не испытывать страха при виде собственной крови.
Тео нашел себе место у центрального ринга, на котором его брат Татум разделывал под орех какого‑то любителя, видимо, не слышавшего о братьях Найт.
Тео и Татум дрались часто и много: вне ринга, без перчаток, без славы. Тео вряд ли добровольно выбрал для себя судьбу крутого парня, члена хулиганствующих группировок. Но у внебрачных сыновей наркоманки выбор был невелик. Их тетка делала все возможное, чтобы воспитать Тео и его брата, но это было довольно трудно, поскольку она имела еще пятерых собственных детей. Татум постоянно попадал в неприятные истории, а Тео унаследовал репутацию плохого мальчика и множество врагов без всяких для этого оснований. Не то чтобы Тео был святым. Покинув среднюю школу, он уже принимал участие в краже вещей из автомобилей, так, баловался понемножку. По сравнению с Татумом он считался хорошим братом, пока не решил воспользоваться небольшой суммой наличных в продовольственном магазине самообслуживания, после чего оказался в кошмарном сне наяву. В эту неприятность, по мнению людей, скорее должен был попасть Татум, а не Тео. В течение многих лет Тео пытался загнать этот кошмар в самый дальний уголок своего сознания, куда он никогда намеренно не заглядывал. Но, сидя в зале и наблюдая за тем, как его брат сокрушает своего соперника, он почувствовал, как его память возвращается в прошлое. Воспоминания нахлынули на Тео из‑за характерных запахов в заведении Мо и того, что там происходило: бои вокруг него, хулиганские граффити на стенах, повадки отверженных подростков.
В четыре часа утра городские тротуары все еще были горячими. Шла середина июля, а в Майами в течение трех дней подряд не было ни одного послеполуденного дождя, который хоть немного освежил бы воздух. Пятнадцатилетний Тео сидел пассажиром в медленно идущем «шеви». Оконные стекла были опущены, из громкоговорителей, занимавших половину багажника, лились потоки музыки. На Тео была кепка фирмы «Найк» с еще не оторванным ценником, надетая задом наперед. Его мешковатый джемпер типа «Майамская жара» прилип к спине от пота. С толстой золотой цепочки на шее свешивалось украшение, украденное с капота автомобиля «мерседес‑бенц». Таковы были требования к униформе членов банды «Гроув Лорде», включавшей подонков из Коконат‑Гроув под предводительством воровского пахана Лионеля Брауна.
Машина остановилась на светофоре у Флеглер‑стрит, главной магистрали восток – запад, которая шла от деловой части Майами к Эверглейдс. Они только что миновали район Малая Гавана, находившийся за городской чертой, и оказались в захудалой торговой зоне, где приобретали товары люди, искавшие подержанные шины, краденые ювелирные изделия или смачные порнографические клипы. Однако в конце недели здесь всегда было большое скопление народа, а в ранние часы по четвергам улицы были свободными.
– А ну‑ка врежь, – приказал Лионель, сидящий за рулем.
Тео взял полпинты рома, сделал выдох и выпил. Ром обжег ему глотку, сознание затуманилось, и он почувствовал прилив крови к голове. Потом Тео допил бутылку до последней капли.
– Мой человек, – похвалил Лионель. У Тео внезапно закружилась голова.
– Куда мы едем?
– К Шелби.
– Что это такое?
– Что это такое? – Лионель непонятно почему улыбался. – Это будет твой выигрышный билет, мой человек.
Лионель свернул с Флеглер‑стрит вправо. «Шеви» пронесся по переулку и резко остановился в дальнем, темном его конце.
– Серьезно, что это? – настаивал Тео.
– Продовольственный магазин самообслуживания.
– Ты хочешь, чтобы я там купил тебе что‑нибудь?
– Ничего покупать не нужно. Пройди вперед по этому переулку, поверни налево в узкий проезд. «Шелби» открыт круглые сутки. Ты входишь, хватаешь наличные и сматываешься. Я буду ждать тебя здесь.
– Как это я так просто схвачу деньги? А что, если у него там пушка?
Лионель захихикал и потряс головой.
– Тео, ты же мужчина, не будь таким котеночком.
– Я не котеночек.
– Все очень просто. О'кей. Не всегда так легко удается стать членом «Гроув Лорде», а вот у твоего брата Татума есть хватка. Понимаешь, о чем я говорю?
– Нет. Что, к черту, простого в ограблении магазина самообслуживания без оружия?
– Тебе не нужно оружие.
– Чего же ты хочешь от меня? Чтобы я вошел в магазин и сказал «пожалуйста»?
– Там нет никого, кому можно сказать «пожалуйста».
– Сказать что?
Лионель посмотрел на свои большие спортивные часы.
– Сейчас четыре двадцать пять. В «Шелби» всего один продавец, работающий с трех тридцати до пяти тридцати. Каждое утро в четыре тридцать этот продавец выходит в переулок и принимает доставленные товары.
– И он не закрывает на замок входную дверь?
– Иногда закрывает. Иногда забывает. Лионель дал Тео фомку и сказал:
– Возьми это на тот случай, если он не забудет. Тео уставился на фомку.
– Ты хочешь стать членом «Гроув Лорде» или нет?
– Дерьмо, хочу.
– У тебя пять минут на то, чтобы доказать это. После этого я уезжаю с тобой или без тебя.
Их взгляды встретились. Тео дернул дверную ручку и выпрыгнул из машины. Он не был бегуном на большие дистанции, но каких‑то сто ярдов по переулку пробежал быстро. Переулок был узкий и темный. Единственный уличный фонарь горел в самом его конце. Бежал Тео в полную силу, обошел ряд мусорных баков, перепрыгнул через несколько куч мусора. На боковой улице он перешел на спокойный прогулочный шаг и свернул налево к «Шелби». Фомка была у него за поясом, прикрытая длинным черным джемпером.
«Шелби» находился перед автостоянкой, которой пользовались его покупатели и клиенты магазина «Лонромат», к этому времени уже давно закрытого. Тео немного успокоился, увидев, что стоянка пуста. Он шел довольно быстро, но не так, чтобы привлечь к себе внимание. В витринах из толстого стекла на фасаде здания горели неоновые знаки. Мусорная корзина у двери магазина была переполнена, и маленькие пластиковые пакетики устилали дорогу, делая ее похожей на поле одуванчиков. До двери оставалось всего несколько метров, но на их преодоление, казалось, понадобилась целая вечность. Тео заглянул внутрь. Продавца нигде не было видно. Он, видимо, находился у задней двери, как и говорил Лионель. Фомка сильно давила на карман. Тео взялся за дверную ручку. Щелкнул замок, и дверь открылась. У Тео почти помутилось сознание, когда он убедился в том, что продавец забыл закрыть дверь на замок.
«Черт побери!»
Тео вошел внутрь, миновал стеллаж высотой в восемь футов с содовой водой в банках, стеллаж с холодными закусками, многие сотни жевательных резинок и мятных лепешек. Он ступал осторожно, но быстро, не производя ни малейшего шума своими ботинками на резиновой подошве. Дойдя до кассы, Тео остановился. Кассовый аппарат был прямо перед ним. Он прислушался, пытаясь понять, где сейчас находится продавец, но слышалось только легкое жужжание холодильников позади него.
Тео посмотрел на часы. Прошло две минуты. У него оставалось три минуты на то, чтобы схватить деньги и вернуться к Лионелю. Сердце у Тео забилось чаще. Он взмок от пота, а в какой‑то момент вообще лишился способности двигаться. Тео парализовали голоса, которые он слышал: тетка кричала ему, чтобы он быстро смывался оттуда, старший брат Татум орал: «Котенок, Котенок, Котенок!» Больше не раздумывая, Тео перепрыгнул через стойку, вынул из‑за пояса фомку и взломал ею кассовый аппарат. Выдвижной ящик открылся, и Тео полез за деньгами, но ящик был совершенно пуст. «Что за черт?»
– Помогите мне.
Услышав мужской голос, Тео замер на месте. Голос был такой слабый, что Тео даже подумал, не почудилось ли это ему.
– Пожалуйста, кто‑нибудь!
Голос шел из подсобного помещения. Душа Тео ушла в пятки, сознание совершенно затуманилось, ион, повинуясь только инстинкту, перепрыгнул через стойку и стремительно бросился к выходу.
– О Боже, помогите!
Тео замер прямо перед дверью. Лионель должен уехать через каких‑нибудь полторы минуты, но эти жалостливые крики о помощи удерживали Тео, как рыбу на блесне. Судя по голосу, мужчина умирал, а Тео до сих пор никому из умирающих не отказывал в помощи. Он растерялся. Но если это были предсмертные крики, то Тео, это уж точно, отнюдь не хотел стать членом клуба «Гроув Лорде». Он повернулся, побежал обратно к складскому помещению и замер у самого входа.
«Вот это да!»
Продавец лежал на животе, и его грудь тяжело вздымалась с каждым вдохом. Во всю длину помещения, от холодильной камеры до выхода из подсобного помещения, протянулась темно‑малиновая полоса. Ее ширина точно соответствовала ширине тела продавца. Это был след, который он оставлял дюйм за дюймом, перемещаясь на животе и истекая кровью.
Мужчина поднял глаза на Тео и протянул руку. Все его лицо было в крови. Он выглядел немного старше Тео. Это был почти ребенок – возможно, ровесник Татума.
– Помогите мне. – Продавец стонал все тише. Испуганный Тео стоял, не зная, что делать.
Мужчина с трудом выдохнул, и его голова опустилась на пол. Потом мужчина перестал дышать, что еще больше испугало Тео. С ужасом глядя на это, Тео задрожал: он увидел в своих руках маленькую фомку, ту самую, которую вручил ему Лионель. На ней было что‑то такое, чего Тео до сих пор не замечал.
На ней было пятно крови.
– Черт! – тихо воскликнул он и, вновь уступив инстинкту, повернулся, побежал к входной двери, наткнулся на прилавок с закусками, упал на стенд с содовой водой, подвернул лодыжку и покатился от боли по полу.
И наконец услышал это – приближающийся вой сирен.
Повинуясь порыву, Тео собрался с силами, выбежал на улицу и, превозмогая боль в лодыжке, бросился к переулку, хотя понимал, что Лионель оттуда давно уже уехал.
– Тео, дружище!
Это с ринга кричал Татум. Задиристый, как всегда, сегодня он занимался спаррингом с молодым парнем из Латинской Америки, которого вдвое превосходил по весовой категории. Вообще‑то Татум старался не боксировать с соперниками, уступавшими ему в силе, но всегда оставался мистером мачо с объемом талии в двадцать семь дюймов и не упускал случая в гимнастическом зале поставить на место пижона с самыми плохими манерами. Поведение этих опутанных мышцами сопляков чем‑то напоминало надоедливых пуделей, лающих на ротвейлеров. Большая собака когда‑нибудь должна укусить маленькую моську.
Красуясь перед Тео, Татум заработал как мельница, словно играя со своим соперником.
Тео слегка улыбнулся. Не все в брате ему нравилось, но он не мог не любить его. Джек Свайтек, адвокат, назначенный ему судом, спас его от смертной казни за убийство того самого продавца магазина. Но через все жизненные перипетии с ним прошел только один человек. В отношениях двух братьев бывало всякое: и любовь, и размолвки, но один момент вносил в них диссонанс – долг, который Тео никогда не мог вернуть. По крайней мере так думал он сам.
Тео прошел к углу брата и нагнулся над канатами. Легко узнаваемый запах пота и старой кожи ударили ему в нос. Тео слышал, как после каждого удара боксеры издают звуки, напоминающие рычание, чувствовал степень их сосредоточенности. Только интеллектуальные снобы полагают, что бокс – это не состязание умов.
– Ты когда‑нибудь интересовался, почему место, где боксируют, называется рингом, хотя на самом деле это квадрат? – спросил Тео.
Тео умел запутать брата лучше, чем кто‑либо другой, отвлечь какой‑нибудь необычной мыслью, наблюдать, как его избивают. Даже находясь за пределами ринга, Тео видел, что сбил Татума с ритма.
– У тебя есть цирк из трех рингов, – продолжал Тео, настроившись на философский лад. – Есть олимпийские кольца, кольца лука, кольца дыма. Стригущий лишай.
– Заткнись! – попросил Татум.
Невысокий парень становился самоувереннее и крутился вокруг Татума, как комар вокруг электрической лампочки.
– Бриллиантовые кольца, кольца для пальцев ног, кольца на сосках, кольца на мошонке, – не унимался, хихикая, Тео. – И все это окружности.
– Я сказал: заткнииииись!
– И кроме того, существует боксерский ринг. Как это получается, что это кольцо имеет углы?
От быстрого удара в челюсть Татум активизировал свои действия.
– Вот тебе! – сказал он, нанося хук слева, от которого комар полетел в другой конец ринга. – Неси сюда свою задницу, Тео.
– Я уж думал, что ты никогда не позовешь меня.
Тео пролез между канатами. Получивший травму латиноамериканец помог ему надеть перчатки. Потом Тео прошел дальше внутрь ринга в своем обычном стиле, не вставляя капы, чтобы не лишать себя удовольствия использовать свое наиболее эффективное оружие – словесное изнурение.
– Международные правила? – спросил Тео.
– Угу, правила Найтов.
Тео всегда двигался быстрее своего старшего брата; именно так произошло и в это утро, поскольку он пришел совсем не уставшим. Казалось, Тео был особенно в ударе, когда дело дошло до того, чтобы задурманить противнику голову.
– Эй, Татум. Как ты думаешь, сколько раз в день бывают удары молнии?
Татум промолчал. Тео провел серию ударов справа и слева.
– Догадайся, – продолжал Тео, не теряя подвижности.
– Куда ударяет? – ворчливо справился Татум. Из‑за капы его голос звучал, как у больного.
– Во всем мире. Сколько раз в день?
Тео видел, как Татум задумался, заметил, что его зрение не сфокусировано на нем. Наступил именно тот момент, когда он наиболее уязвим. Тогда‑то Тео и нанес мощный удар правой. Затем провел еще одну серию ударов, от которой голова Татума откинулась назад.
– Сколько? – настаивал Тео.
– Не знаю. Пятьдесят?
– Ха! – воскликнул Тео, быстро нанося удар в живот. Татум вытаращил глаза так, словно собирался предупредить, что сейчас упадет.
– Попробуй еще раз.
Татум явно страдал. Тео не давал ему никаких поблажек.
– Сто, – предположил Татум.
– Сто раз в день? – переспросил Тео, глумясь над братом. – Таков твой ответ?
Татум сделал выпад, но Тео увернулся от удара и сам нанес еще один в голову. Татум зашатался, но не упал.
Тео дал ему возможность восстановить равновесие, преследуя цель сделать раунд интересным.
– Попробуй вариант сто раз в секунду, – предложил Тео. – Именно столько ударов молнии бывает каждый день.
Они медленно обходили друг друга, оценивая обстановку, выжидая, когда противник откроется. Татум пошел на Тео, но тот отбросил его назад ошеломляющим ударом в лоб.
– А вот еще вопрос на засыпку, – говорил Тео, продолжая кружиться по рингу. – Сколько, по‑твоему, погибает людей от удара молнии?
Татум молчал. Он, казалось, делал все, чтобы его зрение не затуманивалось.
– Около пятидесяти, – сообщил Тео. – В год. Татум пошатнулся. Последний удар в лоб был прямым.
– Каждую секунду каждой минуты каждого дня молния ударяет в землю сто раз. Но лишь немногие люди получают хороший прямой удар в течение года. О чем это тебе говорит, Татум?
– Остановись, и я отвечу тебе.
Он попытался сделать еще один свинг. Вжик!
– Когда кто‑нибудь говорит, что шансы Тео Найта избежать смертной казни или шансы Татума Найта не попасть в тюрьму примерно таковы, как подвергнуться удару молнии, какой вывод ты делаешь из этого для себя?
Тео провел еще одну серию ударов и отступил назад, прежде чем услышал ответ Татума.
– Что за чертовщину ты там несешь, Тео?
– Не доходит? Дело не в том, что молния не ударяет в человека. Просто человеку в это время нужно быть в другом месте.
– Ты мелешь чепуху.
– Я говорю о потерянных возможностях. Существует много вариантов того, как упустить возможности. Правильно, Татум?
Татум лишь хрюкнул.
– Ты либо можешь увеличить их число сам... – продолжал Тео, нанося еще один удар и быстро отскакивая назад, – либо тебе вообще ничего не надо делать. Возможности откроются перед тобой. Потому что твой старший брат начал действовать и запутал тебя.
Тео почувствовал, как где‑то внутри его поднимается старый гнев. Он обрушил на Татума целую серию ударов и, прижав его к канатам, продолжал наносить быстрые удары, а Татум согнулся и ушел в глухую защиту.
– Довольно! – закричал Татум.
Через какой‑то момент они уже вроде и не были на ринге. Они очутились на углу улицы около квартиры своей тетки в Либерти‑Сити, и Тео колотил брата за то, что тот стянул теткино обручальное кольцо, чтобы купить наркотик. Тео отказался от правил бокса и в стиле реслинга повалил брата на мат, ухватив его голову двойным нельсоном, едва не сломав тому шею, и заговорил прямо в ухо Татуму тихим шепотом, чтобы никто больше не слышал его:
– Я поручился за тебя перед Свайтеком. Я сказал ему, что ты не убивал ту женщину. Думаешь, такой парень, как я, мог бы избежать смерти без помощи Свайтека?
– Я слушаю тебя, ну?
Тео сунул Татума лицом в брезент.
– Он поможет и тебе, парень. Но Свайтеку не нужен клиент, который ему врет.
Тео усилил хватку. Его брат скорчил гримасу.
– Никакого вранья, обещаю.
– Клянусь тебе, братец, если будешь врать и поставишь моего друга в неловкое положение, то сам лишишь себя возможности, которую я тебе даю. Я разоблачу тебя целиком и полностью.
– Я не вру.
– Салли Феннинг нанимала тебя, чтобы ты убил ее?
– Пыталась.
– Ты убил ее?
– Нет. Я к этой суке даже не прикасался.
Тео положил его животом к себе на колени, а потом столкнул на парусиновый пол.
– Она не была сукой, она была матерью, – проговорил Тео, направляясь к канатам.
Развязав зубами перчатки, он снял их и бросил в пластиковую корзину, стоявшую в углу. Направляясь мимо шеренги подвесных груш в раздевалку, Тео ударял по каждой из них в боксерском ритме, который соответствовал скорости его передвижения. У своего шкафчика он достал мобильный телефон и набрал номер Джека, восстанавливая нормальное дыхание, пока сигнал вызова в наушнике звучал пять раз.
– Алло, Джек, это я.
– Что происходит? – спросил Джек.
Тео вытер кровь с запястья, уверенный, что эта кровь не его.
– Больше не беспокойся насчет того, что мой брат попытается втереть тебе очки.
– О чем ты?
– Скажем так: Татум прошел тест на детекторе лжи. Он не убивал Салли Феннинг.
– Ты уверен?
– На все сто.
– Она нанимала его для того, чтобы он убил ее?
– Пыталась. Татум твердо придерживается этой версии. Тео сел на лавку, ожидая, когда Джек снова заговорит. Что‑то все еще не давало ему покоя.
– Ну и что теперь? – спросил он.
– Это то, о чем мы вчера вечером разговаривали с Келси. Вот перед нами женщина, которая проходит через самый чудовищный кошмар – жестокое убийство ее ребенка. Но она живет еще целых пять лет, вступает во второй брак и получает многомиллионный брачный контракт. После этого она решает, что жизнь потеряла для нее всякий смысл.
– Может, что‑то терзало ей душу все это время?
– Да, это или что‑то другое столкнуло Салли в пропасть. Что‑то еще более ужасное, чем убийство дочери в ее собственном доме.
– Что может быть ужаснее этого?
– Не знаю, но намерен это узнать. Тео кисло улыбнулся:
– И как обычно, босс, я намерен тебе помочь.

8

В понедельник в час дня Джек пришел в контору Вивиен Грассо. Рядом с ним был его клиент Татум Найт.
Вивиен в конторе еще не было. Ее секретарь проводила Джека с клиентом в главный зал совещаний, где за длинным столом красного дерева уже сидели трое мужчин и одна женщина, ожидая приема. Как предположил Джек, они также были наследниками, но ему не хотелось делать скоропалительных выводов.
Джек представился собравшимся сам и представил своего клиента. Посетители тоже назвали свои имена.
– Дейрдре Мидоуз, – повторил Джек последнее услышанное имя так, словно оно было ему знакомо. Женщина и в самом деле казалась Джеку знакомой. Простая, но привлекательная. Скромная одежда, почти незаметный макияж и аккуратно закрученные каштановые кудряшки свидетельствовали о том, что этой женщине постоянно угрожает банкротство.
– Не вы ли пишете для «Трибюн»?
– Я, – ответила женщина.
– Вас направили для того, чтобы вы рассказали о событии, пользуясь данными из первых рук?
– Нет. Меня пригласили на эту встречу, как и всех остальных.
– Вы были знакомы с Салли Феннинг?
– Что‑то вроде того. – Она отвела взгляд, словно уличила саму себя во лжи. – Вообще‑то нет.
– Вы внесены в завещание?
– Думаю, мы это скоро узнаем.
Джек посмотрел на людей, сидящих вокруг стола.
– То, как все это организовано, никого не удивляет? Я понимаю так, что ставка очень велика, но никто не знает точно, почему он здесь оказался.
– Мне известно, почему я здесь, – откликнулся парень, сидевший напротив. Его звали Мигель. Представившись, он назвал только свое имя, словно ему строго приказали держать язык за зубами.
– Спокойно, – проговорил пожилой мужчина, сидевший рядом с ним. Этот невысокий коренастый человек в двубортном костюме чем‑то напоминал уличный пожарный кран. Волосы у него были плотно приглажены и покрашены в черный цвет, усы превосходно ухожены. У него был мягкий круглый живот, и казалось, он провел все утро, разглядывая себя в зеркале от плеч и выше. Звали его Джерри – просто Джерри, и он явно взял на вооружение блестящую стратегию называть только одно имя.
– Вы здесь вдвоем? – спросил Джек. Оба ответили одновременно:
– Похоже, так, – отозвался Мигель.
– Это не ваше дело, – отрезал Джерри.
– Попробую угадать, Джерри, – продолжал Джек. – Вы адвокат Мигеля.
Джерри промолчал.
– Это Джеральдо Коллетти, – подсказала журналистка. – Адвокат, занимающийся делами о разводе. Уверена, вы слышали о нем. Он сделал себе имя в судах по семейным делам, загоняя в угол адвокатов противоположной стороны. Первое, что он советует своему клиенту, – это потратить определенную сумму денег на переговоры с пятью лучшими адвокатами в городе. Таким образом соответствующие супруг или супруга лишаются возможности прибегнуть к услугам этих адвокатов, поскольку клиент Джерри уже сообщил им конфиденциальную информацию о себе, что делает для технически невозможным представлять в суде противоположную сторону.
– Пустая болтовня, – возразил Джерри.
– А я слышал о вас, – вступил в разговор Джек. – Я не занимаюсь разводами, но не тот ли вы Джерри, который поместил объявление, назвав себя Джерри‑гений, что доставило вам много неприятностей?
– Джентльмен Джерри, – раздраженно поправил тот. – И никаких неприятностей мне это объявление не доставило. Просто оно оказалось неэффективным. Как видно, никому не хочется, чтобы в бракоразводном деле их интересы представлял джентльмен.
– Понимаю. А скажите мне, Джентльмен Джерри, какова цель вашего участия в предстоящем деле?
– Скоро выясним.
На лице Мигеля появилась недовольная мина.
– Чего мы так стесняемся? Я Мигель Риос, первый муж Салли.
Джек одним выстрелом убил двух зайцев.
– А что вы делаете здесь?
– Меня пригласили, как и всех остальных.
– Я не подозревал, чтобы и Салли оставались... друзьями.
– Я бы не назвал это «оставаться друзьями». Поймите меня правильно. Не то чтобы я ожидал, что она оставит мне кучу дерьма высотой в милю и очень большую ложку. Но когда ты стоишь сорок четыре миллиона долларов, может быть, этого достаточно, чтобы выделить кое‑что всем. Даже своему бывшему супругу. Вот я и очутился здесь.
– Пришли за деньгами? – осведомился Джек. Адвокат вскочил так, словно слова Мигеля ужалили его.
– Хватит болтать, мистер Риос. Мы пришли сюда, чтобы сидеть и слушать. Помните?
– О, заткнись, Джерри. Ты меня здесь не представляешь, поэтому не указывай, что мне следует делать.
– Постойте‑ка, – вмешался Джек. – Вы хотите сказать, что Джерри‑гений явился на эту встречу не как ваш адвокат, а по каким‑то иным причинам?
– Извините, – прервал Джека адвокат. – Джентльмен Джерри.
– Этот гений получил такое же письмо, как и я, – пояснил Мигель. – Он тоже упомянут в завещании Салли.
Джек откинулся на спинку стула и задумался.
– Интересно. Мы намерены разбираться с завещанием в сорок шесть миллионов долларов, но пока из тех, кто претендует на какую‑то часть наследства, кажется, здесь находятся лишь газетный репортер, бывший муж, адвокат бывшего мужа по делу о разводе и мой клиент.
Все посмотрели на мужчину, сидевшего на противоположном конце стола.
– А кто вы такой, сэр?
– Я адвокат.
– Еще один, – прокомментировал Джек.
– Я представляю интересы Мейсона Радски.
Кроме Татума, имя Радски, похоже, было знакомо всем.
– Мейсона Радски, помощника прокурора штата? – спросил Джек.
– Да, это так.
– Того, кто вел расследование по делу об убийстве ребенка Феннинг?
– Да.
Мигель пристально посмотрел на Джека и добавил:
– Тот самый Мейсон Радски, который за пять трахнутых лет так и не предъявил никому обвинения в убийстве моей дочери.
Говорил Мигель с такой злостью, от которой невольно похолодели все присутствующие.
Дверь открылась, и все встали, когда в зал для совещаний вошла Вивиен Грассо.
– Садитесь, – сказала она, заняв свое место во главе стола. – Спасибо, что пришли. Извините, что задержала начало совещания, но мне хотелось, чтобы собрались все. Начну с того, что был еще один приглашенный, но я до сих пор не могу найти его адрес. Думаю, он так и не появится.
– Кто это? – спросил Джек.
– Сейчас это несущественно. Вы убедитесь в этом, когда завещание будет передано в суд. Он не потеряет ни одного из своих прав, хоть не явился на слушание завещания.
– Означает ли это, что все присутствующие являются претендентами? – осведомился Джек.
– Пусть завещание говорит само за себя, как вы на это смотрите? – Вивиен открыла кожаную папку и вынула завещание Салли Феннинг.
Когда она начала читать этот документ, Джек почувствовал, что сердце его учащенно забилось. Он подумал о том, что чувствуют сейчас другие. Возможно, все они через несколько минут обретут хорошую долю наследства в сорок шесть миллионов долларов или по крайней мере один из них.
Но почему?
«Я, Салли Феннинг, будучи в здравом уме и твердой памяти...»
Вивиен читала медленно, и Джек старался не пропустить ни одного слова. Все‑таки он адвокат. Слова были его делом, а слова – это единственное, чем ты располагаешь, когда речь идет о волеизъявлении умершего человека. Но у него сложилось впечатление, что тому, кто писал это завещание, платили за каждое слово. Все было изложено на нескольких страницах, сухим языком и с множеством повторений. Это испытание было так же трудно вынести, не пользуясь при этом транквилизаторами, как встречи всего семейства Свайтек.
– Когда мы дойдем до приятного места? – спросил Татум.
Джек посмотрел на своего клиента. Казалось, у Татума вот‑вот вылезут из орбит глаза.
– Сейчас я перейду к этому вопросу, – ответила Вивиен, вынимая из папки очередной документ. – Это инструмент управления имуществом на правах доверительной собственности.
– Доверительной собственности? – повторил Джек.
– Потерпите, – сказала Вивиен. – Ведь речь идет о многомиллионном состоянии, а это несколько больше, чем завещать кому‑либо кастрюли для готовки риса дядюшки Ральфа и пару старых ботинок для игры в кегли.
– Понимаю, – согласно произнес Джек.
Вивиен читала еще минут пятнадцать. Хотя язык документа был таким же сухим и юридически точным, ей удалось овладеть вниманием всех присутствовавших. Особенно в конце, когда она перечислила по именам всех облагодетельствованных.
Джек записал имена пятерых по мере того, как она их зачитывала.
– Шестой?
– Я говорила вам, что вы узнаете имя шестого после того, как я встречусь с ним. – Вивиен вернулась к документу, зачитав его полностью, вплоть до даты и места составления. Закончив, она положила бумаги на стол перед собой и умолкла.
Собравшиеся посмотрели на нее, потом друг на друга, словно не были уверены в том, что расслышали все правильно. Возможно, они онемели от удивления.
Первым заговорил бывший муж Салли:
– Так вы говорите, что она фактически оставила нам все свои деньги?
– Сорок шесть миллионов долларов? – поддержал его Джерри‑гений. Ошеломленный, он явно запаниковал и почти шепотом добавил: – Не могу поверить, что все это она оставила нам.
– Ну, в точном смысле она оставила это не всем вам. Она завещала состояние одному из вас.
Татум скорчил гримасу и почесал затылок.
– Ничего не понимаю. Кто и что получает и когда мы это получим?
Вивиен терпеливо улыбнулась.
– Мистер Найт, позвольте мне изложить все это так, чтобы всем было понятно. Все состояние мисс Феннинг передается в доверительное управление. Существует шесть потенциальных благодетельствуемых. Права каждого из вас аннулируются по мере того, как вы будете умирать. И так будет, пока в живых не останется только один из вас. Лишь после этого состояние, находящееся в доверительном управлении, будет распределено – основная его часть и накопленные проценты. Последний оставшийся в живых получит все по праву единственного наследника.
– Говорите по‑английски, – попросил Татум. Вивиен холодно взглянула на него:
– Тот, кто умрет последним, получит все.
– Это законно? – спросила журналистка, подняв взгляд от своих записей.
– Безусловно, – ответила Вивиен.
– Давайте уточним, – вступил в разговор Татум. – Если все эти люди проживут до восьмидесяти девяти лет, а я – до девяноста, то я получу деньги, но мне придется ждать девяносто лет, чтобы получить хотя бы один цент.
– Совершенно верно, но вы получите проценты.
– Дерьмо какое‑то.
Позвольте привести другой пример, – вмешался Джерри‑гений. – Скажем так: мы все выходим отсюда, и этих милых людей сбивает автобус. А меня – нет. Означает ли это, что я автоматически становлюсь миллионером?
– Нет, есть еще один благодетельствуемый, который сегодня отсутствует.
– Ладно. Предположим, что все они едут в одном автобусе и тот сваливается в пропасть. Гипотетически говоря, конечно.
– В таком случае – да. Вы сорвали банк. Вы наследуете сорок шесть миллионов, как только все остальные умрут. Единственное условие состоит в том, что вы остаетесь живым, после того как все умрут.
– Не важно, как они умрут?
В зале воцарилась напряженная тишина, и в этой тишине незнакомые прежде люди, оказавшиеся теперь волею судеб и в силу сложившихся обстоятельств связанными друг с другом на вечные времена, обменивались тревожными взглядами.
– Похоже, она подталкивает нас к тому, чтобы мы замочили друг друга, – прервал молчание «гениальный» Джерри.
Снова молчание.
– Я не хочу сказать, что кто‑то из вас склонен к такому образу действий, – заговорила Вивиен, глядя каждому в глаза. – Но если кто‑нибудь из упомянутых в этом завещании собирается замочить других в надежде получить весь пирог, пусть забудет об этом. Ваш мотив будет так очевиден, что вам никогда не удастся избежать наказания.
Мигель усмехнулся, настраиваясь на философский лад. Он не сердился на свою бывшую жену, ибо красота ее замысла внезапно полностью дошла до его сознания.
– Значит, мы все остались в дураках. Она сделала так, чтобы все мы ощутили близость больших денег, но никто из нас не смог бы получить их. По крайней мере получить так скоро, чтобы иметь возможность воспользоваться ими при жизни. Мы просто будем продолжать жить в надежде когда‑то разбогатеть, но все мы, так или иначе, умрем такими же бедными, как сейчас.
– Если вы считаете, что вас унизили, никто не мешает вам выйти из игры. Вы всегда имеете право отказаться от права на наследство, – уточнила Вивиен.
Мигель обвел взглядом зал, как бы прикидывая в уме, удастся ли ему пережить присутствующих.
– Нет, я остаюсь в ее игре. Я буду счастлив получить ее сорок шесть миллионов.
– И она будет счастлива, если вы их получите, – пояснила Вивиен. – Я знаю, что говорю. Вполне серьезно.
– Значит, нам остается только ждать? – осведомилась журналистка. – Просто продолжать жить своей жизнью и ждать, когда все остальные умрут?
– Совершенно верно, – подтвердила Вивиен.
– И все мы, разумеется, можем жить и отдыхать более спокойно, зная, что среди нас нет ни одного профессионального убийцы, – подытожил «гениальный» Джерри, одарив всех своей пластмассовой улыбкой.
Он слишком громко смеялся над собственной шуткой. Все они посмеялись, но обстановка от этого не разрядилась.
– Да, – сказал Татум, ловя взгляд Джека. – Слава Богу, что это так.

9

Ситуация развивалась быстро. Во вторник утром Джек и Татум уже были в суде. Планировалось продвинуть дело еще быстрее. Джек не часто бывал в судах, занимающихся делами о наследствах, и ему пришлось осваиваться в новой обстановке. В известном смысле этот суд был самым поганым местом во всей поганой системе гражданского судопроизводства, кровавой ареной, на которой сестры сражались с братьями, а сыновья предавали матерей в борьбе за обладание семейными состояниями. Вместе с тем обстановка в таком суде, как ни странно, считалась образцом учтивости, по крайней мере между членами коллегии адвокатов. Адвокаты придерживали друг для друга двери, говорили «доброе утро», пожимали друг другу руки и знали друг друга по именам. Казалось, что они, обращаясь к суду, выражали свои мысли мягко, словно из уважения к тем, кто ушел в мир иной. Между собой они называли это место «суд шепота».
– Доброе утро, – приветствовал их со своего судейского места судья Парсонс, один из наиболее уважаемых членов судебной системы округа Майами‑Дейд, крепкий афроамериканец с седыми бровями и бритой головой, которая блестела, как шар для игры в боулинг.
– Доброе утро, ваша честь, – нестройным хором ответили адвокаты и клиенты. С момента встречи в конторе Вивиен Грассо число людей, имеющих отношение к делу, существенно увеличилось. Возможно, никто из упомянутых в завещании не хотел играть в игру со ставкой в сорок шесть миллионов долларов, не будучи представленным в суде адвокатом высшей категории. Бывший муж Салли Мигель Риос нанял Паркера Адамса, пять раз занимавшего должность председателя отделения по делам о наследстве флоридской коллегии адвокатов и дальнего родственника покойного Вилли Роджерса. (По иронии судьбы Паркер никогда не встречался с покойным, которого не любил.) Интересы репортера Дейрдре Мидоуз были представлены не одним, адвумя юрисконсультами самой крупной фирмы Майами. Помощник прокурора штата Мейсон уже отказался от услуг одного адвоката и заменил его бывшим профессором права, автором книги о состояниях и доверительных управлениях ими во Флориде. Начиная с Вивиен Грассо, душеприказчицы Салли, представления звучали как в книге «Кто есть кто» в коллегии адвокатов по делам о наследстве – за одним исключением.
– Ваша честь, я Джерри Коллетти... представляю интересы Джерри Коллетти.
В задних рядах послышался легкий смешок, раздосадовавший Джерри. Он, наверное, был единственным в зале, кому не казалось странным то, что клиент представлял самого себя как собственного адвоката.
– Мистер Свайтек, – сказал судья, – нас привело сюда ваше ходатайство. Пожалуйста, продолжайте.
– В сущности, ваша честь, это очень простое ходатайство. Как вам известно, Вивиен Грассо – личный представитель Салли Феннинг по делу о ее состоянии. По закону она должна была в течение десяти дней после смерти миссис Фленнинг сдать секретарю суда копию завещания. К настоящему времени указанные десять дней давно истекли, а завещание до сих пор не подано.
– Но, как сообщила мисс Грассо, она зачитала вам весь текст завещания в своей конторе.
– Совершенно точно, ваша честь, – подтвердила Вивиен, вставая.
– Точно, но не совершенно, – возразил Джек. – Она зачитала нам весь текст завещания, не назвав, однако, имени шестого человека, упомянутого в нем.
– Если позволите мне объяснить, ваша честь...
– Пожалуйста.
– Речь идет о состоянии в сорок шесть миллионов долларов. Обратите внимание на интерес, который возбуждает это дело. – Вивиен повернулась и указала на людей, сидящих позади нее.
Джек тоже повернулся и посмотрел на галерею, заполненную почти до отказа, – шесть рядов людей, сидящих вплотную друг к другу.
– Откуда так быстро и внезапно распространилась информация?
– Вы, видимо, не читали утреннюю газету.
– Ловко состряпанная статья об исчезнувшем наследнике, претендующем на состояние в сорок шесть миллионов долларов, и о проблеме выживания, сопутствующей этому завещанию, – пояснила Вивиен. – Не много времени нужно на то, чтобы распространить информацию, если один из наследников – репортер.
Дейрдре Мидоуз словно утонула в своем стуле.
– Теперь, – продолжала Вивиен, – с какой стати, по‑вашему, зал суда почти полон, хотя речь идет об элементарном ходатайстве? Я вам скажу почему. Потому что каждое живое существо, сидящее сейчас на галерее для посетителей, работает на кого‑то из адвокатов. Эти люди с великим нетерпением ожидают, когда я наконец назову имя шестого наследника, чтобы помчаться за ним с визиткой своего хозяина.
Джек бросил еще один взгляд на галерею: после слов Вивиен многие лица выражали смущение. Судья слегка улыбнулся.
– Странно, но я вдруг вспомнил сцену, которую наблюдал однажды вечером на Дискавери‑ченнел. Беспомощного оленя окружила стая оскаливших зубы голодных койотов. Стая медленно приближалась, клацая зубами, пока один из койотов не прыгнул вперед и не схватил оленя за копыто. Потом навалились остальные. Буквально несколько секунд спустя олень уже лежал на боку с вытянутыми ногами, а кровожадные койоты тянули и рвали его на куски, безжалостно сражаясь за свою долю мяса. Однако я отклонился в сторону отдела. Мой аллегорический образ связан вот с чем: одна треть от сорока шести миллионов долларов – это гонорар, который будет выплачен адвокату в случае, если он выиграет дело. За это стоит бороться.
– Еще бы! – согласилась Вивиен. – Именно поэтому я не хочу оглашать имя шестого наследника – до тех пор, пока не отыщу его. Если меня заставят назвать это имя, боюсь, один из койотов, о которых вы упомянули, настигнет его раньше, чем я. Признаться, я считаю, что это абсолютно непристойный способ, используемый кем‑то для того, чтобы узнать, что он является наследником по завещанию.
– Согласен, – подал голос Джек. – Вот почему я не просил суд рекомендовать мисс Грассо зарегистрировать завещание в суде.
– В таком случае о чем же вы ходатайствуете? – спросил судья.
– Сложилась особая ситуация, – ответил Джек. – Завещание мисс Феннинг составлено так, что все состояние унаследует последний оставшийся в живых.
– Именно на это и указывает мисс Грассо, – заметил судья. – Коль скоро наследники готовы ждать причитающиеся им деньги пятьдесят или больше лет, им придется либо придумать как скомпрометировать своих соперников, либо прийти к какому‑то соглашению. Это означает, что каждый должен обзавестись пронырливым адвокатом, и я почти не сомневаюсь в том, что за таинственным наследником начнут охотиться многочисленные адвокаты подобного рода, как только станет известно его имя.
– Это одна сторона дела, ваша честь. Но подумайте над другой возможностью. Сразу же после того, как в конторе мисс Грассо было зачитано завещание, кажется, Коллетти пошутил насчет того, что хорошо, если среди наследников нет профессионального убийцы, иначе всем остальным пришлось бы проявлять чрезвычайную осторожность. После того как я покинул контору, мне пришла в голову мысль: откуда мы знаем, что неназванный шестой наследник не является профессиональным убийцей?
– У вас есть основания полагать, что он опасен? – спросил судья.
Джек колебался. Ему не хотелось сообщать судье, что Салли Феннинг пыталась нанять его клиента в качестве убийцы, а истинная причина его ходатайства – желание проверить свою гипотезу о том, что наследник номер шесть – наемный убийца, который не отклонил предложения Салли.
– Мне ничего о нем не известно, – ответил Джек. – Но ради личной безопасности и спокойствия каждый наследник должен знать имя шестого. Поэтому я прошу суд обязать мисс Грассо назвать нам его имя сейчас, при том условии, что мы дадим клятву хранить молчание. А уж найдя его, мисс Грассо может назвать это имя публично.
– Мисс Грассо, что здесь неприемлемо? – спросил судья.
– Теоретически ничего, – ответила она. – Но нам следует учитывать реальность. Если я покажу имя мистеру Свайтеку, хорошо мне известному и внушающему доверие, меня ничто не будет беспокоить. Но давайте посмотрим правде в глаза. Как только койоты, сидящие по ту сторону ограждения, выяснят, что все, кто сидит по эту сторону, знают имя шестого наследника, кто скажет, сколько денег они предложат любому из нас за эту информацию?
– Я протестую, ваша честь! – вскочил Джерри. – Мисс Грассо смотрела прямо на меня, произнося свое гипотетическое обвинение.
– Я не смотрела.
– Ну и старая кляча!
– Прекратите! – воскликнул судья. – Я не потерплю, чтобы адвокаты вели себя неподобающим образом в зале суда.
«О небо, нет, – думал Джек, – только не в «суде шепота»». Адвокаты извинились, но судья уже принял решение.
– Мисс Грассо, мне понятна ваша озабоченность, но я не могу откладывать сроки регистрации на основании ваших абстрактных опасений, что кто‑то из адвокатов, нарушив соответствующую этику, погонится за большим гонораром в случае выигрыша дела. – При этом судья оглядел поверх очков для чтения ряды для посторонней публики. – Теперь позвольте мне с полной ясностью заявить тем, кто собрался на публичной галерее. Если кто‑нибудь преступит границы этики и хорошего тона, преследуя шестого наследника, то будет иметь дело со мной.
– Означает ли это, что я должна зарегистрировать завещание в суде? – спросила Вивиен.
– Да. В конце заседания. А для того чтобы не создавать толчеи у кабинета секретаря, давайте сделаем это следующим образом. Пожалуйста, объявите имя шестого наследника.
– Здесь, на открытом заседании?
– Другого времени у нас нет.
– Хорошо, раз таково решение суда.
– Да, таково мое решение.
– Его имя Алан Сирап.
Публика, сидящая за спиной Джека, зашумела. Десятки судебных соглядатаев полезли заручками и бумагой, чтобы нацарапать услышанное имя. Джек взглянул на своего клиента, но Татум пожал плечами, давая понять, что это имя ему ничего не говорит.
– Еще что‑нибудь? – спросил судья. Никто ему не ответил.
– В таком случае объявляется перерыв. – Стукнув молотком, судья покинул свое место и быстро удалился из зала суда через боковую дверь.
Адвокаты и их клиенты встали со своих мест и начали собирать папки. Коллетти обошел длинный стол красного дерева и остановился возле персонального места Джека. Он заговорил твердо, но тихо, так, чтобы никто, кроме Джека, его не слышал.
– Если вы думаете, будто обогнали других, потому что состоите в приятельских отношениях с Вивиен Грассо, пораскиньте мозгами как следует. Я уступать не собираюсь. Особенно такому клиенту, как ваш.
– Я взял бы себе клиентом вашего подопечного в любое время, Джерри.
– Посмотрим.
Джек видел, как Коллетти шел по проходу между кресел к главному выходу в конце зала, пробиваясь сквозь толпу, словно собирался возглавить стаю койотов, выбегающих из зала суда.

10

Это случилось за час до заката и за несколько минут до розыгрыша спорного мяча. Джек положил на поднос пиво, жареный картофель с подливкой и сел смотреть по телевизору баскетбольный матч между «Нике» и «Хит». Ставки были высоки. Если «Хит» снова проиграет, Джек получит целый поток телефонных звонков и сообщений по электронной почте от друзей из Нью‑Йорка примерно такого содержания: ««Нике» победил, «Хит» продулся, нет, нет, нет‑нет, нет». Но это была одна из тех восхитительных ночей в Майами, когда Джек мог заснуть под умиротворяющие шорохи и запахи залива Бискейн, проникавшие сквозь открытое окно спальни, тогда как его приятели на севере целый день решали, какую пару нижнего белья надеть под свои праздничные костюмы. Так кто же в конце концов оказался в проигрыше?
– У меня есть хорошая новость и плохая новость, – объявил Тео. Он смотрел в бинокль, стоя во дворике Джека рядом с переносным телевизором, который Тео выкатил наружу, чтобы видеть матч. Джек, наладив комнатную телевизионную антенну, поставил под зонтик вкусные вещи. Нет ничего прекраснее пива, лучшего друга и баскетбола под звездным небом.
– Что теперь? – спросил Джек. Тео опустил бинокль.
– Хорошая новость состоит в том, что твой сосед любит ходить с надменным видом вокруг своего дома совершенно голым, как сойка.
– Моему соседу семьдесят восемь лет, – сказал, поморщившись, Джек.
– Да, это что‑то вроде плохой новости.
Джек посмеялся, взял пиво и рухнул в шезлонг. Тео пристроился около него и поставил себе на колени миску жареного картофеля.
– Ты мне‑то что‑нибудь оставишь? – спросил Джек.
– Достань себе свой. – Тео взял пульт дистанционного управления, но Джек вырвал его у Тео из рук.
– На этот раз я буду управлять, приятель.
– Я хотел посмотреть, нет ли чего в «Новостях» о Салли Феннинг.
– Почему ты думаешь, что она снова окажется в новостях?
– Имя шестого наследника теперь у всех на слуху. Я бы нисколько не удивился, если бы журналисты нашли этого Алана Сирапа раньше адвокатов.
– Да, в этом ты прав.
– Конечно, прав. Я всегда прав. Я не открываю рта, если не прав. Если только мне не нужно срыгнуть. – При этом Тео рыгнул, и звук, который он издал, был сравним с ревом пароходного туманного ревуна.
– А еще отвратительнее ты можешь быть?
– Только по хорошим дням. – Тео отставил миску с жареным картофелем и спросил: – Ну так что ты собираешься делать с Татумом? Будешь представлять его?
– Я уже делаю это.
– Я не имею в виду это рутинное дерьмо, которое ты делаешь как одолжение мне. Ты совершишь в этом деле настоящий рывок за приличной добычей или нет?
– Пока не знаю.
– Ну‑ну. Как сказал судья, предстоит большая юридическая поножовщина между всеми наследниками, которые будут пытаться угробить друг друга. И это станет сенсационным делом. Когда тебе приходилось заниматься таким же шумным делом, как это?
Джек бросил на него сердитый взгляд. Тео кашлянул, словно только что вспомнил, что последнее сенсационное дело Джек совершил, сняв обвинение с него.
– О'кей, забудь о паблисити. Поговорим о долларах и о смысле. Тебе здорово досталось в результате развода. Синди не удалось только забрать у тебя автомобиль и лучшего друга, хотя она, возможно, могла бы сделать это. Представь меня в дурацкой фуражке за рулем твоего «мустанга универсала» с мисс Дейзи, разъезжающей в качестве пассажирки по всему району Корал‑Гейбл.
– Это дело не стоило борьбы. Мне просто хотелось поскорее двигаться дальше.
– Но факты остаются фактами. У тебя здесь милый домик, Джек, но он тебе не принадлежит, и мы сидим снаружи и смотрим телевизор не потому, что на дворе такая прекрасная ночь, а потому, что у тебя даже нет кондиционера.
– Куда ты клонишь?
– Третья часть от сорока шести миллионов долларов – вот куда я клоню.
– Ты считаешь, что я должен стать адвокатом Татума?
– Если этого не сделаешь ты, то это сделает кто‑то другой. Почему этим адвокатом не стать тебе? Все остальные наследники уже наняли себе самых лучших адвокатов.
– Другие адвокаты могут чувствовать себя комфортно, зная, что их клиенты не убивали Салли Феннинг.
– Ты тоже можешь. Джек молча пил пиво.
– Я не могу предоставить тебе стопроцентное доказательство того, что Татум не убил ее, – продолжал Тео. – Но он дал мне слово, как брату, на боксерском ринге, а более священного места для братьев Найт не существует. В жизни нет ничего такого, в чем можно быть полностью уверенным, особенно когда речь идет об адвокатском гонораре величиной в одну треть состояния, оцениваемого в сорок шесть миллионов долларов, в случае выигрыша дела.
– Я понимаю, о чем ты говоришь.
– Едва ли. Я говорю не только о деньгах. Я говорю о том, кто ты есть и кем ты будешь всю свою жалкую оставшуюся жизнь.
– Давай не увлекаться.
– Это тебе не дерьмо собачье. Была у нас с Татумом такая поговорка. В этом мире есть две категории людей: те, кто рискует, и те, кто всю жизнь сидит в дерьме.
Джек засмеялся, но Тео оставался серьезным.
– Возможно, Татум не идеальный вариант, с твоей точки зрения, но он дает тебе шанс ответить на очень важный вопрос. Так что подумай очень серьезно, прежде чем дашь ответ: кем ты хочешь быть остаток жизни, Джек Свайтек? Человеком, который рискует? Или человеком, который сидит в дерьме?
Их взгляды скрестились. Потом Джек отвел взгляд в сторону, пробежав им по воде и по далекому паруснику, который шел при полном ветре к берегу.
– Скажи своему брату, чтобы он зашел в мою контору завтра утром подписать соглашение о гонораре в случае выигрыша дела.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

11

Гарматан дул точно по расписанию. Шла третья осень пребывания Рене в Западной Африке, и ей незачем было объяснять, что пыльные ветры снова задули в полную силу. Сухие глаза и покалывание в ноздрях говорили сами за себя. Ветер дул со стороны северных пустынь начиная с октября и, как правило, продолжался до конца февраля. Однако, помимо пыли, этот ветер порой по ночам приносил прохладу, хотя слово «прохлада», конечно, термин весьма условный для местности, где обычная температура дня достигала девяноста пяти градусов по Фаренгейту. Так что погода в целом характеризовалась как душная и жаркая. В течение следующих пяти месяцев здесь насчитают всего пять дождливых дней, но по крайней мере здесь не будет разлившихся рек с бешеным течением, которые несут грязь, смывают домашних животных, детей, а то и целые прибрежные селения и тащат их вниз, в долину. Жизнь в Западной Африке состояла из сплошных компромиссов, и Рене научилась принимать ее такой, какова она есть. В обозримом будущем ей предстоит жить с пылью в волосах, на одежде, на зубной щетке, и чертовски жаль, что ее друзья, те, кому она посылала фотографии, никак не могли понять, почему эти фотографии такие плоские и безжизненные. Даже в самых лучших условиях непрофессионалу трудно фотографически представить красоту бесконечных, покрытых травой полей северного Кот‑д'Ивуар, а Рене не была фотографом‑профессионалом.
Рене, врач‑педиатр, добровольно согласилась поработать три года в рамках программы «Дети прежде всего» – организации прав человека, которая вела борьбу против принудительного труда детей на плантациях какао‑бобов. Эта идея овладела ею в последний год пребывания в Бостонской детской больнице, где она была врачом‑резидентом. Однажды ночью в комнате для отдыха, жадно поедая свой обычный обед, состоящий из содовой воды и шоколадного батончика, Рене прочитала статью о возрождении рабства. Исследования, проведенные ООН и Государственным департаментом, показали, что примерно пятнадцать тысяч детей в возрасте от девяти до двенадцати лет были проданы на принудительные работы на плантациях хлопка, кофе и какао‑бобов в Кот‑д'Ивуар. И ситуация, по прогнозам, должна была ухудшиться по мере падения цен на какао‑бобы. Вместе с тем почти половина производства какао‑бобов приходилась именно на тот регион, где ради повышения доходности предприятий использовался детский труд. Шоколадный батончик Рене вдруг потерял свою сладость. Это произошло именно в ту пору, когда перед ней со всей остротой встал вопрос: «Зачем я вообще кончала медицинский институт?» Пришло ли время переселиться в Бруклин и вытирать сопли детям, которые являлись на медицинский осмотр со своими нянями, или ей было по душе нечто большее? И, не обдумав ничего досконально, Рене взошла на борт самолета, направлявшегося в Абиджан, а ее конечным пунктом назначения был Корхого, главный город округа Сенуфо, что в девяти часах езды на автобусе в северном направлении.
Кот‑д'Ивуар потряс военный переворот 1999 года, и Рене прибыла сюда, когда медицинские проблемы стояли наиболее остро – недостаточность питания, СПИД, детская смертность, даже повреждение гениталий в некоторых кочевых племенах. Она занималась всем этим, хотя пыталась сосредоточиться на том, что убедило ее отправиться сюда. Официально местные власти отрицали наличие детского рабства. Однако довольно скоро Рене непосредственно столкнулась с этой проблемой. Она увидела лица детей, которых гуртом пригоняли в ее клинику на лечение. Эти дети пытались бежать домой, в самые бедные страны, граничащие с Кот‑д'Ивуар. Дети рассказывали ей о мужчинах, которые выманивали их из семей на автобусных остановках и переполненных базарах в таких странах, как Мали, Бенин или Буркина‑Фасо. Многие прибыли сюда по морю: их набили как сельдей в бочки в трюмы старых посудин в портовых городах, подобных Котоноу, которые по злой иронии судьбы несколькими столетиями раньше были процветающими центрами работорговли. Другие прибывали по суше, пробираясь на грузовиках сквозь заросли кустарника и переправляясь через реки на каноэ, пока не достигали плантаций, находившихся вдалеке от цивилизации и еще дальше от их дома. Они останавливались лишь тогда, когда мужчинам предстояло идти на переговоры с хозяевами плантаций в районе озера Коссоу. В это время дети по два‑три, а то и по двенадцать человек уходили, присоединяясь к другим детям, которых постигла та же участь. Они жили в переполненных хижинах без циновок, без канализации и электричества, но в условиях строгих правил, запрещавших разговоры. Дело в том, что разговоры вели к жалобам, а жалобы – к бунту. Они рассказывали Рене о двенадцатичасовом рабочем дне в поле, то есть с рассвета до заката, о голоде, который они постоянно испытывали из‑за отвратительной пищи, в основном пережаренных бананов, а иногда, если повезет, и ямса. Они показывали Рене шрамы на ногах, руках и спинах и рассказывали, как их били, когда они работали недостаточно быстро. Об избиениях, когда они не работали достаточно долго. И все это без оплаты труда; хотя их семьям обещали выплачивать пятнадцать долларов, это далеко не всегда выполнялось. Никто не хотел называть это рабством, но одно из первых правил, которое Рене выучила в медицинском институте, гласило: если это похоже на утку и крякает как утка...
Позади Рене закудахтали куры, и она вздрогнула.
– Юсугри , нассара , – сказал мужчина, обогнавший ее на улице. – Извините меня, белая женщина.
Рене отступила в сторону. Мужчина нес на плече длинную деревянную палку, на которой с обоих концов на связанных ногах висели, жалобно кудахча, живые куры. Официальным языком Кот‑д'Ивуар считался французский, но мало кто из африканцев разговаривал на нем, особенно на севере. По языку и одежде Рене догадалась, что этот человек из Буркина‑Фасо, пришедшей в запустение страны на севере, окруженной сушей, в сравнении с которой Кот‑д'Ивуар выглядел эталоном процветания.
Рене плыла с потоком коров, мулов и пешеходов, направлявшихся на городской базар. Некоторые улицы были мощеными, остальные – грунтовыми пешеходными тропинками, извивавшимися по городу, как и сотни лет назад. Дорогу на базар Рене знала, но в это время года эту дорогу легко нашел бы кто угодно, поскольку столпотворение людей и животных поднимало розовато‑красную пыль, отчетливо различимую с любой точки города. В Кохорго было мало чем заняться, а послеобеденный базар предоставлял надежный источник развлечений для тех, кто способен выдержать жару.
Рене остановилась на углу, чтобы попить воды из своей фляжки. Два года назад она ни за что бы не вышла из дома в такое время суток, но теперь Рене стала более выносливой. Или менее разумной. – Ванвана , ванвана – услышала она вопрос туриста.
Путешественники почти всегда останавливались в Кохорго, обычно по пути куда‑нибудь еще, в поисках грубых, необычно раскрашенных поделок «тойлес» – туземных произведений искусства, которые выставлялись почти во всех гостиницах и домах эмигрантов в виде настенных украшений, покрывал на кровати, салфеток и скатертей. На послеобеденном рынке чаще всего звучал вопрос: «Сколько стоит?»
– Хорошая цена, – шепнула она, проходя мимо двух отчаянно торговавшихся австралийцев.
– Спасибо, подружка, – ответил кто‑то из них и продолжил торговаться.
Споры о ценах были образом жизни этого базара, хотя Рене неоднократно предупреждала несведущих туристов о том, что раз уж ты сбил цену у какого‑то ремесленика до приемлемой черты, то он почувствует себя чрезвычайно оскорбленным, если ты ничего у него не купишь.
Порыв ветра поднял пыль, и Рене закрыла лицо шарфом. Порыв, особенно зловонный, принес собой вонь выгребных ям. Возможно, где‑то на севере прошлой ночью выпал дождь, а может быть, власти просто решили, что пора вылить на улицу избыток нечистот.
Ветер слегка утих, и Рене открыла глаза. Пыль продолжала кружиться, и базар вдруг покрылся дымкой; казалось, Рене шла во сне. Лабиринт глинобитных коричневых стен и зданий словно таял, расползаясь по земле. Грязный бриз шевелил шали и покрывала. Более тонкие запахи пустыни, принесенные северным ветром, беспокоили животных. А туристы все продолжали торговаться.
Через какое‑то время у Рене восстановилось зрение, и она обратила внимание на мальчика, стоявшего на углу, такого же мальчика, как и многие другие, с кем сводила ее судьба. Тонкие ноги, грязные штаны, пластмассовые сандалии, порванная рубашка. В глазах застыл страх. Другой заподозрил бы, что он потерялся. Но Рене знала этот взгляд.
Мальчик был в бегах. Рене начала медленно приближаться к нему, боясь напугать. Она следила за ним, избегая смотреть ему в глаза. Рене кружным путем пробиралась сквозь толпу, держа направление на угол, на который мальчик, похоже, заявил свое право, как один из многочисленных детей, проводивших свою жизнь на улицах, попрошайничая.
Настоящая атака на Рене началась, когда она приблизилась к перекрестку. Атаковали один за другим дети с вытянутыми руками.
– Силь ву пле, мадемуазель! Силь ву пле! – Если вы были белым человеком, то даже уличные дети довольно хорошо знали французский, чтобы сказать «пожалуйста» на официальном языке.
Было трудно игнорировать их просьбы, но помочь всем она не могла. Помочь Рене могла только тем, кто был рабом.
Окруженная другими детьми, Рене не упускала из вида своего мальчика. Когда она оказалась всего в десяти футах от него, ее подозрения подтвердились. Рене увидела водяные мозоли на руках и пересекающиеся шрамы вокруг запястий и лодыжек. Дети на плантациях срезали плоды какао мачете. Требовалось два хороших удара, чтобы расколоть твердую скорлупу и извлечь бобы. Натренированный мальчик был способен разбить до пятисот плодов в час, но из‑за усталости или отсутствия опыта они часто ранили себя. У этого мальчика по крайней мере были на месте все пальцы рук и ног.
Наконец, приложив большие усилия, Рене оказалась прямо перед ним.
– Силь ву пле, мадемуазель, – сказал он, протягивая руку. Его французский был на редкость хорошим, так что она ответила ему на этом же языке.
– Не бойся, – сказала Рене. – Я пришла, чтобы помочь тебе.
Он сделал шаг назад, явно поняв ее слова.
– Я помогла многим таким же мальчикам, – продолжала Рене. – Мальчикам, работающим на плантациях какао.
Другие попрошайки пытались втиснуться между ними, но Рене продолжала убеждать его.
– Я доктор.
Она вынула из кармана фотографию своей клиники. Рене знала по опыту, что мальчикам полезно что‑нибудь показывать.
– Это здесь, за углом. Пойдем со мной. Я помогу тебе вернуться домой.
Мальчик покачал головой, словно уже слышал эти слова раньше.
Рене сделала еще один шаг к нему, но потом остановилась, боясь, что проявляет слишком большую настойчивость.
– Пожалуйста, – сказала она. – Ты не похож на других детей, понимаешь? Пойдем со мной. Позволь мне помочь тебе, пока торговцы детьми снова не поймали тебя.
Он посмотрел ей прямо в глаза, и Рене не позволила себе отвести взгляд. Она имела большое преимущество, ибо была женщиной и разговаривала с мальчиком, которого обманывало такое множество мужчин.
Мальчик медленно кивнул, и Рене сразу же взяла его за руку, грубую и мозолистую, как у взрослого человека, провела его обратно через рынок и дальше напрямую по знакомому пыльному переулку к своей клинике.
– Как тебя зовут?
– Камум.
– Сколько тебе лет?
– Не знаю.
– Хочешь пить?
– Да.
Они остановились, и Рене напоила его из своей фляжки.
– Спасибо.
Она улыбнулась и погладила его по голове.
– Пожалуйста.
В конце пыльной тропинки находилась клиника проекта «Дети прежде всего», впрочем, не слишком похожая на клинику. Это было одно из старых зданий района с толстыми глинобитными стенами и с крышей саманного типа. Но в одном из окон здесь все‑таки стоял шумный кондиционер, что, казалось, привело мальчика в восторг.
– Холод, – сказал он улыбаясь.
– Да, это холод. Входи.
Мальчик вошел вслед за Рене, и она закрыла за ним дверь. Он снова занервничал, так что ей пришлось взять его за руку, подвести к кондиционеру и включить аппарат на полную мощность. Мальчик улыбнулся и даже засмеялся, когда струя охлажденного воздуха высушила пот с его лица.
Сквозь дыры в его рубашке виднелись шрамы на спине, и Рене подумала, что он очень давно не смеялся вот так.
– Иди сюда. – Она провела мальчика в другую комнату (в доме их было всего две) и посадила на стол для обследования больных. – Я хочу послушать твое сердце. – Рене приложила стетоскоп к его коленке и стала слушать.
– Это не сердце, – сказал он, засмеявшись наконец в полный голос.
– О, извини. – И она приложила стетоскоп к его локтю. Он опять засмеялся, и Рене засмеялась вместе с ним. Но если мальчик находит подобную шутку смешной, значит, он, возможно, моложе, чем она подумала сначала. Наконец Рене приложила стетоскоп к груди.
– Хорошее, сильное сердце, – сказала она.
– Да. То же самое говорил Ле Грос. Ле Грос – это большой человек.
– Это тот, на кого ты работал?
– Да.
Сколько времени?
– Шесть.
– Месяцев?
– Нет. Урожаев.
Рене провела в этих местах много времени, поэтому знала, что на большинстве ферм, выращивающих какао‑бобы, основной урожай собирают в течение нескольких месяцев, а промежуточный – еще несколько месяцев. Шесть урожаев означало, что Камум проработал на плантации почти три года.
«Да, такого мальчика будет нелегко отправить домой».
– Что ты там делал?
Как и следовало ожидать, он ничего не ответил. Обычно, для того чтобы разговорить детей, требовалось некоторое время.
– Можно я сниму с тебя рубашку? Он покачал головой.
– Я заметила несколько отметин на твоей спине. И мне хотелось бы посмотреть на них.
Он сложил руки в знак отказа.
– Ничего. Мы займемся этим потом.
Рене помолчала, собираясь задать вопрос, который задавала всегда. Она знала, какой получит ответ, разговаривая с ребенком, который никогда не знал дома с молоком и сахаром, дома с буфетом. Но тем не менее Рене задавала его, надеясь, что ответ поможет ей увидеть цель своей работы и укрепит ее решимость в достижении этой цели, а не обескуражит и не причинит душевную боль.
– Камум, ты когда‑нибудь пробовал шоколад?
– Шоколад?
– Да. Шоколад. Ты когда‑нибудь пробовал его? Мальчик покачал головой.
– Что такое... шоколад?
Открылась главная дверь, и вошли мужчина и женщина.
– Почта, – сообщили они с обычными веселыми улыбками.
Рене успокоила Камума, сказав, что это друзья.
Это были Джим и Джуди Роберте, добровольцы, но не медицинские работники: они занимались административно‑хозяйственными делами в организации «Дети прежде всего». Рене полюбила их с самого первого дня, как только они появились здесь. Эта чета простых людей из Оклахомы занималась благотворительной деятельностью не ради того, чтобы их физиономии появились на страницах модных журналов: эти пенсионеры нашли способ, полный высокого значения, провести здесь остаток своей жизни. Робертсы вернулись из своего ежедневного похода на почту. Джим был когда‑то игроком футбольной команды штата Айова. Сейчас он шел впереди. Рене вышла из смотрового кабинета и спросила:
– Как обычно?
– Нет, – ответил Роберте. – Тут есть письмо лично для вас.
– Правда? Положи его на письменный стол. Я сейчас занимаюсь пациентом.
– Это от адвоката, – сказал Джим.
Рене заинтересовалась. Она пересекла комнату и взглянула на конверт. Имя отправителя было ей неизвестно.
– Что это за парень? – спросила миссис Роберте.
– Простите? – переспросила Рене, все еще разглядывая конверт.
– А кто у нас пациент?
– Его зовут Камум. Я познакомлю вас через минутку. Письмо, похоже, важное. Может быть, вскрыть его?
Мистер Роберте подал ей нож для вскрывания писем. Рене быстро разрезала конверт и вынула письмо. Оно занимало целую страницу. Глаза Рене бегали влево и вправо по мере того, как она читала текст, потом она заморгала, а ее руки задрожали.
– Что‑нибудь случилось, Рене? – спросил мистер Роберте.
Рене инстинктивно поднесла руку ко рту.
– Это моя сестра.
– С ней все в порядке, надеюсь? Рене подняла глаза от письма.
– Она умерла.
Миссис Роберте подошла к Рене и положила ей руку на плечо.
– О нет!
Рене села на край стола.
– Ее застрелили. Грабеж или что‑то в этом роде. Они точно не знают. Это случилось в Майами.
Мистер Роберте взял Рене за руку:
– Очень сожалею, милая.
– Она была такой хорошей девушкой. Я хочу сказать, что она как бы находилась здесь, среди нас, – добавила миссис Роберте.
– Прошло больше двух лет с тех пор, как она уехала.
– В самом деле? Так давно? Как же летит время! Но она была еще очень молода. Я сейчас, наверное, заплачу.
– Пожалуйста, не надо, – попросила Рене.
Мистер Роберте посмотрел на жену так, словно хотел сказать ей, чтобы она ради Рене держала себя в руках. Та прочистила горло и овладела собой.
– Спасибо, – сказала Рене.
– Она на самом деле была таким приятным человеком, – сказал мистер Роберте, выразив скорбь.
– Вам не хочется немножко побыть одной? – спросила миссис Роберте.
– Со мной все в порядке. Спасибо вам обоим. Как мило с вашей стороны, что вы сказали такие хорошие слова.
– Мы можем дать вам небольшой отпуск, если хотите, – предложил мистер Роберте.
– Я никуда не собираюсь ехать.
– Нет никаких проблем. Вдруг вам захочется поехать домой?
– Салли была моей единственной родственницей. Теперь ее нет. Возвращаться мне некуда.
Пожилая женщина улыбнулась так, словно пыталась что‑то понять.
– Как тебе будет угодно, дорогая. Поступай как знаешь. Рене ответила грустной улыбкой, после чего вернулась в смотровой кабинет. В дверях она остановилась и, глядя на обоих, сказала:
– Я не хочу, чтобы вы или наша организация беспокоились из‑за меня. Я никуда не поеду.
Кивнув в последний раз, Рене попыталась дать им понять, что вопрос исчерпан. Потом она вошла в смотровой кабинет и сосредоточила внимание на Камуме.

12

В среду в полдень Джек пригласил бывшего мужа Салли Феннинг на ленч. Утром он был на судебном заседании в Криминально‑правовом центре, так что встретились они в ресторане «Большая рыба», где Джек часто проводил деловые встречи за ленчем. Ресторан находился всего в нескольких кварталах, если идти вдоль реки Майами. Несмотря на захватывающее воображение побережье, протянувшееся на несколько миль, Майами не изобиловало местами, где можно было бы сидеть у самой воды и лакомиться дарами моря. Ресторан «Большая рыба» на берегу реки Майами не представлял собой ничего особенного – просто место отдыха, где можно получить свежее мясо дельфина, тунца или маринованного криля, наблюдая за тем отрезком реки, на котором девяностофутовые яхты, направляющиеся в Вест‑Индию, встречаются с ржавыми контейнеровозами, перевозящими угнанные «СУМ» в Южную Африку. Ресторан был своего рода достопримечательностью, уголком старого Майами, где моряки из плавучих домов западной части города встречались с банкирами и юристами из высотных домов восточной части. Здесь река длиной в пять с половиной миль впадала в залив Бискейн. Джек чувствовал особую сентиментальную привязанность к этому месту. Именно здесь, будучи еще федеральным прокурором, он за жаренным на открытом огне морским окунем с картофелем по‑французски уговорил своего первого уголовника выступить свидетелем обвинения.
Джек и не думал, что ему когда‑либо удастся вернуть себе чувство симметрии, возникшее у него, когда он прижал Тони Большого Тунца в ресторане под названием «Большая рыба». Но Джек снова ощутил выброс адреналина, когда пожимал руку бывшему супругу Салли.
– Спасибо, что пришли, – поблагодарил его Джек.
– Не за что.
Они выбрали небольшой столик у окна, выходившего на старый рыбацкий пирс, который с тех пор, как Джек начал заходить сюда, был наполовину погружен в воду. На Мигеле была белая рубашка с короткими рукавами и голубые, в обтяжку, брюки велосипедиста. Он поступил в городское полицейское управление Майами почти перед самым разводом с Салли и сейчас служил в небольшой патрульной группе, которая обслуживала деловую часть города, объезжая ее на велосипедах с двенадцатью скоростями.
Полное имя Мигеля было Мигель Отрис Риос. Он принадлежал к первому поколению американских кубинцев. Мать Джека тоже родилась на Кубе, но говорить об этом Мигелю он не стал. Она умерла через несколько часов после рождения Джека, поэтому его латиноамериканское происхождение было чисто генетическим, и он так же мог считаться кубинцем, как янки – мясом для шашлыка. По опыту Джек знал: достаточно сказать Мигелю, что он наполовину кубинец, как тот немедленно перейдет на испанский язык. Джек будет изо всех сил стараться отвечать ему на этом же языке, а Мигель тут же перейдет на английский, сделав вывод, что Джек – это дерьмовый гринго, который пытается быстро добиться взаимопонимания, представившись выходцем из Латинской Америки.
– Надо полагать, вы пригласили меня сюда не для того, чтобы угостить жарким из ракушек, – начал Мигель.
– Верно, – усмехнулся Джек. – Хотя жареные ракушки очень хороши.
– Их‑то я и закажу, – сказал Мигель официантке. – А для питья только воду.
– А мне принесите большого тунца, – попросил Джек.
– Все они примерно одинаковой величины, – ответила официантка.
Джек допустил промашку прямо по Фрейду.
– Прошу прощения. Принесите просто тунца. Слегка поджаренного. И чай со льдом.
Официантка взяла у них меню и оставила за столом наедине. Люди толпой валили на ленч, и разговоры вокруг двух собеседников слились в сплошной непрерывный гул.
– До того как мы начнем, Майк... – заговорил Джек.
– Зовите меня Мигель. Только Салли звала меня Майком.
– Извините, я лишь хотел напомнить вам, что вы имеете право пригласить сюда своего адвоката.
– Забудем об этом. Паркер сорвет большой куш, если я получу сорок шесть миллионов, но мне придется платить небольшой почасовой гонорар, если я проиграю. Так что я буду пользоваться его услугами как можно реже.
Интересно, подумал Джек, лучший адвокат Майами по делам о наследстве не вполне уверен в том, что бывший муж получит наследство, поэтому не согласился только на условное вознаграждение.
– У меня несколько вопросов, касающихся вас и Салли, – продолжал Джек. – Но прежде всего позвольте задать главный. Что, по вашему мнению, вообще задумала Салли?
– Как я сказал при встрече, насколько мне известно, в списке наследников нет ни одного, кого Салли любила. А кое‑кого из них – я это знаю точно – она просто ненавидела.
– Выходит, она оставила сорок шесть миллионов долларов людям, которых ненавидела?
– Нет, – возразил Мигель, – она заставила своих врагов драться за сорок шесть миллионов долларов, которых они, вероятно, так никогда и не получат.
– Вы считаете себя одним из ее врагов?
– Трудно сказать.
– А вы попробуйте.
– Я никогда не считал Салли врагом. Никогда. Даже в самые мрачные времена.
– Но вы наняли самого крутого адвоката по делам о разводах.
– Я вообще‑то не нанимал его. Джерри Коллетти занимался моим делом бесплатно, как друг.
– Он и сейчас остался вашим другом?
– Не сказал бы.
– Что случилось?
– Вообще‑то ничего. Я наконец понял, что Салли была права в его оценке. Он подонок.
– Думаете, это одна из причин, заставивших Салли считать вас своим врагом? То, что вы воспользовались в бракоразводном процессе услугами подонка?
– Я понимаю ход ваших мыслей, но это не так. Дело в том, что я не позволил бы Джерри использовать против нее грязные методы. Приведу пример. У нас с Салли был уже упоминавшийся ресторан. Фактически мы купили его у Джерри. Это было катастрофой, и нам пришлось закрыть его. Все ценные бумаги, которые мы имели, остались у Салли. Как мне тогда казалось, ей никогда не удалось бы вернуть себе психологический комфорт, если бы я загнал ее в финансовую пропасть.
– Это достаточно непредвзятое отношение.
– После того, что случилось с нашей дочерью, правила игры стали несколько иными. Подумайте сами.
– Салли именно так это и восприняла?
Мигель грустно улыбнулся Джеку и слегка покачал головой:
– К сожалению, нет. Салли была милым, любящим человеком. Но она изменилась.
– Что изменило ее? Мигель перестал улыбаться.
– Нашу дочь убили в нашем доме. Такое может повлиять на психику человека, не так ли?
Джек опустил глаза, слегка смутившись, что задал вопрос.
– Это самое страшное, что только можно себе представить. И я сожалею, что такое приключилось с вами и Салли.
– Спасибо.
Мимо них, к другому столику, прошла группа из шести человек. Джек подождал, пока они пройдут, и спросил:
– Но даже такое кошмарное событие, как смерть ребенка, не всегда приводит к разрыву супругов. Иногда родители ищут душевные силы в единении.
– Вы сейчас говорите о тех, кто не обвиняет друг друга в том, что случилось.
Официантка принесла напитки и ушла так же быстро, как и пришла.
– Именно это и произошло у вас с Салли? – спросил Джек, размешивая сахар в стакане чая. – Взаимные обвинения?
– Не знаю, что с нами случилось. Мы пытались. Я по‑настоящему пытался быть рядом с ней. Но она просто не желала никакой помощи. Во всяком случае, от меня.
– Она обвиняла вас в том, что произошло с вашей дочерью?
– Нет.
– А вы ее?
Мигель помолчал, словно не зная, как ответить на этот вопрос.
– Ей казалось, что я виноват, – ответил он наконец.
– Каким образом у нее возникло такое впечатление?
– Точно сказать я не могу.
– А как вам кажется?
Мигель снова помолчал, будто не решался сказать то, что хотел.
– У Салли была эта... работа. Мне это не нравилось.
– Девушкой на побегушках у Хуттера?
Мигель дважды моргнул, словно стыдясь того, что Джеку об этом известно.
– Послушайте, я не хочу, чтобы у вас создалось неверное впечатление о Салли. Она была превосходная мать. Она отнюдь не занималась танцами на столах или чем‑то в этом роде. Дело вот в чем. Мы имели этот поганый ресторан, о котором я вам уже говорил. Но произошло ужасное наводнение, а у нас не было страховки на такой случай, и мы все потеряли. Мы оказались в долгах как в шелках и так нуждались в деньгах, что вы и представить не сможете. Нам обоим пришлось работать на самых паршивых работах, чтобы снова встать на ноги. Я просто хотел, чтобы она нашла что‑нибудь поприличнее.
– Вы просили ее бросить эту работу?
– Мы говорили об этом. Но в таком месте, как заведение Хуттера, большие чаевые. Туристы слегка, и... ну, вы знаете, как это бывает. В любом случае четыре часа работы там – это было все равно что восемь рабочих часов где‑нибудь еще. Но это позволяло ей заниматься с Кэтрин.
– Итак, она осталась на этой работе?
– Да. И это было большой ошибкой.
– Слишком большой?
Мигель разорвал упаковку устричных крекеров.
– Кончилось тем, что ее начал преследовать один подонок.
– Преследовать?
– Это то, чего я больше всего боялся. Некоторым подонкам, посещающим такие бары, кажется, что все официантки хотят этого, что они легкодоступны. Вы понимаете, о чем я говорю?
– Что же случилось? Кто‑то начал звонить по телефону, провожать ее до дома, так?
– Я не знаю всех деталей. Она вообще ничего мне об этом не говорила до тех пор, пока не убили нашу дочь.
– Почему не говорила?
– Салли знала: я заставлю ее уйти с этой работы, если только выясню, что какой‑то сопляк терроризирует ее там. И она знала также, что я придушу его, если мы проведаем, кто он такой.
– Вам все‑таки удалось узнать это?
– Нет. Трусливый сукин сын. Салли говорила, что он все время мучил ее анонимными звонками из телефонов‑автоматов. Вешал сразу же трубку и тому подобное. Она так его ни разу и не увидела. Возможно, полицейские помогли бы, если бы Салли заявила об этом, но она сказала, что не хочет превращать его во врага. Ей казалось, что, если она будет игнорировать его выходки, он отстанет.
– И он отстал?
– Ничего подобного. – Мигель опустил глаза и грустно сказал: – А заплатила за все наша дочь.
Джек отставил недопитый стакан.
– Так, по‑вашему, именно этот преследователь и убил вашу дочь?
– Я не могу доказать этого. Особенно потому, что Салли так и не сказала никому о преследовании, пока не убили нашу дочь. Если бы она подала заявление раньше, то началось бы какое‑то расследование. Атак этот ублюдок исчез после убийства. У полицейских не оставалось никакой зацепки.
– Так что ему не выдвинули никакого обвинения?
– Никому и никогда никакого обвинения не выдвигалось.
– Назывались ли имена подозреваемых?
– Нет. Но они подвергли меня испытаниям на детекторе лжи. Тупицы! Они не смогли найти настоящего убийцу, так взялись за отца.
Джек выждал немного, пытаясь проявить деликатность.
– Ну и каков результат?
– Результат был точно таким, как мы с Салли и предвидели. Они задали мне три варианта одного и того же вопроса: Вы убили свою дочь? Вы нанесли удар ножом своей дочери? Причинили ли вы своей дочери вред каким‑либо иным образом? Я ответил на все эти вопросы отрицательно.
– Вы все еще считаете, что ее убил именно тот назойливый тип?
– Я в этом абсолютно уверен. А кто еще? Какие могут быть враги у маленькой девочки?
– Вы вините Салли в том, что она позволила ему уйти от наказания?
– Вовсе нет. Я не из тех, кто способен винить жертву.
– Приятно слышать.
– Но у Салли почему‑то создалось мнение, что я считал убийство ее виной. Как только это случилось, наш брак распался. Уверен, именно поэтому я оказался втянутым в эту ее игру. Я, надо полагать, вообще был первым в ее списке.
– Но вы не один в этом списке.
– Нет. Разумеется, нет.
– Почему в список попали и другие? Есть какие‑нибудь соображения по этому поводу?
Официантка принесла заказ.
– Вперед, ребята, – сказала она при этом. – Принести еще что‑нибудь?
– Спасибо, нет, – ответили они в унисон. Официантка ушла. Мигель поливал соусом свои жареные ракушки. Джек ждал ответа на последний вопрос, но из‑за того, что официантка прервала их разговор, Мигель, похоже, забыл об этом вопросе.
– Вы знаете, почему остальные попали в список Салли? – повторил Джек.
Рот Мигеля был забит жареными ракушками.
– Вам придется задать этот вопрос им. – Он пожал плечами. Джек кивнул и посмотрел на его блюдо. Но Мигель внезапно потерял аппетит.
– Именно так я и собираюсь поступить.

13

К трем часам Джек вернулся в свою контору. После ленча ему предстояло снять показания, что, по его предположению, должно было занять весь остаток дня. Однако противоположная сторона покинула контору значительно раньше, когда Джек настойчиво потребовал, чтобы свидетель объяснил, по какой причине он полностью сжег свои брови, даже если, как утверждалось, сам клиент Джека сжег свое собственное дело.
Мистер Валентес , я буду продолжать задавать один и тот же вопрос до тех пор , пока вы не ответите мне точно , что случилось с вашими бровями. 
– С какими бровями? 
– В этом и состоит мой вопрос. 
– Хватит , Свайтек , мы уходим отсюда! 
Майами был живой, пульсирующей антологией «Истории глупых уголовников».
Стоило Джеку войти в свою контору, как в нос ему ударил сильный запах кубинского кофе. Мария уже приготовила его послеобеденную дозу кофеина. Она была секретарем Джека уже около семи лет начиная со второго дня его службы федеральным прокурором и последовала за ним, когда он занялся частной практикой. Еще не улеглись страсти, связанные с бракоразводным процессом, и Джеку было приятно сознавать, что у него могут складываться стабильные и долговременные отношения с существом противоположного пола. Он не считал себя большим охотником до романтических приключений, но после брака с Синди Пейджу него остался определенный минимум запросов и главным из них было здоровье. Конечно, его бабка по материнской линии, абуэла, как он ее звал, согласилась бы не обследовать здоровье хорошенькой кубинской девушки, если бы Джек привел такую девушку домой. Как жаль, что Мария замужем!
– Как прошло дознание, Джек? – спросила она, подавая чашечку эспрессо.
– Как всегда.
Мария улыбнулась и покачала головой, словно была вполне уверена в том, что такой лаконичный ответ мог означать все – от страшной скуки до кулачного боя.
Джек прошел через холл в свой офис мимо зала заседаний, который одновременно служил и библиотекой. Он заметил, что за столом сидит Келси и занимается исследованием западного законодательства на компьютере. На ней были беговые тапочки и черные эластичные тренировочные гетры, которые скромно указывали на то, что под большой мешковатой тенниской для аэробики скрываются превосходные линии тела.
– Есть у нас на сегодня клиенты? – спросил Джек, просунув в комнату голову.
– Прошу прощения. – Келси поспешно привела в порядок свою одежду. – Я только что остановилась на пути к проблеме души и тела.
Джек понял, что речь идет не о какой‑нибудь новомодной религии.
– Успехов тебе.
– Спасибо.
Джек пошел дальше, но вдруг остановился и вернулся в зал.
– Вообще‑то у меня к тебе есть одна просьба.
– Какая?
– По делу Салли Феннинг. Я встретился с ее бывшим мужем за ленчем.
– Ну и как?
В течение минуты Джек ввел Келси в курс дела, рассказал о пристававшем к Салли мужчине, которого Мигель считал убийцей своей дочери. Он также добавил, что Салли, по‑видимому, полагала, будто Мигель считает ее повинной в случившейся трагедии.
– Как ты думаешь, он из тех, кто способен обвинять пострадавшую?
– Говорит, что нет, и это вообще не в его характере.
– Хороший парень или просто хитрит?
– Не знаю. Я поднял его дело о разводе, чтобы посмотреть, нет ли там ответов на этот вопрос.
– И?..
– Похоже, Мигель говорит правду. Хотя его адвокатом и была эта акула Джерри Коллетти, он держал его в узде. Салли получила все имущество, у Мигеля остались долги. Никакой борьбы почти не было.
– И тебя в связи с этим удивляет, почему адвокат по бракоразводному процессу оказался в списке ее врагов?
– Верно. Именно здесь ты и вступаешь в дело.
Келси взяла ручку и бумагу, словно собираясь с готовностью выслушать задание.
– Положи ручку. Это не исследование.
– Ты хочешь сказать, – улыбнулась она, – что я должна проделать какую‑то работу за пределами библиотеки?
– Возможно. Проблема вот в чем. Я могу допустить, что Салли так структурировала свое имущество, чтобы постоянно давить на сознание бывшего мужа, внушить Мигелю мысль, что однажды ему достанутся большие деньги. Своих детей у меня нет, но, основываясь только на моих отношениях с Нейтом, я уверен: если бы кто‑то попытался обвинить меня в зверском убийстве собственного ребенка, мой гнев был бы безграничен.
– То есть ты поступил бы точно так же.
– Но, как ты заметила, это не объясняет случай с адвокатом по бракоразводному процессу. Фактически в беседе с Мигелем Риосом я не нашел ответа на вопрос, почему Салли чувствовала такую же ненависть к остальным наследникам.
– По‑твоему, мистер Риос что‑то скрывает?
– Он либо что‑то скрывает, либо чего‑то не знает.
– И как же мы заткнем эту брешь?
– Я разговаривал с Татумом сразу после ленча. Он познакомился с Салли через ее телохранителя. По словам Татума, телохранитель согласен поговорить со мной сегодня вечером. Он работает по совместительству вышибалой в клубе на южном пляже и может уделить мне несколько минут во время перерыва. Не исключено, что он поможет нам понять менталитет Салли.
– Несомненно. А чем могу помочь я?
– Мне хотелось бы, чтобы ты пошла со мной.
– Ух ты! Настоящая сыскная работа – такая, за которую любая студентка третьего курса факультета права отдала бы жизнь.
– Признаться, меня несколько смущает, что я обращаюсь к тебе с такой просьбой.
– Почему? Потому что я должна получить сведения у свирепого неандертальца и воображаю, что он более охотно поговорит с хорошенькой девушкой, чем с Джеком Свайтеком?
Джек с удивлением отступил на полшага.
– Как... как это ты догадалась?
– Во‑первых, в известной мере ты такой же неандерталец, как и он, а это дает нам, женщинам, несомненное преимущество в понимании того, что вы, мужчины, задумали на самом деле.
– Ясно.
– Кроме того, минут тридцать назад Татум позвонил в контору. Я разговаривала с ним. Он сказал, что эта встреча будет гораздо продуктивнее, если я приду и слегка покрасуюсь своими грудями.
– Я не просил тебя красоваться грудями.
– Так ты хочешь, чтобы я пошла, или нет? Он молчал.
– Джек?
– Пожалуй, я не знаю, существует ли правильный ответ на этот вопрос.
– Если тебя это действительно смущает, давай обо всем забудем. Я не пойду.
– Нет. Я хочу, чтобы ты пошла. По крайней мере ты получишь хороший практический опыт.
– Если бы меня интересовал только опыт, я с радостью надела бы на себя костюм в тонкую полоску и отправилась бы в качестве клона Джека Свайтека. Но как женщина, я образую уже команду, чего ты сделать не можешь. И в этом нет ничего плохого.
– В самом деле?
– Да, – ответила она раздраженно. – Я устала от этой политически корректной догмы, которую мы стараемся привнести в нашу жизнь. Давай внесем разнообразие в наши жизни, хотя Бог запрещает указывать на то, что все мы разные. Это не сводит тебя с ума?
– Я не хочу, чтобы ты думала, будто тебе приходится делать нечто компрометирующее тебя.
– Ради Бога, мы интервьюируем человека на южном пляже. Я не почувствую себя скомпрометированной, если оденусь так, как подобает женщине. Ты слишком старомоден, Джек.
– Старомоден?
– Это напоминает выпады стариков против красоты. Почему о женщине надо думать плохо, если она пользуется для дела своей сексуальностью?
– Потому что это унизительно.
– Неужели? Разве демонстрировать свои прелести и показывать, какой ты умный, не одно и то же? При рождении ты наделен определенными умственными способностями и определенной внешностью. Так что это на девяносто восемь процентов генетика. Ведь ты не скажешь, что коэффициент твоего умственного развития зависит от тебя больше, чем размер твоих ног? Если хочешь знать, единственный тип людей, которые имеют законное право утверждать, что они лучше других, – это люди, взявшие себе за правило быть приятными во всех отношениях. Только это зависит от нас самих. Конечно, если ты действительно приятный человек, то не станешь хвалиться тем, что ты лучше других.
Джек задумался.
– Ты слышал, что я сказала?
– Да, я размышлял.
– О чем?
– Означает ли это, что ты пойдешь со мной, преследуя цель слегка покрасоваться своими грудями?
Келси скомкала листок бумаги и бросила им в Джека.
– Я подхвачу тебя в десять вечера.
– Надеюсь, ты подхватишь меня не за волосы.
– Только если ты натянешь на себя шкуру леопарда, – ответил Джек и пошел в свой офис.

14

Редакция ведущей газеты Майами располагалась в северной части делового района и выходила окнами на сверкающий залив Бискейн. В дневное время там были видны круизные суда, пришвартованные в порту Майами, а вдали, на горизонте, – авангардистские контуры Майами‑Бич. Когда же на землю опускалась ночь, темные окна отдела новостей «Майами трибюн», находящегося на пятом этаже, превращались в зеркала и захватывающие дневные виды исчезали. Без этих видов помещение отдела приобретало унылый фабричный вид. Его полы были покрыты бежевыми коврами, а на потолке зажигались лампы дневного света. Пол и потолок напоминали сандвич, среднюю часть которого составляли рабочие кабины, разделенные перегородками высотой по грудь человека. В этих кабинах трудились сотни полторы репортеров и штатных журналистов. Каждая кабина была снабжена компьютерным терминалом, серым металлическим столом и попискивающим телефоном.
Дейрдре Мидоуз задумчиво вглядывалась в свое отражение на экране монитора.
Узнав, что Салли Феннинг в числе шести наследников своего состояния в сорок шесть миллионов назвала и ее имя, Дейрдре изо всех сил напрягла мозги, чтобы найти самый удачный подход к изложению на бумаге этой истории. Этот сюжет давал все необходимое. Салли была красивая женщина с трагическим прошлым, вторично вышла замуж за мультимиллионера, да и сама обладала поражающим воображение чутьем к конструктивному управлению собственным имуществом. Это чутье определялось таинственными мотивами, которые Дейрдре пыталась разгадать. В конечном счете Дейрдре разбила свое расследование на три части: Салли с дочерью как жертвы; брак Салли с миллионером и ее жестокое убийство и, наконец, Салли как сила, манипулирующая жизнями шести наследников, не имеющих между собой никакой связи. Притом лишь одному из них предстояло получить наследство. Дейрдре явилась с этой идеей к ответственному секретарю почти в конце дня и тотчас же получила категорический отказ.
– Извини, Дейрдре. В нашем бюджете не осталось ни цента еще на одно журналистское расследование.
– Но многое уже сделано.
– Я это уже слышал.
– Верно, – продолжала она. – Именно я давала материал об убийстве ее дочери пять лет назад, так что первая часть расследования почти завершена.
– То есть именно та часть, которая уже не является новостью.
– Остальное не займет так много времени, как вы думаете. По какой‑то причине я упомянута как наследница в ее завещании. Я должна расследовать это дело хотя бы в собственных интересах, так почему не сделать из этого репортаж?
Секретарь поморщился.
– Это более серьезная проблема. Можешь назвать меня старомодным, но, честно говоря, мне не нравится, когда репортажи делают репортеры, являющиеся персонажами своих статей.
– Я не стану персонажем этой истории. Я в ней человек случайный. Полагаю, единственной причиной, по которой репортера сделали наследником, была надежда на то, что эту историю опубликуют.
– Значит, по этой причине мы должны опубликовать эту историю? – удивился он. – Это похоже на один из хитроумных журналистских приемов пополнения собственного бюджета.
Дейрдре поняла, что ее попытка провалилась. Ответ ей не понравился, но слишком давить на секретаря не хотелось, чтобы не писать в течение последующих двух месяцев репортажи о соревнованиях на скорость поедания соуса чили или о выборах студентами высшей школы своего правления.
Дейрдре коснулась клавиатуры. Как же выйти из положения? Может, просто начать писать, накропать несколько блестящих страниц и снова нажать на ответственного секретаря?
Это, конечно, рискованно, но риск в ее профессии – одно из условий успеха. В отделах новостей страны работает тьма талантливых репортеров. Однако никто из них еще не получил премию Пулитцера за репортаж, написанный без разрешения. Тем более когда индивид, пишущий запретительные резолюции, идиот.
Дейрдре энергично стучала по клавишам, печатая слово за словом, пока не зазвонил телефон.
– Мидоуз, – ответила она.
– Хотите знать, кто убил Салли Феннинг? – спросил мужчина глубоким металлическим голосом. Он явно использовал одно из устройств, искажающих голос. Эти устройства продавались в шпионских лавках и магазинах электроники чуть ли не на каждом углу в центральной части города.
Дейрдре ответила не сразу. Отдел новостей был наполнен несмолкаемыми переговорами других сотрудников. И она закрыла свободное ухо, словно желая убедиться, что расслышала сказанное правильно.
– Что вы сказали?
– Думаю, вы слышали.
– Кто говорит?
– Стал бы я изменять голос, если бы собирался назвать свое имя?
– Почему вы звоните именно мне?
– Потому что у меня есть сведения, которые следует опубликовать. Не хотите рассказать эту историю вместо меня?
Ее сердце отчаянно колотилось. Дейрдре зажала трубку между головой и плечом и быстро отыскала ручку и бумагу.
– Я слушаю вас.
– Я был на эстакаде, ведущей к межштатному шоссе 395, когда ее застрелили.
– Что вы видели?
– Все.
– Давайте начнем с самого начала. Что вы там делали?
– Нет, давайте начнем с настоящего начала. Что я с этого буду иметь?
Дейрдре медлила с ответом.
– Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.
– Да понимаете вы все прекрасно.
– Послушайте, я не могу заплатить вам за ваше сообщение.
– Да, как репортер уважаемой «Майами трибюн» не можете. Но с точки зрения заинтригованного наследника состояния Салли Феннинг нет ничего необычного в том, чтобы в какой‑то мере компенсировать кому‑то потерянное время и перенесенные неудобства.
Дейрдре еще крепче вцепилась в трубку. Эти сведения были ей очень нужны.
– Почему я должна верить тому, что вы скажете?
– Потому что я могу показать вам бриллиантовую свадебную ленту в четыре карата, которая была на Салли, когда ее застрелили. Когда полиция обнаружила тело, лента уже исчезла.
У Дейрдре мороз прошел по коже. Она инстинктивно посмотрела через плечо, подсознательно понимая: ее начальство не одобрит того, что сейчас происходит.
– Нам нужно поговорить об этом.
– Вы хотите увидеть ленту или нет?
– Хочу.
– Тогда мы встретимся там, где скажу вам я, а не вы мне. Поколебавшись, Дейрдре спросила:
– Где?
– Не так быстро, – усмехнулся ее собеседник. – Дайте мне номер вашего мобильного телефона. Я позвоню вам и скажу, куда вы должны идти.
Она дала ему номер и спросила:
– Когда мне ждать вашего звонка?
– Я работаю до полуночи. Включите тогда ваш мобильник.
– До полуночи, сегодня?
– Да, если только вы не хотите отменить все это. А может быть, вам лучше забыть обо всем и я позвоню кому‑нибудь из журналистов «Сан‑Сентинел»?
– Нет, – сказала Дейрдре, стараясь скрыть свою крайнюю заинтересованность. – Это вполне подходит. Сегодня ночью, прекрасно.
– И еще, последнее. – Что?
– Мне не нужно присутствия посторонних. Разговор состоится только между вами и мной. Понятно?
Он попрощался. В телефоне щелкнуло, и ее собеседник исчез.

15

Джек в своем «мустанге» находился в десяти минутах езды от дома Келси, когда зазвонил его мобильник. Звонил Нейт.
– Говори громче, дружок. Тебя не слышно.
– Я не могу. Мама думает, что я сплю. Я под одеялом.
– Тогда, может быть, тебе лучше положить трубку и заснуть?
– Нет, нет, подождите. Я должен спросить вас кое о чем. Джек остановился на светофоре.
– О чем?
– У вас с моей мамой свидание?
Джек расслышал в голосе Нейта надежду, а именно это удерживало Джека даже от самой мысли завести с Келси роман. Любовные свидания с мамами для тех, кто работал в рамках проекта «Большие братья, Большие сестры», были категорически запрещены. Если такие попытки заканчивались провалом, больше всего страдали дети.
– Нет, – ответил Джек. – Это не свидание, а рабочая встреча.
– Тогда почему она из‑за этого примерила уже пятнадцать разных платьев?
Джек вспомнил спор по поводу внесения диссонанса, но отнюдь не хотел начинать тот же разговор.
– Это обычное дело у женщин, Нейт. Когда‑нибудь ты сам в этом убедишься.
Нейт попытался продолжить разговор на тему о свиданиях, но Джек решительно оборвал его.
– Увидимся в конце недели, дружок.
– Ну ладно, – разочарованно отозвался Нейт.
Они пожелали друг другу спокойной ночи, и разговор прекратился.
Джек снизил скорость, приближаясь к дому Келси, но оказался на месте на несколько минут раньше. Он ждал на подъездной дорожке, давая ей возможность примерить платье номер шестнадцать. Потом, ровно в десять, Джек выбрался из машины, подошел к парадной двери и постучал. Келси открыла дверь, улыбаясь.
– Уже? – спросила она.
– Да.
Она была в красном – хороший цвет для посетителей клубов на южном пляже. Вместо крикливо‑сексуального наряда с большим вырезом, через который видно углубление между грудями, она выбрала более изящный, поражающий воображение костюм; в нем Келси победила бы на демонстрации мод местного значения. Волосы она закрутила в пучок и уложила сверху; однотонное платье позволяло лучше разглядеть ее длинную шею и приспущенные плечи. Джек этого вообще‑то раньше не замечал, но у Келси, ко всему прочему, были на редкость красивые руки. Ее манера двигаться явно выдавала в ней балерину, подтянутую и грациозную, – превосходное умение держаться без намека на чопорность.
– Красивый наряд, – заметил Джек.
– Этот? О, спасибо. Это первое, что попалось под руку. Джек улыбнулся про себя, решив не говорить Келси, что Нейт уже разоблачил ее.
До южного пляжа было пятнадцать минут езды и еще получасовая очередь у служебного входа в клуб «Вертиго» на Вашингтон‑авеню. Внутрь они попали как ранние пташки, после одиннадцати часов, что было необычно для заведения в районе, обитатели которого спали до полудня, а потом гуляли до рассвета.
Джеку казалось, что он не был в этом клубе на южном пляже целую вечность. Еще больше времени прошло с тех пор, когда он посещал его с женщиной, так обращавшей на себя внимание посетителей, как Келси. Но кое‑что на южном пляже оставалось неизменным: бесцеремонность, с которой люди рассматривали друг друга. В их взглядах не было и намека на безразличие. Они оценивали сугубо клубные достоинства вошедшего. Если бы южный пляж находился в Силиконовой долине, то посетители носили бы на шее какие‑нибудь высокотехничные символы терминалов веб‑сайта. И разумеется, люди с большим числом «хитов» протискивались бы под бархатный канат ограждения без очереди.
– Видишь где‑нибудь своего приятеля‑телохранителя? – спросил Джек.
– Я даже не знаю, как он выглядит.
– Просто ищи глазами парня с самой толстой шеей, – засмеялся Джек.
– Он сказал, чтобы ты назвал свое имя буфетчице. Она ему позвонит.
Очередь двигалась медленно, и они постепенно приближались к входу. Каждый раз, когда открывалась дверь, на Джека обрушивался поток света крутящихся осветительных ламп и музыки, а его ноги чувствовали, как вибрирует пол. Внезапно мелькнула мысль, благодаря которой он с удовольствием осознал, что эта встреча не любовное свидание. Джек стоял в очереди в танцевальный клуб с профессиональной танцовщицей. Это все равно что ложиться в постель с сексопатологом. «Нет, нет, твои ягодицы должны располагаться вот так». Кому это нужно? И кто это вытерпит?
Наконец они подошли к бархатному канату. Цербер, стоявший у дверей, оглядел Джека с ног до головы, потом уставился на Келси. Ее наряд поразил его сверх меры.
– Вы с ним? – спросил он, словно не веря своим глазам. Джек уже собирался послать его куда следует, но Келси приблизилась к нему и взяла за руку. Она явно играла какую‑то игру и вертела пуговицы на тунике цербера. Но Джеку это тем не менее понравилось.
– Какая‑нибудь проблема? – спросила она безразличным тоном.
На южном пляже владычествовала поза, и Джека забавляло и удивляло то, что Келси свободно пользовалась ею. Цербер снял канат с крючка и кивком пригласил их войти.
Клуб «Вертиго» находился в здании отеля, который выпотрошили изнутри и полностью реконструировали, пристроив высокий и узкий четырехэтажный атриум. Основной бар и танцевальный зал находились на цокольном этаже. Загадочность названия сразу же исчезала, стоило посмотреть наверх, в нависающий атриум, из центра танцевальной площадки. Несколько больших зеркал, подвешенных под разными углами, так отражали происходящее, что было невозможно понять, смотришь ли ты вверх или вниз. Небольшого жужжания, громкой музыки, вращающихся светильников и множества потных тел было вполне достаточно, чтобы у человека закружилась голова. При обилии наблюдателей, смотревших на танцующих с балконов второго, третьего и четвертого ярусов, подобный эффект работал в обоих направлениях.
Джек представился буфетчице за стойкой основного бара и сказал, что хочет видеть Хавьера. Она взяла телефонную трубку, поговорила несколько секунд, потом повернулась к Джеку и сообщила:
– Второй этаж, комната В.
Джек и Келси пробрались сквозь толпу и поднялись по лестнице на второй этаж. У комнаты В стоял мускулистый парень с толстой золотой цепочкой на шее, в плотно облегающем тело черном костюме. Это был один из номеров люкс, уединенное место вдали от столпотворения. Здесь люди могли общаться в более интимной обстановке. Нечто вроде сексуально‑наркотического клуба внутри сексуально‑наркотического клуба. Ночь только начиналась, поэтому большинство люксов пустовали.
– Вы друг Татума? – спросил парень.
Джек поздоровался с ним за руку, потом представил Келси.
– Рад с вами познакомиться, – сказал парень, глядя куда‑то в сторону.
Хавьер походил на испаноязычного американца, но говорил с акцентом нью‑йоркского итальянца. Казалось, на южном пляже каждый норовит походить на кого‑то другого.
– Прошу, – пригласил он новых знакомых в люкс. Первыми вошли Джек и Келси. Хавьер вошел последним и, закрыв за собой дверь, отсек шум. Внезапно наступившее уединение вызвало странное ощущение погружения в неизвестное. Комната не представляла собой ничего экстраординарного – диван из кожзаменителя, кресло, стол со столешницей из матового стекла и дрянные темно‑красные обои. Джек начал объяснять цель своего визита, но Хавьер остановил его.
– Татум уже ввел меня в курс дела, – заметил он. – И я могу уделить вам всего десять минут.
– Тогда сразу перейдем к делу, – сказал Джек. – Келси, может быть, ты начнешь?
Келси почти незаметно улыбнулась, словно благодаря Джека за то, что он выполнил свое обещание и позволил ей играть в беседе активную роль. Она подвинулась к самому краю дивана и слегка нагнулась вперед, пытаясь поймать взгляд собеседника. Хавьер, казалось, смотрел куда‑то поверх нее, также как тогда, когда пожимал ей руку. Можно было подумать, будто что‑то на стене привлекло его внимание.
– Сколько времени вы работали на Салли? – спросила она.
– Несколько месяцев.
Келси сделала паузу, словно ожидая, что он наконец ответит, не отводя глаз в сторону. Но его мозг, похоже, был по‑прежнему чрезвычайно занят чем‑то над ней или за ней.
– В чем заключалась ваша работа? – продолжала Келси.
– Я был телохранителем.
– Ей на самом деле был нужен телохранитель?
– Она была богатой, очень пугливой женщиной и часто бывала одна. Ее старик – я употребляю слово «старик» в буквальном смысле – был то ли из Франции, то ли еще откуда‑то. Вы слышали, что случилось с ней и ее дочкой несколько лет назад?
– Да, – ответила Келси. – Нам это известно.
– Так вот, она предпочитала одиночество и иногда просто боялась выйти куда‑нибудь. Она и наняла‑то меня только для того, чтобы возить ее. На набережную, в ресторан, куда‑нибудь еще. Не хочу сказать, что она нуждалась во мне. Но при мне она чувствовала себя в безопасности.
– Были ли у нее подруги? – спросила Келси.
– Возможно. Но я никого из них не знал. По‑моему, она была затворницей. Настоящая красавица, но не очень счастливый человек. Вы понимаете, о чем я?
Хавьер разговаривал с Келси, но в глаза ей не смотрел. Его взгляд блуждал где‑то между стеной и ее прической. Келси села повыше, чтобы поймать его взгляд, но этот взгляд тоже поднялся, словно каким‑то странным образом был прикован к верхней части ее головы.
– Скажите мне наконец, – взмолилась Келси, – куда вы смотрите?
~А?
– Какая‑нибудь птичка накакала мне на голову или что?
– По‑моему, нет.
– Тогда в чем дело? Вы таращите глаза на мою прическу с тех пор, как я открыла рот.
– Я не гляжу на ваш рот.
– Знаю. Вы таращитесь на верхнюю часть моей головы.
– Я понимаю, что вы так и думаете. Но в сущности, я не смотрю на ваш рот.
– Но почему?
– Я выздоравливающий порноман.
– Кто?
– Я имел пристрастие к порнографии, поэтому не могу смотреть на женский рот. Иначе меня посещают грязные мысли, а это сильно отвлекает, когда пытаешься вести умственную беседу. Вот почему я не смотрю на ваш рот.
– Понятно. – Келси взглянула на Джека. – Может, теперь вступишь в разговор ты, босс?
– Хорошая мысль.
Джек передал Хавьеру список наследников по завещанию Салли, где значились ее бывший муж, адвокат, репортер, прокурор, Татум и неизвестный Алан Сирап.
– Вы когда‑нибудь слышали, чтобы Салли упоминала эти имена?
– Татума, конечно. После того как я связал их.
– Я подойду к этому вопросу через некоторое время. А как насчет других людей?
– Уверен, что она упоминала имя Мигеля Риоса, Майка. Она называла его своим бывшим мужем, правильно?
– Правильно. Что она о нем говорила?
– Не помню ничего конкретного.
– А что насчет других людей? Говорила ли она что‑нибудь о ком‑либо из них?
Хавьер прочитал список и покачал головой.
– Вот этот парень, Джерри Коллетти. Если не ошибаюсь, он был адвокатом ее бывшего мужа по бракоразводному процессу.
– Верно.
– О нем, как я помню, она говорила.
– Что она говорила?
– Однажды вечером мы куда‑то отправились на автомобиле и проехали мимо этого ресторана на шоссе. И она сказала, что когда‑то он принадлежал Альфредо.
– Альфредо?
– Салли со своим бывшим мужем когда‑то имели небольшой итальянский ресторан, а потом разорились. Они вложили в это дело все, что имели.
– Мигель рассказал мне об этом, – сказал Джек. – По его словам, именно Коллетти продал им его.
– Да. Думаю, Мигель и Коллетти когда‑то были друзьями или чем‑то вроде этого.
– Мне показалось, что Коллетти уже не нравится Мигелю. Но меня больше интересует то, что Салли рассказывала вам о Джерри.
– Помнится, она тогда выпила пару стаканов вина и разговаривала со мной более откровенно. Начала она с того, что терпеть не может этого Джерри с первого же дня знакомства с ним.
– Почему не может?
– Из того, как она описала его, выходило, что он один из тех скользких типов, которые способны вывернуть девушку наизнанку. Она рассказывала мне, как Джерри однажды вечером пригласил ее с сестрой в ресторан и пытался убедить Салли, чтобы она позволила мужу купить у него ресторан.
– У Салли есть сестра?
– Да.
– Как ее зовут?
– Я не... Рене, кажется. Она живет то ли в Африке, то ли еще где‑то. По словам Салли, сестра еще красивее, чем она. Но в это трудно поверить.
Джек посмотрел на Келси, словно хотел сказать: «Напомни мне продолжить тему Рене».
– Как бы там ни было, – продолжал Хавьер, – Джерри повел Салли с сестрой в ресторан и заказал для них три бутылки вина. Салли убеждена в том, что этот пасынок судьбы считает, будто ему удастся обыграть двух наивных девушек. А сестры тем временем стараются изо всех сил не показать, что понимают его замысел. Но я хочу сказать, что Салли очень хорошо запомнила все, что происходило в тот вечер. Она помнила каждую деталь так хорошо, что в дрожь бросало.
– Как это?
– Приведу пример. Она подходит к той части беседы, когда Джерри говорит ей, какая прекрасная дойная корова – этот ресторан Альфредо. Джерри талдычил одно и то же, пока Салли не заподозрила, что он, должно быть, ведет двойную бухгалтерию, поскольку приходная и расходная части не показывают никакой прибыли. Потом наконец она начинает представлять в лицах этого Джерри. Для меня это осталось одной из тех загадок, когда внезапно понимаешь, что человек неоднократно пережил этот момент в своем сознании. Она воссоздала манеры, тон – все, что касалось Джерри. Джерри, по ее словам, наклонился над столом, посмотрел ей в глаза, потом поманил пальцем, чтобы она приблизилась к нему, подобно тому как растлитель малолетних манит ребенка войти в свой фургон. Потом у него на лице появилась пьяная усмешка, и он прошептал ей в ухо, будто открывая великую тайну: «Ресторан Альфредо – это золотая жила, деточка».
У Джека пробежал мороз по коже. Уж слишком убедительно выглядело то, как Хавьер изобразил действия воображаемого педофила.
– Что Джерри имел в виду, когда говорил о золотой жиле? – спросила Келси. – Не отмывал ли он там деньги?
– Нет. – Хавьер начисто отмел это предположение. – Джерри – настоящий пустобрех. Но его маленькая приманка сработала. Салли дала своему мужу зеленый свет на покупку ресторана. С первого же дня ресторан начал пожирать их деньги и в конечном счете сожрал их все.
– Поэтому она так ненавидела Джерри? – спросил Джек.
– Из того, что она сказала мне, я понял: Салли считала Джерри началом всех ее бед. Он ознаменовал конец ее счастливого брака и жизни со своей малюткой. Он положил начало пустоте и безденежью. Потом Салли начала работать на Хуттера или еще в каком‑то подобном месте, после чего к ней стал приставать этот недоумок. Но вы об этом знаете, правда?
– Да. Мигель говорил мне. Он думает, что именно этот недоумок и убил его дочь.
– Ну так вот. По мнению Салли, все ее несчастья, включая появление недоумка, в конечном счете шли от Джерри, который всучил им кота в мешке в виде того самого ресторана.
– Интересно. Как я уже сказал, по‑моему, Джерри больше не состоит в списке ближайших собутыльников Мигеля, но сам Мигель, похоже, не испытывает к нему такой ненависти, какую испытывала Салли.
– Если бы вы могли спросить Салли, она ответила бы: это потому, что Мигель глуп. Он думает, что их ресторан обанкротился из‑за наводнения, которое уничтожило все сделанные ими усовершенствования. Он никак не мог признать, что его друг просто околпачил его с самого начала.
Джек и Келси обменялись взглядами, опасаясь что‑нибудь упустить.
– Что‑то еще вспоминаете, Хавьер? – спросил Джек.
– Вроде как все.
– Поговорим немного о Татуме. Почему он оказался среди наследников по завещанию Салли?
– Это же совершенно ясно!
– Изложите вашу версию.
– Из того, что я понял, Салли все организовала в виде игры под названием «Выживание сильнейшего».
– В известном смысле это так. Последний выживший получает все.
– Но в этом есть и еще что‑то, верно?
– Что вы имеете в виду? – спросил Джек.
– Татум говорит, что существует два пути получения денег. Первый – пережить всех остальных. Второй – оказаться единственным, кто не откажется – как это у вас там называется? – не откажется от права на наследство.
– Это правильно, – вступила в разговор Келси. – Отказаться может любой, если захочет.
– Вот именно, – подтвердил Хавьер. – Тебе либо придется пережить остальных, либо заставить других бросить на ринг полотенце. Нет ли смысла во втором случае иметь в списке по крайней мере одного человека, которого не тошнит от вида крови?
– Значит, по‑вашему, – заметил, прищурившись, Джек, – Салли хотела заставить этих людей драться за деньги. Я не имею в виду законную борьбу. Я говорю о драке в буквальном смысле.
– Раз в списке оказались ее бывший муж и Джерри – да, точно. Думаю, самым приятным для нее было бы знать, что эти двое убьют друг друга, стремясь завладеть ее деньгами.
– Так для чего же она включила в список Татума? Привести в движение кулаки?
– Могу сказать вам одно: как‑то вечером Салли спросила меня, не знаю ли я кого‑нибудь из крутых парней. По‑настоящему крутых. А я ей ответил: «Конечно». Вот и все. Я не задавал вопросов. Я связал ее с Татумом, и на этом мое участие закончилось.
– Следующая новость, которую вы узнали, – заметил Джек, – состояла в том, что Салли застрелена, а Татум внесен в список наследников.
– О размерах наследства... – Хавьер посмотрел на часы и сказал: – Мне пора вернуться на работу. Я работаю за чаевые, а заполнение этих люксов дает самый большой заработок за вечер.
– Конечно. – Джек поднялся. – Мы освободим ваш люкс.
– Если только вы и ваша спутница не захотите остаться. Здесь вам никто не помешает.
– Нет, нет, – отозвался Джек.
– Все в полном порядке, – добавила Келси.
– Вы уверены? – спросил Хавьер. – Я здесь оказываю все услуги. Все, что вам будет угодно. Напитки, мятные леденцы, чтобы не пахло изо рта, возбуждающие таблетки, презервативы.
При упоминании презервативов Келси быстро соскочила с дивана, поняв, для чего предназначено место, на котором она все это время сидела. Джек догадался, что ее красное платье надето с целью вызвать к себе уважительное отношение.
– Как‑нибудь в следующий раз, – ответил Джек.
Они пожали друг другу руки и пожелали спокойной ночи. Потом Джек и Келси спустились на нижний этаж и вышли на пешеходную дорожку. Было уже почти двенадцать ночи, и Вашингтон‑авеню наполнялась жизнью: светились пестрые электрические рекламы, проходили туристы и аборигены, проезжали длинные лимузины, из открытых окон лилась громкая музыка. Конец пешеходной дорожки представлялся чем‑то вроде огромной ванны на открытом воздухе с мускулистыми телами двадцатилетних людей, которые громко смеялись и разговаривали по‑португальски.
– Я в самом деле испытываю муки совести из‑за того, что позвал вас с собой, – признался Джек.
– Почему?
– Я попросил вас пойти со мной, предполагая, что это развлечет вас. Что занятие правом повернется к вам своей более интересной стороной. Я вовсе не собирался бросить вас в лапы выздоравливающего порномана.
– Никуда вы меня не бросали. Я сама вызвалась. Я не собираюсь содрогаться и замирать из‑за того, что какой‑то недоумок не может смотреть на мое лицо, не думая при этом о... впрочем, ладно, не важно, о чем он пытался не думать.
– Так с вами все в порядке?
– Конечно. А насчет речи, которую я произнесла сегодня в вашей конторе о том, что использование для дела своего тела ничем не отличается от использования своего интеллекта?
– Ну? – не понял Джек.
– После встречи с Хавьером, скажем так, мои мысли в этом направлении эволюционируют.
– Вполне естественно, – улыбнулся Джек.
Они постояли молча, чувствуя смущение. Джек между тем обдумывал следующий ход. Желтый свет клуба «Вертиго» играл в глазах Келси, извлекая из загадочной светло‑карей глубины золотые искорки. После развода мысли о любовных свиданиях довольно сильно раздражали его, тем не менее он не потерял способности понимать смысл того, что выражает женское лицо, или оценивать душевное состояние женщины. Все эти мелкие детали словно говорили: «А что у нас дальше по плану?» – или наоборот: «Я устала и хочу идти домой». Что‑то в нем хотело идти напрямую и пригласить Келси выпить кофе или еще что‑нибудь, но подобное отношение к матери Нейта казалось Джеку непозволительным.
– Мне в самом деле нужно отпустить няню домой, – сказала Келси. – Может быть, в следующий раз.
– В следующий раз – что?
– Последние тридцать секунд ты одним глазом смотрел на меня, а другим – на заведение на противоположной стороне улицы. Так что... как‑нибудь в следующий раз.
Джек нервно копался в кармане в поисках служебного пропуска.
– Конечно, – сказал он, удивляясь тому, как легко Келси разгадала его мысли, – как‑нибудь в следующий раз.

16

В час ночи район складов к западу от шоссе на Пальметто являл собой все очарование и самобытность Леванвортского рынка после закрытия. Строения, простые сооружения из шлакобетона и листового железа, походили одно на другое. Прилегающие к каждому предприятию участки были сплошь завалены неопределенной формы кучками товара на поддонах. Все это было огорожено проволочным забором высотой в девять футов, по верху которого была пропущена спиральная колючая проволока, похожая на зубы людоеда Слинки.
Плотные облака закрыли луну, а уличных фонарей не хватало: стояли они редко. Маленькая красная «хонда» продвигалась, гремя и подпрыгивая на выбоинах, таких глубоких, что вся машина покрылась мокрой грязью. Те, кто призван бороться за порядок на проезжей части улицы, свою битву явно проигрывали, поскольку бесчисленные грузовики, вес которых превосходил все установленные законом лимиты, разрушали дорожное покрытие с восхода до заката шесть дней в неделю.
Дейрдре Мидоуз отъехала от своего дома довольно далеко, но интуиция подсказывала ей, что к месту назначения она все‑таки приближается. «Итальянская черепица и изделия из мрамора Джей Джей», – прочитала она вслух.
Дейрдре посмотрела свои записи. Это то, что нужно. Наконец после долгих поисков, езды кругами и проверки дюжины других заведений, имеющих название «Итальянская черепица и изделия из мрамора таких‑то хозяев», Дейрдре нашла то, что искала.
Она заглушила двигатель и потушила фары. Во внезапно наступившей темноте ей стало не по себе. На улице было темнее, чем думала Дейрдре. Она зажгла внутреннюю лампочку и посмотрела, что у нее в кошельке. Ручка и бумага, конечно же. Диктофон. Сотовый телефон с полностью заряженной батареей. Это, конечно, не панацея, но, пока у нее был сотовый телефон, Дейрдре пошла бы куда угодно – куда угодно в поисках материала для репортажа, разумеется.
Телефон зазвонил сразу после полуночи. Дейрдре в своей гостиной смотрела по телевизору Леттермана, держа рядом беспроволочный телефон. На дисплее высветился символ ID, а это свидетельствовало лишь о том, что звонили из уличного телефона‑автомата. Вызов прозвучал дважды, прежде чем она ответила.
И Дейрдре еще раз – в последний раз – продумала все свои предстоящие действия.
– Алло.
– Вы готовы? – спросил незнакомец. Прозвучал опять тот же самый металлический голос, словно шедший из‑под воды.
– Еще бы, – ответила она.
– Поезжайте к «Итальянской черепице и изделиям из мрамора Джей Джей», на Корт сто тридцать два, что западнее Восемьсот двадцать шестой улицы. Заезжайте с задней стороны. Там, в проволочном заборе, есть ворота. Они на засове, но я оставлю его открытым. Войдя внутрь, пройдите примерно сто ярдов по направлению к погрузочной платформе.
– Почему там?
– Потому что я так сказал.
– Послушайте, я не так сильно заинтересована во встрече с незнакомым человеком в полночь где‑то у черта на куличках.
– Тогда не приходите.
– Вы все еще намерены рассказать мне свою историю?
– Не намерен, если вы не придете. И еще одно. Когда я говорю «приходите», я имею в виду «одна», без сопровождения.
– Почему вы поступаете именно так?
– Потому что хочу знать.
– Знать что?
– Очень ли вы заинтересованы в том, чтобы узнать правду о Салли Феннинг.
– Почему вы думаете, что я очень хочу узнать ее?
– Потому что эта история связана с выплатой кругленькой суммы, сорока шести миллионов долларов.
– Если я узнаю, кто убил Салли, каким образом это поможет мне получить сорок шесть миллионов долларов?
– Это не поможет решить вопрос в вашу пользу, но вы окажетесь на шаг ближе к заветной цели.
– Но как?
– Убийца Салли не получит ничего из оставленного ею имущества. Таков закон, верно?
По спине журналистки пробежал холодок. Она поняла, что ее собеседник далеко не гений, но весьма осведомленный человек, знающий о существовании «Статута убийцы».
– Это так, – ответила она. – Убийц лишают права на любую часть наследства их жертвы.
– Вот так и получается. Один отпадает, остаются пятеро.
– Вы хотите сказать, что убийца Салли – один из шести наследников, упомянутых в ее завещании?
– Я говорю, чтобы вы были у магазина «Итальянская черепица и изделия из мрамора Джей Джей» через полтора часа или раньше. Конец истории. На данный момент.
Дейрдре посмотрела на часы на приборной доске. Со времени разговора прошло более часа, но в ее ушах все еще звучал вопрос: очень ли она заинтересована в том, чтобы услышать эту историю?
«Почти так же сильно, как в получении денег».
Она почувствовала, что непроизвольно тянется к ручке дверцы. Дверца открылась, и Дейрдре вышла из машины. Шоссе отсюда не было видно, оно находилось где‑то за блоком строений без окон, но с востока слышался несмолкаемый гул автомобилей. Казалось странным, что там каждую минуту проезжают сотни автомобилей, а она тем не менее чувствует себя такой одинокой. Ведь в пределах видимости не было ни одной машины, ни одной живой души. Прежде чем захлопнуть дверцу, Дейрдре нагнулась к приборной доске и включила подфарники. Потом долго смотрела через плечо на темную улицу. В ответ на включенные ею подфарники зажглись и погасли оранжевые подфарники другой машины. Это ее дружок. Она почувствовала себя несколько увереннее, зная, что он всего в сотне ярдов от нее и с ним можно быстро связаться по мобильному телефону. Дейрдре закрыла дверцу, глубоко вздохнула и пошла к воротам. Каждый ее шаг сопровождался хрустом мелкого гравия.
«Будем надеяться, что все обойдется без проблем», – подумала она.

17

В баре Джона Мартина на Чудо‑Миле, в центральной части Корал‑Гейбл, больше всего похожего на настоящую ирландскую пивную, подали сигнал последнего заказа. Обшитые темными панелями стены, бочковое пиво «Харп лагер». Обычную для такого заведения закуску, состоящую из сосисок с картофельным пюре, едва ли назовешь нормой для южной Флориды, но бар Джона Мартина составлял приятное исключение. Длинная стойка бара красного дерева с резными украшениями местных умельцев была прекрасна. И хозяин время от времени приглашал к себе настоящих ирландских музыкантов, чья игра всегда заставляла посетителей постукивать ногами и похлопывать руками. Но даже хорошенькие рыжеволосые веснушчатые официантки не могли скрыть того, что здесь не Ирландия, особенно когда бар Джона Мартина ласково именовали на испанский манер баром Хуана Мартино. Дело в том, что его завсегдатаями были деловые люди, главным образом выходцы из Латинской Америки, которые даже в День святого Патрика предпочитали пинте зеленоватого пива «Лагер» ром с лимоном, сахаром и газированной водой. Это могло показаться странным, но, однажды попробовав этот напиток, его нельзя было не полюбить.
– Еще один «Джеймсон» и воду? – спросила официантка. Джерри Коллетти покрутил кубики льда в своем почти пустом стакане и решил, что выпил уже достаточно.
– Спасибо, не надо. Мы почти закончили. Понаблюдав за тем, как покачивались ее бедра, когда она уходила, он обратил свой взор на документы, лежавшие на столе. Напротив него за столом сидел Бил Хансон. Своим видом и манерой поведения он напоминал ответчика по делу 14 апреля. Пил он только кофе. Хансон был актуарием, специалистом по описанию вошедшей в поговорку «линии жизни» языком математических вероятностей. Как только Джерри понял, что ему предстоит пережить остальных наследников, чтобы получить все наследство Салли, он нанял Хансона для проведения статистического анализа возможного прохождения им теста на долголетие, учрежденного завещанием Салли.
Еще раз посмотрев на чертежи и графики, Джерри отложил их в сторону.
– Все это выглядит впечатляюще, но мне претит перспектива интерпретации этого материала. Просто объясни мне, пожалуйста, что все это значит.
Хансон, казалось, был разочарован, словно эти чертежи и графики составляли его единственную гордость и радость.
– Предпочитаешь длинный или сокращенный вариант?
– Я хочу получить ответ на вопрос, который я поручил тебе исследовать. Существует шесть наследников по завещанию Салли Феннинг. Тот, кто проживет дольше всех, получит сорок шесть миллионов долларов. Так что давай применим в данном случае обычные критерии, которыми пользуются страховые компании, оценивая риски, связанные с человеком, пожелавшим застраховать свою жизнь. Кто проживет дольше остальных?
– Я не смогу сказать тебе, кто проживет дольше остальных. Я готов сделать одно: расположить наследников в порядке оценок, которые я им дал.
– И что же эти оценки показывают?
– Чем выше оценка, тем выше риск для страховой компании. Конкретно в твоем случае они показывают наибольшую вероятность ранней смерти.
– Значит, мне нужно, чтобы у всех остальных претендентов оценки были выше моих?
– Совершенно верно. Заметь, эти расчеты не столь надежны, как те, которые я произвел бы в случае получения конкретного заявления на страховку. Заявители обязаны предоставить всю информацию, касающуюся здоровья – своего и ближайших родственников. В данном случае я пользовался только теми данными, которые мне удалось собрать по этим людям.
– Понятно.
– Я также включил такие факторы, которые не мог бы использовать на законном основании при рассмотрении заявления о страховании. Такие данные, за которые страховую компанию можно было бы привлечь к ответственности по суду.
– Но я не страховая компания, и любому, кто будет иметь глупость подать на меня жалобу в суд, придется пройти проверку у психиатра. Поэтому давай мне то, что у тебя есть.
– О 'кей. – Хансон прокашлялся и посмотрел на свои записи. – Наивысшую оценку получил прокурор. Много стрессов на работе, курит как паровоз. Имеет на вид около сорока фунтов лишнего веса. Сейчас ему пятьдесят восемь лет, а его отец умер от сердечного приступа в пятьдесят пять.
– Прекрасно. Он может покинуть нас в любой момент. Хансон посмотрел на него так странно, будто испытывал смущение.
– Что с тобой? – спросил Джерри.
– По‑моему, мне никогда не приходилось делать анализ, при котором мой клиент ищет высокую костлявую даму в черном плаще и с косой в руке.
– Ничего я не ищу, я просто хочу, чтобы ты сказал мне, как обстоят дела.
– Я рад, что ты спросил меня об этом, поскольку ты следующий, кто имеет наибольшую оценку.
– Я? Но я даже не курю.
– Нет, куришь.
– Так, чтобы поддержать компанию.
– Если пренебречь этим, самое главное, что идет тебе во вред и что я включаю в свою оценку, поскольку ты мой друг и мне знаком твой образ жизни: ты по своей сути жесткий адвокат по делам о разводах, пользуешься услугами половины женщин, которые проходят по твоим делам.
– Как это?
– Извини, Джерри. Ты попросил провести честный анализ. По тому числу сексуальных партнерш, с которыми ты имел и еще будешь иметь дело, я ставлю тебя в группу повышенного риска получить ВИЧ‑инфекцию.
– Но я пользуюсь презервативами.
– Нет, не пользуешься. Я же видел те фотографии, которые Лиза Бартоу поместила в Интернете. Ты ведь помнишь свою давнишнюю клиентку Лизу, да? Ты подал на нее в суд, потому что она не заплатила тебе по счету, а она ответила тем, что направила в Паутину фотографии с изображением того, чем вы с ней занимались.
– Да, да, да, я помню.
– Странно, но больше я об этом конфликте ничего не слышал. Разрешили его полюбовно, не так ли?
Джерри не улыбался.
– Ты всего лишь актуарий, а мнишь себя большим шутником.
– Я просто имею дело с фактами.
– Хорошо. Итак, ты поставил меня на второе место.
– Правильно. На третьем – бывший муж.
– Это какая‑то нелепость. Как получилось, что и Мигель, и я оказались в более высокой зоне риска ранней смерти, чем этот чернокожий парень Татум Найт?
– Интересное замечание. Скажу честно. Мне было очень трудно рассчитать шансы мистера Найта. У меня нет по нему никаких достоверных данных. Например, медицинские данные по его близким родственникам – самые общие. Отец вообще неизвестен.
– Какая неожиданность!
– Его воспитывала тетка. Мать была наркоманкой, и мне так и не удалось узнать, жива она или нет.
– Не трать время на дальнейшие поиски. Его могут пристрелить уже на следующей неделе, когда он попытается совершить разбойное нападение на магазин крепких спиртных напитков.
– В этом ты, возможно, прав.
– Так кто же последний? – спросил Джерри.
– Точные выводы сделать трудно. Как я уже сказал, Татум Найт – темная лошадка. И потом, существует еще шестой наследник, которого не было на чтении завещания. Пока ты не достанешь мне его номер социального страхования, я не смогу собрать данных, необходимых для его оценки.
– Зачем ты это говоришь?
– Вероятно, больше всего беспокойства должна внушать тебе журналистка.
– Низкая оценка?
– Очень низкая. В прошлом месяце ей исполнилось всего двадцать девять лет. Вегетарианка. Не курит. Кроме того, у нее прекрасная родословная. Ее родителям уже за семьдесят, и они все еще живы. Дедушки и бабушки с обеих сторон тоже живы. Старшему из ее предков девяносто два года. Если бы мне пришлось делать ставки на то, кто проживет дольше всех, я поставил бы на журналистку.
Джерри поднял свой стакан и подмигнул.
– Не рискуй деньгами, друг мой.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ничего. Спасибо за помощь. Я тебе позвоню, если понадобится еще что‑нибудь.
Джерри положил на стол двадцатидолларовую банкноту, чтобы оплатить счет в баре. Хансон собрал свои бумаги, пожал Джерри руку и направился к парадной двери, выходящей на Чудо‑Милю. Машина Джерри находилась на стоянке за домом, так что он пошел к задней двери мимо мужского туалета и резного деревянного знака со старым ирландским тостом: «Проведи часок в раю, пока дьявол не узнает, что ты умер». Последняя часть коридора являла собой дорожку славы бара Джона Мартина. Обе его стены были заклеены черно‑белыми фотографиями с автографами всех местных знаменитостей, которые пили здесь пиво: от Роя Блэка, известного адвоката по уголовным делам, до Дейва Барри, самого смешного из ныне здравствующих людей. Джерри был неприятно удивлен. Прошел уже почти целый год с тех пор, как он преподнес владельцу бара свою вставленную в рамку, подписанную фотографию размером восемь на десять дюймов.
«Она все еще не висит здесь, сукин ты сын!»
Когда Джерри открыл дверь и вышел в проезд позади дома, в нос ему ударил запах отбросов. Из мусорного ящика выскочил серый кот и полез вверх по пожарной лестнице.
Осенняя ночь была неприятно теплой. Перевалило уже за полночь, но воздух в прокуренном баре все же казался прохладнее. Джерри набросил на плечи свою спортивную куртку и направился к парковке. Уличный фонарь слабо освещал стену пивной и задние двери соседних предприятий, закрывшихся еще несколько часов назад. На улице было не темнее, чем в баре, из которого он только что вышел, но глаза Джерри не сразу адаптировались к несколько иному, более желтому, освещению. Джерри обратил внимание на то, что полосатый шлагбаум у северных ворот поднят. Надо полагать, что человек, охранявший парковку, потерял всякую надежду получить чаевые от нескольких оставшихся автомобилистов.
Подходя к своему «БМВ», Джерри полез в карман за ключами. На парковке, кроме его машины, стояли еще три легковых автомобиля и один автофургон. Разумеется, этот паршивый фургон был поставлен в непосредственной близости от машины Джерри темно‑изумрудного цвета. Он подошел к передней части своей машины и посмотрел на левую сторону, проверяя, нет ли там свежих царапин. Дверца, кажется, была в порядке, но в темноте этого сказать с уверенностью он не мог. Джерри уже подумал, не нанести ответную царапину на фургон своим ключом, но как только он двинулся по узкому проходу между своей машиной и фургоном, дверца пассажирского салона фургона резко открылась и ударила его прямо в лицо. Джерри отбросило назад, и он упал на капот своей машины. Кто‑то выпрыгнул из фургона и схватил его за воротник сорочки.
– Стой! – завизжал Джерри.
Нападающий повернул Джерри и ударил его кулаком в правый глаз, после чего последовала целая серия ударов. На нападавшем были кожаные перчатки, но удары не становились от этого менее жесткими. Кулаки у мужчины были железные, словно их вес был усилен чем‑то тяжелым. У Джерри не оставалось сил сопротивляться и наносить ответные удары. За ударом в живот, от которого у Джерри перехватило дух, последовал мощный удар сбоку в голову. У Джерри зазвенело в ушах.
– Ну перестаньте же!
В жестоком избиении наступила пауза, и Джерри повалился в изнеможении на капот своей машины. Он потерял способность ясно видеть и соображать, а когда попытался поднять голову, нападающий схватил его за волосы и ударил затылком о капот. Джерри упал с капота на землю.
Он не двигался, даже не мог поднять голову. Хлопнула дверь, заработал двигатель. Фургон уехал. Джерри лежал щекой на асфальте, подбитый глаз пульсировал. Исчезавший в темноте фургон он увидел лишь в форме расплывчатого пятна.

18

Надпись на металлических воротах гласила: «Только доставка товаров», словно подтверждая, что Дейрдре нашла нужное место. Засов на замке был открыт, как и обещал звонивший ей человек. Когда она открывала ворота, заскрипели петли. Дейрдре вошла внутрь проволочного ограждения, остановилась в темноте и прислушалась, но ничего не услышала, кроме своего дыхания. Шея журналистки покрылась гусиной кожей, но ночь была теплой, и она поняла, что это нервы.
Конечно, дело было рискованное, но Дейрдре и раньше подвергала себя еще большему риску из‑за менее важных материалов для своих репортажей. Например, однажды ей пришлось провести ночь в картонном ящике в деловой части города, чтобы собрать сведения об одном бродяге‑наркомане для репортажа под рубрикой «Один день из жизни», который так и не был опубликован. Или когда она пришла без приглашения на «веселую» вечеринку одурманенных опиумом подростков для того, чтобы получить информацию из первых рук о воздействии этого наркотика. Дейрдре чуть не отравилась наркотиком и попала в отделение «Скорой помощи» – и все это из‑за восьми колонок, сокращенных редакторами до трех параграфов. Теперь, ретроспективно, те приключения казались ей глупыми выходками. Но этот репортаж носил иной характер. И ставкой в нем было нечто большее, чем желание увидеть в газете материал за своей подписью.
Поначалу Дейрдре отвергла идею теста на выживание в погоне за сорока шестью миллионами Салли Феннинг. Она никогда серьезно не надеялась получить эти деньги. Но чем дольше размышляла об этом, тем больше приходила к выводу: а почему бы и нет? Существует шесть наследников. С одним из каждых шести статистических человек происходит несчастный случай – он либо тонет, либо попадает в автомобильную или авиационную катастрофу, а то и просто погибает, отправляясь на охоту с придурками, не способными отличить своих друзей от уток. Так что ее шансы были один к пяти. Во Флориде сохранилась смертная казнь, поэтому, если нынешний источник информации помог бы Дейрдре устранить еще одного претендента как убийцу Салли, ее шансы стали бы один к четырем. Ну кто не сделал бы ставку в такой игре?
Она была молода и здорова. Ее возможности превосходили возможности других. Дейрдре могла бы стать богатой. Безумно богатой.
А репортаж, который она напишет, чертовски прославит ее.
Глубоко вздохнув, Дейрдре вошла на дальний участок. Тот, кто звонил Дейрдре по телефону, велел ей идти к погрузочной платформе. Она видела ее прямо впереди. Платформа была довольно хорошо освещена двумя дежурными фонарями. Однако для того чтобы попасть туда, следовало пройти сквозь рукотворный каньон. Длинный подъездной путь был так широк, что на нем могли разъехаться две грузовые машины, следующие в противоположных направлениях. Но обе стороны этого пути были заставлены поддонами с упакованной керамической черепицей; высота уложенных одна на другую упаковок порой достигала двадцати и более футов.
Когда Дейрдре сделала еще один шаг вперед, зазвонил ее сотовый телефон. Она быстро взяла аппарат и увидела по номеру, что звонит ее дружок.
– Ты зачем звонишь?
– Мне просто хотелось узнать, все ли с тобой в порядке, – ответил он.
– Я же говорила тебе, что сама позвоню, если со мной что‑нибудь случится.
– Знаю, но сейчас слишком темно и слишком безлюдно. Не нравится мне эта обстановка, детка.
Дейрдре не любила, когда ее называли «детка».
– Просто придерживайся заранее обусловленного плана. О'кей? Где бы сейчас были Вудворт и Бернштейн, если бы они отказались от встречи с Глубокой Глоткой на крытой темной стоянке?
– Ты сейчас пытаешься получить сведения отнюдь не по уотергейтскому делу. Ну давай же, давай разделим риск!
– Нет, черт побери. Я не собираюсь упускать этот шанс. Так что сиди и жди, когда я тебе позвоню.
Дейрдре отключила телефон и сунула его в сумочку. Как ни странно, звонок друга прибавил ей решимости довести начатое дело до конца. Она продолжала идти по темному подъездному пути по направлению к погрузочной платформе, оставляя позади один за другим груженые поддоны. Между поддонами были узкие щели, очень удобные для того, чтобы спрятаться там. Проходя мимо каждой такой щели, Дейрдре внимательно всматривалась в длинные темные туннели, желая убедиться в том, что там никто не скрывается. Бесконечные ряды положенных друг на друга ящиков производили впечатление лабиринта.
Ее телефон снова зазвонил, и она вздрогнула. Дейрдре выхватила его из сумочки и злым голосом спросила:
– А теперь еще что?
– Спокойно, леди.
Дейрдре похолодела. Звонил не ее приятель. Это был глубокий неестественный голос незнакомца.
– Где вы?
– Это не важно.
– Что это значит – «не важно»? Я пришла. Так мы встречаемся или нет? – Не встречаемся.
– Сукин сын, вы же сказали...
– Я сказал, что вы первой увидите ожерелье Салли.
– Оно здесь? – Дейрдре еле сдерживала гнев.
– Продолжайте идти в направлении погрузочной платформы.
До платформы оставалось около ста футов. Она внимательно посмотрела налево, потом направо, надеясь увидеть звонившего в узких проходах между нагромождениями ящиков, но никого не обнаружила.
– О'кей, – сказала она, медленно продвигаясь вперед, – я иду.
– Идите.
– Вы следите за мной? – спросила Дейрдре.
– Вам кажется, что за вами следят?
– Пожалуй, – ответила она, оглядываясь.
– Хорошо. Может быть, это удержит вас от того, чтобы удрать с ожерельем.
– А что я, по‑вашему, должна с ним делать?
– Посмотреть, но не дотрагиваться.
– Откуда мне знать, что это на самом деле ее ожерелье?
– Внутри кольца есть надпись. Прочитайте ее. Потом можете перепроверить и убедиться в том, что оно настоящее.
До погрузочной платформы оставалось пятьдесят футов, когда Дейрдре очутилась на освещенной части платформы.
– Когда я узнаю, кто убил ее?
– Сразу же, как только мы придем к соглашению.
– К какому соглашению?
– К соглашению о моей доле в тех сорока шести миллионах, которые вы получите.
– Почему вы думаете, что именно я получу это наследство?
– Потому что вы проживете дольше всех остальных.
– Откуда вам это известно?
– Потому что я постараюсь, чтобы так оно и было. Дейрдре замерла. Это было не то, что она задумала. Ее ноги отказывались идти.
– Что за чушь вы несете?
– Мы с вами составим команду.
– Это не тот ответ, который мне хотелось бы услышать. Все это уже начинает мне надоедать.
– Не отказывайтесь от этого, Дейрдре. Вы получаете половину, а вторую половину получу я. Кроме того, вы сделаете сенсационный репортаж.
– Вы ненормальный ублюдок!
– Жадный ненормальный ублюдок, подобный вам. За исключением того, что у меня нет ваших амбиций.
Дейрдре крепче сжала аппарат.
– Послушайте, кажется, я понимаю, о чем вы говорите, и хочу внести ясность в свою позицию. Я отказываюсь участвовать в деле, которое, по вашему замыслу, имеет цель причинить какой‑либо вред другим потенциальным наследникам.
– В таком случае зачем вы явились сюда?
– Чтобы получить материал для репортажа.
– И деньги.
– Вы сказали, что знаете, кто убил Салли.
– И я готов сказать вам кто. Но при условии предварительной договоренности насчет наследства.
– Я не заинтересована в достижении подобной договоренности с вами. Так что вы можете сохранить ожерелье, информацию и держаться подальше от меня. Понятно?
Она ожидала ответа, и молчание в трубке лишь усилило ощущение того, что за ней наблюдают.
– Я знаю, что вы еще не отключились. А я сейчас отключусь. И вот что я вам скажу. Я больше не хочу вас слушать. Дошло?
– Да, – ответил он. Его голос стал еще более глубоким, а приспособление для изменения голоса, казалось, еще больше подчеркивало смысл его ответа. – Я понял.
Связь прервалась, и Дейрдре тотчас же позвонила своему другу, используя систему быстрого набора номера.
– Джони, подъезжай немедленно.
– С тобой все в порядке?
– Да. Я только напугана. Встретимся у моей машины. Она отключила телефон, повернулась кругом на одной ноге и поспешила к воротам. Это был спринтерский бег на сто ярдов в темноте по направлению к выходу, и Дейрдре бежала, выкладываясь в полную силу. Расстояние, которое она прошла за несколько минут, когда тихонько шла сюда, она покрыла в считанные секунды. Кровеносные сосуды на руках пульсировали, ноги заплетались. Дейрдре буквально летела, оставляя позади один за другим груженые поддоны. Ее взгляд был устремлен на ворота, а темные щели между нагромождениями ящиков, так пугавшие ее на пути к причалу, она не замечала. Дейрдре развила самую большую скорость на подходе к проволочному забору, в который она почти врезалась.
Снаружи к машине Дейрдре подъехал автомобиль ее друга. Он выскочил и побежал к воротам.
Дейрдре протянула руку к запору и потянула засов. Он не двигался.
– С тобой все в порядке? – спросил ее друг с другой стороны забора.
– Да, да. Только я... не могу выйти отсюда! Друг попробовал запор.
– Он закрыт на замок.
– Проклятие! – воскликнула она. – Этот урод закрыл ворота на ключ.
– Сможешь перелезть через забор?
Дейрдре посмотрела на спираль колючей проволоки, протянувшуюся вдоль верхней части забора выстой в девять футов.
– Едва ли.
– Лучше было бы, если бы сумела, – проговорил приятель, и в его голосе внезапно послышались холодные нотки.
Дейрдре посмотрела назад и остолбенела. Из темноты появилась пара доберман‑пинчеров. Они медленно приближались, подобно тощим гепардам, подкрадывающимся к своей жертве, и рычали, оскалив клыки.
– Не двигайся, – посоветовал ее приятель.
Сторожевые псы подошли еще ближе. Дейрдре посмотрела сначала на одного, потом на другого. Тот, что крупнее, гавкнул и лязгнул зубами, после чего отошел назад. Дейрдре вплотную прижалась к забору.
– Не двигайся, – настойчиво прошептал ее дружок.
– Я боюсь.
– И не смотри им в глаза. Иначе они подумают, что ты бросаешь им вызов.
– Джони, ну сделай же что‑нибудь!
– Я вызываю полицейских. Следи за тем, чтобы у тебя не двинулся ни один мускул.
– У меня в кошельке есть сухая шелуха мускатного ореха.
– Оставь ее. Эти собаки натренированы нападать на людей, которые пытаются вынуть оружие.
Собаки рычали, пуская слюну.
– Они меня загрызут, – пробормотала Дейрдре дрожащим голосом.
– Не загрызут, если ты не будешь двигаться. Просто стой на месте.
Более крупная собака опять гавкнула шесть или семь раз, что прозвучало как пулеметная очередь. Дейрдре завизжала, отчего собака лязгнула зубами. Дейрдре полезла за своей шелухой, а другая собака схватила ее за ногу и повалила на землю.
– Дейрдре!
Она яростно отбивалась от собаки ногами и кулаками, отчаянно пытаясь закрыть голову и откатиться в сторону. Ее рука дрожала в пасти собаки. Потом вдруг собака отпустила руку Дейрдре, и обе собаки замерли на месте. Дейрдре тряслась, боясь сделать хотя бы одно движение. Собаки перестали рычать, будто потеряли к ней всякий интерес. Казалось, они прислушиваются к кому‑то или к чему‑то, но Дейрдре не слышала ничего.
С такой же быстротой, с какой они подбежали к ней, собаки понеслись к погрузочной платформе. Сквозь туманное сознание Дейрдре все же показалось, что она расслышала звук собачьего свистка.
Все еще лежа на земле, Дейрдре осмотрела свою руку. Собачьи зубы прорвали рукав и впились в тело. При виде собственной крови она застонала.
– Веди себя тихо, – порекомендовал Джони с другой стороны забора. – Полицейские уже едут.
Услышав зуммер сотового телефона, Дейрдре вздрогнула. Ее кошелек куда‑то исчез во время нападения собак, но по звуку вызова можно было понять, что он где‑то сзади. Дейрдре подползла к телефону на четвереньках, подняла его и ответила.
– Так мы команда или нет? – Это был тот же неестественный голос.
Дейрдре поморщилась от пульсирующей боли в покусанной руке.
– Что вы, черт побери, натворили!
– Ночной сторож натворит что угодно за небольшую подачку. Он даже может исчезнуть и оставить мне свой собачий свисток. Забавное у этого свистка свойство, правда?
– Я никак не могу считать это забавным. Выпустите меня отсюда!
– Успокойтесь. Я даю вам право выбирать, Дейрдре.
– Выбирать из чего?
– Выбор очень прост. Вы можете либо выиграть, либо проиграть. Вот и все.
– О чем, черт бы вас побрал, вы говорите?
– Мы поговорим позже, после того как вы успокоитесь. Между прочим, стоит вам только сказать одно слово кому‑либо делаю ударение на слове кому‑либо, – вы наверняка проиграете. Проиграете по большому счету. Вы слышите меня?
Она не ответила.
– Вы слышите меня? – повторил он.
– Да.
– Хорошо. Ключ от ворот приклеен клейкой лентой к фонарному столбу. А теперь убирайтесь отсюда ко всем чертям.
В трубке раздался треск отключаемого аппарата. Дейрдре перевернулась в темноте на бок и прижала руку, чтобы остановить кровотечение. Она едва сдерживала слезы.

19

Леонард Парсонс, судья по делам о наследствах, завещаниях и опеке, казалось, был чертовски зол. Хуже того, он смотрел со своего судейского места прямо на клиента Джека. Звонок из его кабинета поступил в девять часов утра. Избитый Джерри Коллетти подал ходатайство по чрезвычайным обстоятельствам, и судья приказал всем наследникам по завещанию Салли Феннинг явиться в зал заседаний суда ровно в одиннадцать часов.
– Доброе утро, – произнес судья. Тон его был добросердечен, но глаза под мохнатыми седыми бровями светились, как два тлеющих уголька. Судья, который хмурит брови, – это дурной знак в любом суде, но особенно неприятен в «суде шепота», всегда отличавшегося сравнительно любезными диалогами.
– Доброе утро, ваша честь, – последовал ответ адвокатов и их клиентов. Даже чрезвычайно уверенный в своих способностях Джерри Коллетти на этот раз обзавелся собственным адвокатом. Вместе с Джеком и его клиентом в зале присутствовали десять человек. Восемь из них – Коллетти, бывший муж Салли, прокурор, репортер и их адвокаты – сидели за отдельным столом около скамьи присяжных в противоположном от Джека и его клиента конце зала, словно хотели находиться от Татума Найта как можно дальше. Позади них сидела Вивиен Грассо, личный представитель завещателя. Она, казалось, присвоила себе право на нейтралитет и сидела не за столом, а на перекладине, отгораживающей адвокатов от публики.
Больше в зале никого не было, и это свидетельствовало о том, что шестой наследник все еще не появлялся.
– Мистер Андерсон, – обратился судья к адвокату Коллетти. – Пожалуйста, вам предоставляется слово по поводу вашего ходатайства.
Коллетти продолжал сидеть. Правая сторона лица у него была темно‑красного цвета и распухла, лоб забинтован. Его адвокат встал, поблагодарил суд и вышел вперед.
– Судья, ни у кого не вызывает сомнения тот факт, что мистер Коллетти находится в крайне тяжелом состоянии. И хотя это слушание ведется в плане рассмотрения ходатайства, мы просим суд принять вместо устного свидетельства письменное ходатайство под присягой, поданное моим клиентом. Если адвокат противоположной стороны пожелает подвергнуть его перекрестному допросу, он готов к этому.
– Я нахожу это разумным. Какие‑нибудь возражения?
– Здесь – никаких, – ответили хором сидевшие в другой половине зала.
– Возражений нет, – отозвался Джек.
– Спасибо, – поблагодарил Андерсон. – Свидетельства, предоставляемые суду, сводятся к следующему: вчера поздно ночью, когда мистер Коллетти шел к своему автомобилю, стоявшему на парковке за пивной Джона Мартина в Корал‑Гейбл, ему были нанесены телесные повреждения различной степени тяжести, в основном гематомы и скрытые травмы, не говоря уже о сотрясении мозга. К счастью, ни одно из телесных повреждений не угрожает жизни мистера Коллетти. Как сказано в письменном показании под присягой, это нападение совершил такой же наследник, как и пострадавший, а именно Татум Найт.
– Ну и крокодил! – брякнул Татум.
– Не прерывайте, пожалуйста! – твердо потребовал судья. – А вы, мистер Найт, следите за своими выражениями.
– Я разве выругался?
– Это на грани нецензурного выражения. Если вы сомневаетесь, помните: мы в «суде шепота».
– Примите наши извинения, – сказал Джек. – Больше этого не повторится.
– Как я уже сказал, – продолжал адвокат Коллетти, избиение произошло прошлой ночью. А сегодня рано утром мистер Коллетти обнаружил на своем компьютере примечательное сообщение. Оно поступило вчера вечером в шесть сорок три, то есть за несколько часов до нападения. Он же прочитал его лишь после того, как нападение было совершено. Мы сделали распечатку этого сообщения для суда. Это довольно короткое сообщение. Там написано: «Жизнь и так коротка. Выходи из игры уже сейчас».
Джек посмотрел на своего клиента. Татум наклонился к Джеку и тихо прошептал:
– У меня и компьютера‑то даже нет.
– Кто отправил сообщение? – спросил судья.
– Мы не знаем. Оно было послано из одного из копировальных центров деловых бумаг Майами, которые сдают компьютеры внаем кому угодно в почасовом графике. Тем не менее я считаю, что это сообщение вполне логично связано с увечьями, нанесенными потом мистеру Коллетти мистером Найтом. Как хорошо известно суду, мы действуем в условиях, продиктованных довольно необычным завещанием. Наследников шестеро, но получить наследство может только один. И единственный способ оказаться победителем в «игре», как это названо в сообщении, – либо пережить своих соперников, либо вынудить их отказаться от своих прав на наследство. Мистер Коллетти утверждает, что именно эту цель и преследовал избивший его мистер Найт. Это была возмутительная попытка вселить страх в других наследников и заставить их, а особенно мистера Коллетти, выйти из игры.
– Дерьмо собачье, – сказал Татум на ухо Джеку.
– Мистер Найт! – воскликнул судья. – Еще одно подобное выражение – и я привлеку вас к ответственности за неуважение к суду.
– Выражение? Да мой собственный адвокат едва расслышал его.
Джек шикнул на него, понимая, что постоянный шепот в «суде шепота», должно быть, обострил у судьи чувство слуха. А может быть, просто его слуховой аппарат был включен на полную мощность.
– Извините, ваша честь, – сказал Джек.
Судья бросил на него сердитый взгляд и снова обратился к адвокату Коллетти:
– Какое возмещение ущерба вы требуете?
– Мистер Коллетти еще не имел возможности оценить все свои легальные оптации. В данный момент мы просим суд отдать запретительный судебный приказ, который дозволил бы мистеру Найту общаться с другими наследниками только через своего адвоката. Кроме того, мы просим, чтобы суд запретил мистеру Найту приближаться к другим наследникам менее чем на пятьсот ярдов, за исключением случаев слушаний дела в суде или присутствия личных представителей.
– Хорошо, – ответил судья. – Мистер Свайтек, что мистер Найт имеет сказать в свое оправдание?
Джек начал было подниматься, но Татум схватил его за руку и прошептал:
– Я сам хочу ответить.
– Нет, мы же договорились...
– Не важно, о чем мы договорились. Я хочу дать показания.
– Мистер Свайтек, пожалуйста.
Джек в смущении посмотрел на судью, потом снова взглянул на своего подзащитного, который страстно желал высказаться.
– Ваша честь, мне нужно несколько минут на то, чтобы поговорить с моим клиентом.
– Хорошо. Но помните, что я отвел всего один час на это слушание. Каждая минута, которую вы употребите на болтовню с вашим клиентом, будет потеряна для предоставления вами своей аргументации. Мы сделаем перерыв на пять минут, – добавил он, ударив молотком.
– Всем встать! – скомандовал судебный пристав.
Джек и все остальные стояли, глядя, как судья Парсонс выходит через боковую дверь.
– Пойдем поговорим. – взял своего клиента за руку. Они быстро прошли по проходу между рядами стульев через заднюю дверь в коридор. Джек отыскал свободную комнату около лифтов, затащил туда Татума и закрыл дверь.
– Клянусь, я не трогал Коллетти.
– Я сказал тебе сегодня утром, когда Коллетти подавал на нас жалобу, что это не имеет никакого значения.
– Это имеет значение для меня, – возразил Татум, повышая голос.
– Для целей, которые преследует данное слушание, твоя невиновность не имеет значения.
– Ты видел лицо Коллетти? – спросил Татум саркастически. – Работа хренового любителя. Если бы это сделал я, то скажу тебе одно: он не стал бы сегодня утром включать свой компьютер, чтобы прочитать сообщение, присланное ему по электронной почте. Прошло бы не меньше недели, прежде чем он смог бы вспомнить собственное имя, не говоря уже о пароле.
– На этом мы и построим нашу защиту, Татум? Это то, что ты хочешь сказать судье?
– У меня нет необходимости говорить это судье. Я хочу сказать ему, что не делал этого.
– А теперь послушай меня. Если ты пойдешь на место для дачи показаний, тебя подвергнут перекрестному допросу. Адвокат Коллетти сможет повесить на тебя все, что угодно.
– Ничего такого, с чем я не смогу справиться.
– В самом деле? А ну‑ка попробуй отвертеться от такого вопроса. – Джек подошел поближе, играя роль адвоката Джерри, задающего вопросы. – Мистер Найт, первый раз вы встретили мистера Коллетти на чтении завещания Салли Феннинг? Неделю назад, во вторник, правильно?
– Правильно.
– Не прошло и двух недель после того, как мистер Коллетти познакомился с вами, и он оказался в кабинете неотложной помощи.
– Я не направлял его туда.
– Мистер Найт; поскольку вы являетесь наследником по завещанию Салли Феннинг, я полагаю, что вы однажды встречались с ней, это так?
– Да, один раз.
– Когда?
– За несколько недель до того, как она умерла.
– Вы хотите сказать – за несколько недель до того, как ее убили, не так ли?
– Да, это одно и то же.
– Итак, вы встречаете ее один раз в своей жизни, и две недели спустя ее убивают выстрелом в голову.
– Ну и что?
– Позвольте мне спросить вас, сэр: сколько других людей умерли или попали в больницу через две недели после единственной встречи с вами?
Татум искоса посмотрел на Джека.
– До хрена, если посчитать.
– Хороший ответ, Татум, – сказал Джек, кончив играть роль адвоката заявителя.
– Дерьмо все это, Джек. Я просто хочу встать и сказать судье, что я этого не делал.
– Так дело не пойдет. Мне очень жаль, но, если ты начнешь давать свидетельские показания, адвокат Коллетти подвергнет тебя допросу с «пристрастием». Не успеешь ты понять, что происходит, все в зале заседаний уже будут знать, чем ты раньше зарабатывал на жизнь, будут знать о твоей встрече с Салли Феннинг и о том, что она пыталась нанять тебя, чтобы ты пустил ей пулю в лоб. Итак, если ты не хочешь оказаться первым в списке подозреваемых в убийстве Салли, я предлагаю тебе следовать моим советам.
Татума обуревали страсти, но Джек был намерен добиться своего.
– Что ты точно хочешь, чтобы я делал?
– Держи свои тайны при себе. Не давай никаких показаний. Мы примем без прений запретительный приказ.
– Что это за хреновина?
– Я постараюсь извлечь из этого как можно больше пользы. Я скажу судье, что мистер Найт начисто отвергает выдвинутые против него надуманные обвинения и у него нет никакого желания приближаться менее чем на пятьсот ярдов к другим наследникам. Так что запретительный приказ мы примем без возражений.
Татум подошел к окну и смотрел на парковку внизу.
– А знаешь, мне незачем говорить им о своей встрече с Салли.
– Если ты выйдешь на место для дачи показаний, то нанесешь себе вред и тебе придется искать другого адвоката.
Татум грустно засмеялся:
– Тео предупреждал меня, что ты мастер что надо.
– Тео и мне много чего рассказал о тебе. И вот мы оба здесь. Что из этого получится?
Татум отвернулся от окна и посмотрел на Джека:
– Прекрасно. Примем без возражений. Ноты должен понять одну вещь.
– Что именно?
– Если этой комнатной шавке Джерри Коллетти достанутся все деньги, я вышибу дух из вас обоих.
– Я не боюсь угроз, Татум.
Татум широко улыбнулся своему адвокату и похлопал его по плечу:
– Шутка, дружок.
Джек не ответил на его улыбку. Он открыл дверь и направился в зал заседаний.

20

Джеку показалось, что за ним следят, и он был прав.
После слушания дела о наследстве он попрощался с Татумом в дверях зала заседаний и поехал в своей машине один. Все его перемещения по разбитому, покрытому колдобинами асфальту вплоть до огороженной парковки в точности повторяли двое мужчин. Младший шел петушиным шагом, переваливаясь с боку на бок и выставив вперед подбородок. Он рассматривал свое отражение во всех затемненных окнах машин, мимо которых они проходили, словно в его голове бесконечно проигрывалась одноименная песня из кинофильма «Шафт». Более пожилой слегка сутулился, а на его лице застыло угрюмое выражение человека, озабоченного неразрешимыми проблемами, над которыми он был вынужден работать ночами и бесконечно стучать по клавишам компьютера. Даже если бы Джек не знал Рика Ларсена, он и так догадался бы, что это он – детектив‑ветеран, занимающийся расследованием убийств. Друзьями они не были, но оба питали уважение друг к другу. Много хороших полицейских годами шли на то, чтобы выражать сомнение в пользу ответчика, которого защищал Джек. Они знали, что отец Джека сам был полицейским до того, как пойти долгой дорогой политического деятеля, которая дважды выводила его на пост губернатора. История личных отношений Джека и Ларсена была более сложной. Еще молодым детективом Ларсен занимался делом Тео Найта в составе группы полицейских, которые в конечном счете подвели невинного человека под статью, предусматривающую смертную казнь. И лишь когда анализы ДНК вернулись, Ларсен сообщил Джеку – неофициально, разумеется, – что его сомнения в виновности Тео были отвергнуты старшими начальниками по причине его молодости и неопытности.
– Кто твой новый партнер? – спросил Джек, повернувшись лицом к мужчине.
Ларсен улыбнулся и, вынимая окурок сигары, зажатой между зубами, уточнил:
– Ты имеешь в виду Кальвина Кляйна, который стоит здесь?
– Что это все значит? – осведомился его партнер.
– Если не знаешь, тебе не стоит быть детективом. – Он подмигнул Джеку. – У тебя найдется минутка?
– Конечно. О чем пойдет речь? – Джек положил свой портфель на капот машины.
– Салли Феннинг. Как тебе наверняка известно, я расследую ее убийство.
– Да, я обрадовался, узнав об этом.
– Почему?
– Вы, ребята, так и не поймали убийцу ее дочери. И мне показалось, что она вполне заслужила такого хорошего детектива для поимки ее собственного убийцы.
– Этим я сейчас и занимаюсь.
– Что и привело тебя ко мне.
– Вообще‑то нет. Это выводит меня на Татума Найта, а уж от него к тебе.
– Ты хочешь допросить его?
– Очень хотелось бы. Но он не хочет с нами разговаривать.
Джек не выказал удивления. Татум забыл сказать ему, что встречался с полицией.
– Вы говорили с ним любезно?
– Конечно. Я сказал ему, что он может либо помогать следствию, либо оказаться сам под следствием. Я намерен создать домашнюю обстановку.
Джек засмеялся:
– Мне следует отдать тебе должное, Ларсен. Ты единственный известный мне детектив, способный сказать подобную небылицу, сохраняя при этом совершенно невинное выражение лица.
– И иногда это даже дает результат. Но шутки в сторону. Если твой клиент не заговорит, мне придется поддать жару.
– Что ты хочешь узнать?
Детектив снял солнцезащитные очки как бы специально для того, чтобы посмотреть Джеку прямо в глаза.
– Он убил Салли Феннинг?
– Ответ – нет.
– Он знает, кто это сделал?
– Нет.
– Полагаешь, я приму эти ответы за чистую монету?
– Никак нет.
– Это он избил Джерри Коллетти?
– Нет.
– Тогда почему он не встал и не сказал судье Парсонсу, что он не делал этого?
– Таково было решение его адвоката.
– Что ты скрываешь?
– Ничего.
– Я наблюдал за слушанием. Ты что‑то скрываешь.
– Это всего лишь твое предположение.
По другую сторону забора по исковерканной мостовой прогремел автобус. Воздух сразу же наполнился запахом отработанного дизельного топлива, но детектива это не смутило.
– Скажи мне следующее: какого черта Салли Феннинг упомянула в своем завещании такого головореза, как Татум Найт?
– Хотел бы я спросить саму Салли.
– А я хотел бы спросить Татума.
– Что он с этого будет иметь?
– Он может либо сотрудничать, либо...
– О, пожалуйста! Скажи еще что‑нибудь.
Ларсен глупо улыбнулся.
– Вот что не дает мне покоя. Из пяти наследников, которые пока известны, четверо имеют прямое отношение к первому замужеству Салли и к смерти ее дочери. Как Татум вписывается в эту группу?
Джек, разумеется, не мог добровольно поделиться информацией о встрече Татума с Салли до ее убийства, но небольшой диалог считал небесполезным.
– Это интересно, – заметил Джек. – Похоже, ты абсолютно уверен в том, что все четыре других наследника имели определенное отношение к прошлой жизни Салли.
– Да, я воспользовался дедукцией.
– Думаю, это нечто большее, чем простая дедукция. Бывший муж Салли, адвокат в бракоразводном процессе и прокурор, который так и не смог никому предъявить обвинения в убийстве дочери Салли, – все они, несомненно, имели отношение к прошлому Салли. Но журналистка написала лишь несколько статей, основанных на фактах, о страшном преступлении, а это едва ли даст основания отнести ее к той же несимпатичной категории других наследников.
– Согласен. Она иная зверюшка.
– Если предположить, что Салли решила оставить свое состояние своим врагам, чтобы они дрались за него между собой, то в чем же провинилась журналистка, чтобы Салли сочла ее своим злейшим врагом?
– Теперь ты начал задавать вопросы мне?
– Если ответишь на этот вопрос, я подумаю насчет Татума.
– Мне нужно нечто большее, чем такое обещание.
– Я посоветую ему встретиться с тобой. Это все, что я могу обещать.
Ларсен бросил на Джека суровый взгляд.
– Согласен. Но только потому, что я знаю тебя как человека слова, скажу тебе следующее: Дейрдре Мидоуз не просто написала несколько газетных статей о Салли Феннинг, а пошла дальше.
– Насколько же дальше?
– Она сочинила целую книгу, черт бы ее побрал. Все об убийстве дочери Салли Феннинг. Ни один из издателей пока не купил ее, но, как я понимаю, журналистка все еще предпринимает попытки продать ее.
– И?..
– И это все, ребята. По крайней мере до тех пор, пока я не поговорю с Татумом Найтом.
– Разумно. – Джек взял свой портфель. – Спасибо за информацию. Я посмотрю, что можно сделать.
– Я позвоню тебе завтра, – сказал Ларсен.
Джек кивнул и открыл машину. Уходя, Ларсен легонько махнул рукой, потом остановился и обернулся:
– Еще одно.
– Что?
– Крутой у тебя клиент, Свайтек.
– Да, такой же, как его братец. – И Джек серьезно добавил: – Уверяю тебя, он далеко не Тео.
– На что ты намекаешь?
– Не забудь выполнять свою домашнюю работу.
– Я уже многое сделал.
– Проделай еще раз. Для своей же пользы. Вот так мне постоянно говорили по поводу Тео. Пока я не доказал, что он невиновен.
Ларсен отвернулся, словно пропустил его слова мимо ушей. Джек стоял и смотрел, щурясь от яркого солнца, как детектив пересекал парковку и направился к воротам.

21

Тео был слишком хорош для своего бара. Его коллеги по джазу, выступая в баре «Спаркис», всегда играли какую‑то какофоническую муть. Нет, они не считали ниже своего достоинства играть в такой грязной крысиной норе, как «Спаркис». Больше всего им досаждала аудитория. Тео как хотел, так и получил в свою собственность настоящий бар с джазом; когда он купил его, бар уже работал и имел постоянную клиентуру. Клиенты остались преданы «Спаркис», приносили ему прибыль и слепо верили в то, что музыкальное искусство достигло своей высшей точки песенкой «Ачи‑сердцеед». Потом бар начал приходить в упадок, что продолжалось и поныне. Тео питал страсть к саксофону, но ренту платила деревенщина.
Он закончил программу мощным соло, достойным «Блю Ноут». Две женщины в ковбойских шляпах побежали к автоматическому проигрывателю и обрушили на Тео ураган электронной музыки. Стол напротив занимала компания работников фирмы, торгующей автомобилями и расположенной на другой стороне улицы. На музыку они не обращали никакого внимания. Один из них так громко смеялся, что из его ноздрей полилось пиво. Но несколько человек зааплодировали, а одна женщина, сидевшая в конце зала, даже показала Тео два больших пальца, заставив его улыбнуться. Мало‑помалу категория «Спаркис» изменится. Тео не сомневался в этом.
Он осторожно поставил на подставку свой саксофон, старенький «Бушер‑400», доставшийся ему от человека, который учил его играть на нем. Сайрус, двоюродный дед Тео, был когда‑то звездой ночного клуба в старом Овертауне, майамском Гарлеме, и ему было бы приятно узнать, что даже четыре года пребывания в камере смертников не убавили страсти, которую старик привил Тео, когда тот был еще подростком.
– Что будете пить, приятель? – спросил Тео, заходя за стойку и повязывая белый передник.
– Содовую воду.
– Напоролись на что‑нибудь твердое, да?
– Не могу пить. Я принимаю болеутоляющие средства. Тео поднял взгляд от стойки, чтобы получше разглядеть посетителя. Освещение было слабым, но даже в полутемном помещении этот тип производил удручающее впечатление.
– Черт побери! Это ужасно. Я видел людей, которые выползали с такими лицами отсюда. А чтобы кто‑нибудь входил сюда в таком виде, вижу впервые.
– Подвергся настоящему профессиональному мордобою.
– Похоже на то.
– Вашего брата работа.
Тео поставил стакан на стойку. Они никогда не встречались, но Тео много слышал от Джека об этом типе.
– Вы, должно быть, Джерри‑гений.
– У вас с вашим дружком Свайтеком завелась стандартная шутка, не так ли? Говорю последний раз: Джентльмен Джерри.
– Что привело вас сюда, мистер Джентльмен?
– А как вы думаете?
– Глупость.
Джерри улыбнулся, но при этом поморщился от боли.
– Вот дерьмо, даже смеяться больно.
– Это не моя проблема.
Джерри осторожно поднес стакан ко рту, но слева в складке рта у него была большая опухоль, отчего по его подбородку потек ручеек содовой.
– Вы правы. Это моя проблема. И вашего брата.
– Только потому, что вы большой мастер бросаться дерьмовыми бездоказательными утверждениями.
– Вы серьезно собираетесь убеждать меня, что эта работа не вашего брата?
– Вы правильно все поняли.
– Кто вы такой? Его алиби?
– Нет. Я его партнер по спаррингу. Мы с ним боксируем уже много лет. Так что мне достаточно пару секунд посмотреть на ваше лицо, чтобы сказать: эта работа не Татума.
– Как это?
– У Татума убийственный левый хук. Никто даже и не замечает, как он его наносит. Однажды мой правый глаз заплыл на целых три дня. А ваш правый глаз в отличном состоянии. Разбита к чертовой матери левая часть вашего лица. А теперь скажите мне, как это получается? – спросил Тео, сделав вид, что наносит левый хук в здоровый правый глаз Джерри.
– Ваш брат не однорукий бандит. Есть у него и другие удары.
– Кроме того, у него есть еще и мозги. Если уж Татум бьет вас, то так, чтобы вы не могли разглядеть свое лицо.
– Я видел то, что видел.
– Я вам не верю.
Джерри с усилием улыбнулся, пытаясь не обращать внимания на боль, причиняемую любым движением мышц лица.
– Ладно. Возможно, мне не удалось разглядеть лицо нападавшего так хорошо, как я это представил в своем заявлении в суд. Но я пришел сюда не для того, чтобы приводить доводы в пользу своих утверждений.
– Тогда зачем?
– Я предлагаю договориться. – Джерри огляделся, словно желая убедиться, что никто их не подслушивает. – Если Татум откажется от права на наследство, я возьму свое заявление обратно.
– Что‑что вы сделаете?
– Я скажу судье, что ошибся. Было темно, а я перед этим выпил и все произошло очень быстро и что избил меня вовсе не Татум Найт.
– И за это вы хотите, чтобы мой брат отказался от наследства в сорок шесть миллионов долларов?
К стойке подошла официантка.
– Пару пузырьков, Тео.
Тео поставил ей на поднос две открытые бутылочки с длинными горлышками, и она ушла.
– Более того, – продолжал Джерри. – Если Татум откажется, я заплачу ему четверть миллиона долларов наличными прямо сейчас. Это не будет связано с моим получением наследства или с чем‑то другим. Он отказывается – я плачу деньги. Все чисто.
– Вы пытаетесь купить себе дорогу к наследству? Джерри вынул кубик льда из своей содовой воды и приложил его к вспухшей губе.
– Ум, а не грубая сила. Вот что нужно для получения приза в игре, затеянной Салли Феннинг.
– Странно, а по вашему виду не скажешь, что вы такой сообразительный.
– Ведь запретительный судебный приказ касается не моей персоны, так?
– Вам, должно быть, очень нужны эти деньги.
– Нет ничего противозаконного в том, чтобы договориться с другими наследниками об их отказе от наследства. Это чистой воды бизнес. Горнодобывающий бизнес. – Джерри поманил Тео согнутым пальцем поближе к себе, как будто хотел сообщить ему большой секрет. – Это то, что я называю золотой жилой.
– Вы используете против моего брата вымышленные обвинения в том, что он напал на вас, для того чтобы он за небольшую плату вышел из игры.
– Я сказал, что заберу заявление с обвинением. Я не говорил, что оно было сфабриковано.
Тео покачал головой и залился хохотом.
– Вы меня за дурака, что ли, принимаете?
– Извините?
Улыбка с лица Тео исчезла. Он наклонился поближе к Джерри.
– Это шантаж.
– Не вижу в этом никакого шантажа.
– Не важно, что вы в этом видите. Я вижу в этом шантаж. Татум увидит в этом шантаж. И это не сулит вам ничего хорошего.
– По‑вашему, я должен испугаться? Возмутившись, Тео крепко ухватился своими огромными руками за стойку. Джерри пытался играть роль крутого парня, но подрагивающее веко выдавало его. Однако, к удивлению Джерри, Тео отпрянул назад. Джерри, казалось, был удовлетворен тем, что выиграл бой взглядами, но вдруг Тео поднялся на сцену, взял в руки микрофон и объявил:
– Леди и джентльмены, прошу вашего внимания!
Шум немного приутих, но полной тишины не наступило.
Джерри нервно заерзал на своем табурете, ожидая какой‑то неприятности.
– Не собираюсь никого выгонять на улицу, но я только что услышал, что нас почтил своим присутствием мистер Джерри Коллетти, сидящий сейчас в конце стойки. Возможно, вас интересует, что мистер Коллетти – бывший член палаты представителей от штата Массачусетс, где он стал автором самого первого закона об обязательном ношении шлема мотоциклиста в Соединенных Штатах. Примите поклон от этого хлыща.
По залу пронеслись многочисленные возмущенные крики. Мотоциклисты, стоявшие у стола для игры в пул, посмотрели на Джерри взглядами, которые не сулили ему ничего хорошего, отчего он скорчился и прижался к деревянной панели стены. Двое парней с огромными бицепсами направились к стойке. У самого страшного на обеих руках была одинаковая татуировка (слово «злодей», написанное с орфографической ошибкой, словно в доказательство того, что он по глупости даже не догадался заглянуть в словарь). Высокий парень был без рубашки, в грязных синих джинсах и кожаном жилете. Металлические побрякушки на его шее позвякивали в такт каждому удару толстого конца кия для игры в пул по его открытой ладони. Тео, очень довольный собой, вернулся за стойку бара.
– Содовая вода за счет заведения, Джерри‑гений. Счастливого пути до вашего автомобиля.

22

Джек и Келси находились в окружении книг.
Намек детектива по делам об убийствах на то, что Дейрдре Мидоуз написала книгу, основанную на реальных фактах, касающихся Салли Феннинг, был хорошей зацепкой, но Джека больше занимал вопрос, как эту зацепку использовать. Один из возможных вариантов – пойти к Дейрдре, но Джек хотел собрать побольше фактического материала, прежде чем предпринять этот шаг. Вот тут‑то и вступил в дело Мартин Кэпстин.
«Только книги» был, безусловно, самым лучшим книжным магазином в Корал‑Гейбл, и сделал его таким Мартин. Магазин был красив – здание, выдержанное в старосредиземноморском стиле. Его прекрасно отреставрировали, а залы заполнили великим множеством книг, которые позволялось листать. За последние двадцать лет все авторы бестселлеров национального масштаба появлялись в этом магазине. Но Мартин привнес в дело систему. Он начал свой трудовой путь с учителя средней школы и никогда не терял учительской привычки давать указания и советы. Каждый потенциальный автор в южной Флориде обращался к нему за советом, и он каким‑то образом находил время, чтобы этот совет дать. Некоторые из них достигли потом успеха. У всех так или иначе зарождалась надежда. И Келен решила, что если кто‑нибудь и знает что‑то о неопубликованной рукописи Дейрдре, то только Мартин.
– Черт побери, нам нужно было прийти еще вчера вечером, – проговорила Келси, просматривая календарный план мероприятий, наклеенный на дверь. Они только что пропустили встречу с Изабеллой Альенде.
Келси проработала одно лето в магазине «Только книги» перед рождением Нейта. Это было еще до того, как она поступила в юридический институт, а потом на работу к Джеку, и до того, как сфера ее познаний начала казаться ей такой мизерной, что у Келси возникло ощущение, будто она абсолютно ничего не знает ни о чем, кроме того, над чем трудится в данный момент. Келси немного смущалась из‑за того, что очень давно не посещала магазин, но Мартин встретил ее со своей обычной мягкой улыбкой и ласковыми манерами. Она представила ему Джека, и все трое вышли во внутренний дворик посидеть за чашечкой кофе. После того как Келси и Джек освоились с обстановкой, Мартин спросил:
– Давно ли вы уже назначаете друг другу свидания? Оба нервно засмеялись.
– О, мы не... – начала было Келси.
– Нет, мы не... мы просто друзья, – пояснил Джек. – И конечно же, мы работаем вместе.
– Я предположил это потому, что Келси изливала свои чувства по телефону так... – Мартин умолк, словно кто‑то больно наступил ему на ногу.
– Изливала свои чувства насчет того, как Нейт сходит с ума по Джеку, – продолжила за Мартина Келси, натянуто улыбнувшись.
– Верно. Как я понимаю, вы с Нейтом – большие друзья.
– Я его «Большой брат».
– Превосходно.
– Да, это отлично.
Все трое отведали кофе, словно в благодарность за то, что наступила тишина.
– Так чем я могу вам помочь? – спросил Мартин.
– Вы следили за сообщениями прессы об очень богатой женщине по имени Салли Феннинг? Ее застрелили в центральной части города около двух недель назад.
– Да, я читал об этом.
– Мы с Келси представляем интересы одного из наследников.
– Да, Келси упомянула об этом в нашем телефонном разговоре.
– Оказывается, одна из наследниц написала книгу о Салли. Она репортер газеты «Трибюн». И зовут ее Дейрдре Мидоуз.
– Я встречался с Дейрдре, – сообщил Мартин.
– А не знаете ли вы что‑нибудь о книге, которую она написала?
– Вообще‑то да, знаю.
Келси горделиво улыбнулась и посмотрела на Джека:
– Я же говорила тебе.
– Я не прошу вас сообщить мне какие‑либо сведения, которые она доверила вам конфиденциально, но не могли ли бы вы рассказать мне об этом хоть что‑нибудь?
– Боюсь, не слишком много. Книгу я не читал, а лишь сказал ей, что готов прочесть, но Дейрдре сочла это неудобным.
– Почему?
– Как она сама объяснила, ее адвокат посоветовал ей никому не давать читать книгу, кроме литературного агента и издателя, которому они с агентом эту книгу пошлют.
– Чего Дейрдре боялась? Того, что кто‑нибудь украдет ее замысел?
– Полагаю, она опасалась того, что ее обвинят в клевете. Джек получил двойной улов.
– Обвинит сама Салли? Мартин кивнул.
– Насколько я понимаю, Дейрдре начала писать книгу в сотрудничестве с Салли Феннинг. Через шесть месяцев Салли заявила, что ей не нравится то, как Дейрдре ведет повествование. Фактически ей не понравилось то, что в книге множество недомолвок. И Салли пригрозила журналистке, что подаст на нее в суд за клевету.
– Итак, адвокат посоветовал Дейрдре никому не давать читать эту книгу? – уточнила Келси.
Джек ответил так, как ответил бы любой адвокат:
– Она, видимо, избегала отношений с правоохранительными органами. Разумеется, если бы единственными читателями якобы клеветнической книги оказались несколько потенциальных издателей, Салли понесла бы лишь незначительный моральный ущерб.
– Именно так я и думал, – вставил Мартин.
– Не знаете ли вы, – спросил Джек, – что конкретно Салли считала клеветническим?
– Не знаю. У нас состоялся странный разговор. Дейрдре хотела знать мое мнение по поводу того, повысит ли обвинение в клевете шансы на то, что книгу опубликуют, или, напротив, понизит их. Она, по‑моему, полагала, что обвинение в клевете сыграет ей на руку, поскольку обеспечит более широкую рекламу.
– Что вы ей сказали?
– Я сказал, что отделу рекламы это, возможно, понравится. Черт побери, я знаю кое‑каких специалистов по рекламе, которые с радостью заставили бы автора поджечь себе волосы и бегать по книжному магазину голым, лишь бы это позволило увеличить тираж на несколько книг. Но в издательствах также существуют юрисконсульты, а они то скорее всего отнеслись бы к обвинению в клевете неодобрительно.
– Вы не сказали Дейрдре именно то, что ей хотелось бы услышать.
– Не думаю, что мой ответ слишком обескуражил ее. Она утверждала, что готова перепроверить все написанное ею. Надо полагать, что Дейрдре заручилась полной поддержкой обвинителя по делу.
– Мейсона Радски?
– Имени она не упоминала, – ответил Мартин.
– Скорее всего Радски, прокурор, который вел это дело.
– Он также один из наследников по завещанию Салли, – добавила Келси. – Так же как и Дейрдре.
Мартин пожал плечами, словно не зная, как отнестись к последнему замечанию Келси. Зазвонил его пейджер.
– Извините, я отлучусь на минутку, – сказал он.
– Хорошо, – отозвался Джек.
Как только Мартин ушел, Келси взглянула на Джека:
– Исковое заявление по поводу клеветы. Думаю, именно поэтому Дейрдре оказалась в списке Салли. Она сочиняла про нее небылицы.
– Интересно, что это за небылицы?
– А как ты думаешь? – спросила Келси. Джек угадал ее мысль.
– А что, если утверждения, содержащиеся в рукописи Дейрдре, – правда?
– Возможно, Салли возмутило вовсе не то, что Дейрдре распространяла небылицы, а то, что ей удалось раскрыть страшную правду, которую Салли хотела бы утаить.
– Возможно, – сказал Джек.
– Особенно если она пользовалась полной поддержкой Мейсона Радски, – добавила Келси.
Они посмотрели друг другу в глаза, размышляя над сказанным.
– Будь эта книга напичкана небылицами или маленькими обрывками грязной правды, ясно одно, – промолвил Джек.
– Что?
Откинувшись на спинку стула, он пробежал взглядом по окнам магазина и по стене, заставленной книгами.
– Хотелось бы узнать, что написала Дейрдре Мидоуз.
– Мне тоже.
– Я хочу знать это почти так же сильно, как и то, о чем вы на самом деле разговаривали с Мартином по телефону.
– Что?!
– Что такое ты сказала, что заставило его заподозрить, будто у нас с тобой бывают любовные свидания?
Келси покраснела и опустила глаза.
– Глупый мальчик. Тебе этого никогда не говорили? Интересуйся загадками, которые можешь отгадать.
– Неразрешимых загадок не существует. Просто одни интереснее других.
Келси поднесла свою чашку к губам и молча смотрела поверх нее.
– Согласна?
Никакого ответа. Но и глаз она не отвела.
– Ты знаешь, что тебе не удастся постоянно игнорировать меня.
Снова молчание, но Джек догадывался, что за этой кофейной чашкой скрывается лукавая улыбка.
– О да, – улыбнулся Джек, – теперь это становится забавным.

23

На слушании дела в суде утром во вторник Джек постоянно чувствовал, что на него направлен взгляд помощника прокурора штата Мейсона Радски, похожий на луч лазера. Радски был явно недоволен тем, что ему пришлось выступать в качестве свидетеля. Его недовольство усилилось, когда дело дошло до его перекрестного допроса адвокатом по уголовным делам.
Джеку вовсе не хотелось помериться силами с аппаратом прокурора штата, но этот аппарат устроил ему настоящую обструкцию. После того как они с Келси в начале вечера в пятницу покинули магазин «Только книги», Джек позвонил Дейрдре Мидоуз и спросил о ее книге. Говорить об этом та отказалась. Утром следующего понедельника Джек посетил Радски и сообщил ему, что Дейрдре хвалилась хозяину «Только книги» тем, что прокурор «в полной мере сотрудничал» с ней. Радски отказался подтвердить это утверждение, но и не опроверг его. И на каждый вопрос, который задавал Джек, он отвечал одной и той же деланной улыбкой и панибратски похлопывал Джека по плечу. «Весьма сожалею, но следствие по делу об убийстве дочери Салли Феннинг еще не закончено и эту тему я обсуждать не могу».
Джек был не из тех, кого устраивали ответы типа «это ваша проблема». Если журналистка не хочет рассказать ему о содержании своей книги, а прокурор отказывается допускать его к следственному архиву, то он добьется этого не мытьем, так катаньем. Джек подал иск в рамках закона «Об открытости правительства», который представлял собой более широкий вариант закона «О доступности информации». Этот закон был принят для того, чтобы государственное управление велось «при солнечном освещении», и это открыло бы доступ общественности к архивным материалам правительства. Закон распространялся на все уголовные дела, за исключением тех, по которым все еще велись активные следственные мероприятия. Еще будучи прокурором, Джек хорошо усвоил тот факт, что судьи смотрели сквозь пальцы на прокуроров, пытавшихся обойти закон под предлогом того, что следствие по давно забытым делам все еще активно ведется.
Джек подошел к свидетелю. В старом зале заседаний суда, напоминающем пещеру, стояла необычная тишина; с общественной галереи не доносилось ни обычного покашливания, ни шарканья ног. Заседание было закрытым, по крайней мере до тех пор, пока суд не решит, что архивные документы могут стать достоянием гласности.
– Доброе утро, мистер Радски.
– Доброе утро.
Радски, прокурор‑карьерист, относился к своей работе, равно как и к своей собственной персоне, с полной серьезностью. У него была слишком большая голова, а когда он начинал сердиться, его лицо багровело так, будто он слишком туго натянул на шее галстук‑бабочку. Джек еще не задал ни одного вопроса, а лицо прокурора уже обрело свекольный цвет.
– Мистер Радски, вы были помощником прокурора штата, которому пять лет назад было поручено вести дело об убийстве дочери Салли Феннинг, не так ли?
– Да, это так.
– Занимаетесь ли вы также и убийством самой Салли Феннинг?
– Нет, эту группу возглавляет Патриция Комптон. – Радски кивнул в сторону женщины, сидящей в другом конце зала. В рамках этого слушания Комптон выступала в качестве его адвоката.
– Вы входите в эту группу?
– Нет.
– Почему «нет»?
– Возражаю, – заявила Комптон. – Судья, какое отношение имеет состав следственной группы, занимающейся совершенно другим расследованием, к вопросу о том, ведется ли сейчас активно расследование убийства дочери Салли Феннинг?
– Возражение принимается.
– Позвольте мне сформулировать вопрос иначе. Мистер Радски, связано ли то, что вы не входите в группу, ведущую расследование по делу об убийстве Салли Феннинг, с тем, что вы названы наследником в ее завещании?
– То же самое возражение.
– Я отклоняю это возражение. Свидетель, отвечайте.
– Не знаю, – ответил Радски. – Формирование состава группы – это не по моей части.
– Что связывало вас с миссис Феннинг помимо того, что вы были обвинителем по делу об убийстве Кэтрин, ее дочери?
– Ничего.
– Удивились ли вы, узнав, что являетесь наследником по завещанию Салли Феннинг?
– Разумеется.
– Можете ли вы назвать какую‑нибудь иную причину включения вас в список наследников, кроме той, что вы занимались этим делом в качестве обвинителя?
– У меня нет никакого предположения.
– Удовлетворяло ли Салли Феннинг то, как вы вели следствие по этому делу?
– Возражение. – Комптон снова встала. – Это уводит дело в сторону.
– Принимается. Я дал вам, мистер Свайтек, некоторую свободу действий, но, пожалуйста, не злоупотребляйте ею.
– Да, судья. Позвольте мне поставить вопрос более конкретно. Мистер Радски, за убийство дочери Салли Феннинг так никто и не был осужден, верно?
– Да.
– Никому даже не было предъявлено обвинение?
– Да.
– Вы так и не просили большое следственное жюри о вынесении обвинительного акта?
– Да, я не просил об этом.
– Вы даже не подбирали состав такого жюри? Прокурор заерзал на стуле.
– Вы вмешиваетесь в вопрос секретности, сопряженной с подбором большого жюри.
– Ответьте на вопрос, – потребовал судья.
– Пожалуйста, нельзя ли повторить вопрос?
– Конечно, – ответил Джек. – Вы не подбирали состав большого жюри, так?
– По делу об убийстве Кэтрин Феннинг?
– Нет, я имел в виду убийство президента Линкольна.
– Возражение.
На лице судьи появилась легкая усмешка.
– Принято, но в вопросе мистера Свайтека есть рациональное зерно. Пожалуйста, отвечайте на этот вопрос.
– Нет, мы не подбирали состав большого жюри.
– Почему нет?
Комптон вскочила и прорычала:
– Судья, подобная направленность вопросов не имеет ничего общего с тем, чему посвящено слушание, а именно – продолжается ли следствие по делу об убийстве Кэтрин Феннинг? Это откровенная попытка спровоцировать нарушение незыблемой секретности процесса формирования состава большого жюри.
Судья посмотрел на Джека:
– Не могли бы вы сузить рамки вашего вопроса, мистер Свайтек?
Джек подошел еще ближе к свидетелю.
– Справедливо ли предположить, что вы не занимались формированием состава большого жюри, потому что не имели достаточных доказательств?
– Думаю, это одна из причин.
– Давайте поговорим о том, как вы собирали доказательства по делу, хорошо? Сколько повесток с вызовом в суд было выписано вами за последние три года?
– Ни одной.
– Есть ли подозреваемые, с которыми вы в настоящее время работаете?
– В настоящее время нет.
– Так же как и в последние три года. Верно, сэр?
– Да, это так.
– Когда будет собрано большое жюри?
– Не знаю.
– И тем не менее вы утверждаете, что это дело еще не закрыто и что поэтому я не могу получить к нему доступ?
– Дело еще не закрыто.
– Так же открыто, как и все это время?
– Да, так же открыто, как и все это время.
– Не приходится сомневаться в том, почему вы до сих пор не поймали преступника.
– Возражение.
– Вопрос снимается. Мистер Радски, вам знакома женщина по имени Дейрдре Мидоуз?
Радски пришел в такое замешательство, словно одно упоминание этого имени заставило его нервничать.
– Да. Это репортер «Майами трибюн».
– Вы когда‑нибудь разговаривали с Дейрдре Мидоуз об убийстве дочери Салли Феннинг?
– Да. У меня было несколько встреч по этому поводу с репортерами.
– Сколько из этих репортеров, по вашим данным, написали книги об убийстве дочери Салли Феннинг?
Свидетель нервно заерзал.
– Только один.
– Это, надо полагать, мисс Мидоуз, не так ли?
– Верно.
– Помогали ли вы ей каким‑либо образом в написании книги?
– Это зависит от того, что вы называете помощью.
– Мисс Мидоуз утверждает, что вы взаимодействовали с ней в полной мере. Нельзя ли назвать это помощью?
– Возражение.
– На каком основании? – спросил судья.
Комптон молчала, пытаясь увильнуть от прямого ответа, словно показания ее клиента были для нее новостью.
– Вопрос не имеет отношения к делу, – неуверенно проговорила она.
– Возражение отклоняется. Сотрудничали ли вы с мисс Мидоуз в полной мере, мистер Радски? – спросил судья.
– Что вы имеете в виду?
– Брала ли она у вас интервью?
– Да.
– Давала ли она вам читать свою рукопись?
– Да.
– Знакомили ли вы ее с какими‑либо следственными материалами?
Судья сделал паузу. Джек ждал ответа. Адвокат должностного лица ждала ответа. В конце концов Радски произнес:
– Вполне возможно, что я это делал. Побледневшая Комптон вскочила:
– Нельзя ли сделать небольшой перерыв, ваша честь?
– В данный момент – нет. Это становится интересным. Продолжайте, мистер Свайтек.
Джек подошел к столику и заглянул в свои записи. В этом не было необходимости, но ему хотелось, чтобы свидетель слегка понервничал.
– Сэр, вам известно, что Салли Феннинг угрожала подать в суд за клевету на Дейрдре Мидоуз, если ее книга когда‑либо увидит свет?
– Я слышал об этом.
– Известно ли вам также, что обвинение в клевете на умершего человека не может быть принято к рассмотрению?
– Не понимаю вашего вопроса.
– Это простой и четко поставленный вопрос. Известно ли вам, что если человек умер, то о нем можно говорить все, что угодно? В этом случае никто не несет ответственности за клевету.
– Да, я усвоил это в юридическом институте.
– Таким образом, смерть Салли Феннинг развязывает руки Дейрдре Мидоуз. Она может опубликовать свою книгу, не опасаясь преследования по суду за клевету. Вы с этим согласны?
– Полагаю, это так.
– И любой, кто в полной мере сотрудничал с мисс Мидоуз, тоже окажется защищенным от подобного преследования, не так ли?
– На что вы намекаете? – спросил, прищурившись, Радски.
Джек подошел к нему еще на полшага, как бы желая схватить его мертвой хваткой.
– Сэр, есть ли у вас личная финансовая заинтересованность в книге мисс Мидоуз?
– Судья, пожалуйста! – прокричала Комптон.
– Лучше бы вам не просить опять перерыва.
– Я и не прошу, но у меня есть предложение.
– Мистер Радски еще не ответил на заданный вопрос, – вставил Джек.
– В таком случае я возражаю, – заявила Комптон. – Все эти вопросы совершенно безосновательны, а само разбирательство не имеет никакого отношения к делу. Прежде чем мы потратим весь день на эту рыболовецкую экспедицию, я хотела бы, чтобы суд рассмотрел мое предложение.
– Что это за предложение? – спросил судья.
– Исходя из самых добрых побуждений и желая ускорить этот процесс, защита государственного чиновника согласна с тем, чтобы мистер Радски предоставил в распоряжение мистера Свайтека все материалы, с которыми указанный мистер Радски познакомил Дейрдре Мидоуз. Возможно, это удовлетворит мистера Свайтека.
– Возможно, и не удовлетворит, – возразил на это Джек.
– Если это не удовлетворит мистера Свайтека, то он правомочен возобновить свой иск в рамках закона «Об открытости правительства», потребовав предоставить ему все следственные материалы по делу.
– А почему бы нам не позволить мистеру Свайтеку закончить допрос свидетеля и не посмотреть, не можем ли мы разрешить вопрос во всей его полноте здесь и сейчас? – спросил судья.
– Потому что возникла определенная «нахлестка» между делом об убийстве Салли Феннинг, которое веду я, и делом об убийстве ее дочери, которое вел мистер Радски. Я согласна с тем, что мистер Свайтек имеет право на изучение тех материалов, которые мистер Радски показывал репортеру. Однако намерение вынудить нас предоставить все следственные материалы не соответствует установленному равенству между правами общественности на получение информации и необходимостью сохранения в тайне следственных мероприятий по уголовному делу.
Судья посмотрел на Джека:
– Вас устраивает такое решение?
– Мне очень хотелось бы, чтобы мистер Радски все‑таки ответил на мой вопрос.
– Мистер Свайтек, я спросил, устраивает ли вас такое решение.
Джеку хотелось еще надавить, но судья, казалось, склонялся к тому, чтобы поддержать его, и Свайтеку не было смысла терять уже появившуюся возможность, проявляя слишком большое упорство.
– Пока да. Но если я не получу все, что мне нужно, то вернусь в суд, – ответил Джек.
– Очень хорошо, – сказал судья. – Прокурору дается два дня на то, чтобы он предоставил следственные материалы мистеру Свайтеку. И я предупреждаю вас: никаких увиливаний. Мне будет неприятно, если это дело вновь вернется ко мне.
Стук молотка возвестил окончание слушания. Радски сошел с возвышения, откуда давал показания. Он избегал смотреть на Джека. Когда Джек собирал материалы в свой портфель, Патриция Комптон подошла и поздравила его.
– Спасибо.
– Жалко, что так никто и не был привлечен к уголовному преследованию по поводу убийства дочери Салли.
– Полностью с вами согласен.
– Я не намерена столкнуться с такой же проблемой в случае с убийством самой Салли Феннинг. Надеюсь, вы передадите это своему клиенту?
– Разумеется, – ответил Джек не долго думая. – Сразу же, как только я увижу ваши бумаги. Позвоните мне, когда они будут готовы. – Джек повернулся и пошел к выходу.

24

В два часа ночи Дейрдре Мидоуз подъехала к месту преступления. У бакалейной лавки почти целую неделю стоял фургон белого цвета. Двери были закрыты на замок, но охранник из службы безопасности почувствовал гнилостный запах, чем‑то напоминающий запах мяса и тухлых яиц. Дейрдре услышала разговор по полицейскому радио. Ее автомобильный приемник всегда был настроен на эту волну, так, на всякий случай. Вдруг проскочит что‑нибудь интересное. И она прибыла через несколько минут после того, как полицейские оцепили район. Один из присутствовавших там офицеров неофициально подтвердил, что внутри автомобиля находится труп, отчего сердце Дейрдре забилось сильнее. Тяжкие преступления создавали в Майами тот ритм, под который танцевали репортеры, занимающиеся уголовными делами, а преднамеренное убийство могло заставить Дейрдре «байлар ла бамба».
– Мужчины или женщины? – спросила Дейрдре. Она стояла у желтой полицейской ленты и разговаривала с полицейским в униформе.
– Пока не знаю, – ответил тот.
Ее вопросы сыпались, как пулеметная очередь: Дейрдре собирала факты, продумывала про себя текст будущего репортажа по мере того, как оценивала полученную информацию. Это была ее повседневная работа, за которую она получала совсем небольшой гонорар и еще более скромное общественное признание. Дейрдре надеялась, что скоро все изменится, если ей хоть немножко повезет с Салли Феннинг.
Зазвонил ее сотовый телефон. Она сунула блокнот в сумочку и поднесла аппарат к уху.
– Привет, Дейрдре! – услышала она мужской голос.
Это прозвучало как‑то совершенно неуместно, но Дейрдре сразу же узнала измененный голос. Это был тот же самый неестественный голос, что и в их последнем разговоре.
– Чем это вы занимаетесь в такой ранний час? Не спится? – спросила она.
– Это не ваше дело.
Дейрдре открыла сумочку, вынула диктофон и приставила его к аппарату.
– Уберите магнитофон, – потребовал он сразу же после того, как она нажала на кнопку «ЗАПИСЬ».
Дейрдре похолодела, не понимая, каким образом он это узнал.
– Я вас вижу, – пояснил он.
Она огляделась. На стоянку приехали два фургона СМИ; их готовили к видеосъемкам. По другую сторону от места преступления стояли полицейские машины и фургон судебно‑медицинского эксперта. В остальном обширная стоянка, представлявшая собой ровный, покрытый асфальтом акр, освещенный желтоватым светом фонарей охраны, была пуста.
– Где вы? – спросила она.
– Я повсюду, куда бы вы ни пошли, – засмеялся он, и его смех, трансформированный устройством для изменения голоса, напомнил ей атмосферные помехи.
– Что вам нужно? – Дейрдре с трудом делала глотательные движения и пыталась сохранить самообладание.
– Прежде всего я хочу поздравить вас.
– С чем?
– С тем, что вы промолчали на судебном слушании. Вы ничего не сказали о нападении собак около склада. Вы вели себя очень разумно, так же разумно вы поступили, не обратившись в полицию.
– Откуда вы знаете, что я не обращалась в полицию?
– Потому что ты честолюбивая сука.
– Какое это имеет отношение к чему бы то ни было?
– Я знаю, что ты не пойдешь в полицию и не расскажешь им то, что знаешь. Ты из тех, кто постарается получить от них что‑нибудь взамен – какие‑нибудь пикантные подробности для газеты. Но я не видел ничего интересного ни в одном из подписанных твоим именем репортажей. Поэтому предполагаю, что в полиции ты не была.
Дейрдре молчала, слегка обеспокоенная тем, как хорошо он ее знает.
– Что вам теперь нужно?
– Почему ты считаешь, будто мне что‑то нужно? Я тот, кто очень много дает, Дейрдре.
– Что же вы предлагаете?
– Новую сенсацию. Первый из шести наследников по завещанию Салли Феннинг скоро умрет.
У Дейрдре пробежал мороз по коже, но ей хотелось продолжить разговор.
– Когда?
– Через две недели.
– Который из них?
– Это отчасти зависит от тебя.
– Не понимаю.
– Предлагаю тебе сделку. Это можешь быть ты, это может быть кто‑либо другой. Если это будешь ты, то смерть будет быстрой и безболезненной. Тебе решать. Тебе хотелось бы остаться живой и поделиться наследством в сорок шесть миллионов долларов со мной, своим партнером? Или ты намерена отправиться к праотцам?
– Это и есть тот самый выбор, о котором вы упомянули в прошлый раз?
– Верно. Если ты выберешь молчание, это сделает нас обоих богатыми. Если же ты предупредишь остальных, то доведешь меня до белого каления и будешь убита.
– Как это вы себе представляете – делать подобный выбор?
– Просто. Вот так: ты молчишь еще пару недель, и я пойму это как согласие. То есть я буду считать, что мы совершили сделку.
Руки у нее дрожали.
– Почему вы выбрали именно меня?
– Я знаю, что ты способна принять правильное решение.
– Не будьте так уверены.
– Не глупи, девочка. На твою половину из сорока шести миллионов долларов можно купить много решений собственных проблем, которые доставят тебе радость. Так что запомни: через две недели падет первая жертва. Если ты проявишь сообразительность, это будешь не ты.
– Вы больны.
– Ты права. Но и я тоже прав в одном. Если ты вообще думаешь о том, что обязана что‑то сделать ради спасения других, то поверь мне: они не стоят того, чтобы их спасали.
Дейрдре некоторое время размышляла о том, что он имел в виду, сказав это. Но это время оказалось слишком долгим. Телефон молчал. Связь прекратилась. Дейрдре положила телефон в сумочку и ушла с места преступления, потеряв всякий интерес к репортажу об очередном трупе в кузове автофургона.

25

Джеку очень хотелось знать, какую часть следственных материалов пятилетней давности прокурор штата готов показать ему. Судья дал Мейсону Радски два дня на то, чтобы тот показал все, чем он поделился с Дейрдре Мидоуз в связи с убийством дочери Салли Феннинг. И прокурор выжидал до пятьдесят девятой минуты сорок седьмого часа, прежде чем известить Джека о том, что материалы готовы для просмотра. Джек мог бы вывернуть их наизнанку за то, что они тянули резину, если бы он не был эти двое суток занят другим делом. Джек пытался доказать, что никак нельзя назвать воровством тот факт, что его клиент взял из кассы сорок с небольшим «зеленых», но, уходя из магазина, выронил свой кошелек с пятьюдесятью восемью долларами. Это было что‑то вроде защиты в уголовном процессе с опорой на некую экономическую теорию. Но она не работала хотя бы только потому, что подзащитный оставил на месте преступления удостоверяющие его личность фотографию и номер социального страхования.
Все, что прокуратура штата могла предъявить по расследованию убийства Кэтрин Феннинг, умещалось на одной видеопленке в запечатанном конверте с надписью, сделанной Мейсоном Радски. Прокурор клятвенно заверял: на пленке записано все, что было показано Дейрдре Мидоуз. Джек привез с собой Келси. Одна голова хорошо, а две лучше.
– Что это такое? – спросил Джек полицейского, сидевшего у входа в зал заседаний на складном стуле. Но тот на заданный вопрос ответил молчанием.
– Извините, офицер, я спросил: что на этой пленке?
– Сожалею, – ответил тот. – Я получил строгий приказ от мистера Радски не отвечать ни на один из ваших вопросов.
– Тогда зачем вы здесь?
– Слежу за тем, чтобы пленку не выносили за пределы этого зала.
– Поскольку в зале нет окон, не лучше ли вам выполнять эту обязанность, сидя по другую сторону двери? Мы с моей коллегой хотели бы иметь возможность свободно общаться, просматривая эту пленку.
Фараон подумал над этим предложением и сказал:
– Полагаю, что это приемлемо. Джек поблагодарил его и закрыл дверь. Келси рассматривала видеокассету.
– «Опрос С. Феннинг», – прочитала она наклейку. – Да она почти пятилетней давности.
– Бывший муж Салли говорил мне, что опрашивали их обоих. Они, надо думать, записали на видеопленку только опрос Салли.
– Почему?
– Это хитрая уловка правоохранительных органов. Они прибегают к ней, когда есть возможность получить добровольное признание, которое понравится присяжным.
– А в чем могла признаться Салли?
– Давай просмотрим пленку и узнаем.
Джек вставил кассету в видеомагнитофон и включил телевизор. По экрану пробежала бледно‑голубая полоса, за которой последовали «снег» и импульсные помехи. Когда экран очистился, прямо на них посмотрела Салли Феннинг.
Салли на пленке была представлена в самом невыгодном свете, такой Джек ее еще не видел. Ее веки сильно припухли, а лицо было бледным. Искажающий свет, направленный прямо на лицо Салли, усугублял картину. Салли была не из тех женщин, которым для того, чтобы казаться красивыми, нужен макияж. Но даже естественная красота порой бывает бессильна, особенно при наплыве камеры на лицо и плечи объекта съемки, как в этом случае.
– Она выглядит такой усталой, – проговорила Келси.
– Что‑то подсказывает мне, что они начали видеозапись не с самого начала опроса. Похоже, мы видим последствия многочасового допроса.
– Сколько времени прошло с убийства ее дочери? Джек посмотрел дату на видеокассете.
– Думаю, несколько месяцев.
Салли на экране смотрела в камеру, ожидая вопросов.
Наконец послышался голос: Вы готовы продолжать, миссис Феннинг!
Камера оставалась сфокусированной на лице Салли, а мужской голос шел откуда‑то из‑за кадра.
– Это Радски, – сказал Джек.
– Готова, – ответила Салли.
– Я хочу задать вам еще несколько вопросов о человеке, который, по вашим словам, преследовал вас. Первый – вы можете сказать мне, как он выглядел?
– В сущности, нет. Я видела его всего один раз со спины. Однажды ночью я посмотрела в окно и заметила, как кто‑то убегает. Боюсь, я не очень разглядела его.
– Как звучал его голос?
– Не помню. Каждый раз, когда он звонил, его голос был изменен с помощью какого‑то механического устройства.
– Вы кого‑нибудь подозреваете? Кого‑нибудь из посетителей бара, который надоедал бы вам, причинял неприятности ?
– Официантке в баре постоянно причиняют неприятности всякие уроды. Это что‑то вроде профессионального риска. На самом деле это мог быть кто угодно.
Камера продолжала работать, но голосов не было слышно. Салли выпила глоток воды.
– Миссис Феннинг, – продолжал Радски. – У меня есть доклад о результатах вашего тестирования на детекторе лжи.
Келси отвела глаза от экрана и спросила:
– Ее проверяли на полиграфе?
– По всей видимости, – ответил Джек.
– Результаты по меньшей мере любопытны, – продолжал Радски. – Ваш ответ на один из вопросов был явно лживым.
– Не понимаю, как это могло случиться.
– Давайте исследуем это, не возражаете? Вопрос был поставлен так: изменялили вы когда‑нибудь своему мужу? Вы дали отрицательный ответ.
– Это правильно.
– Вы лгали, не так ли ?
Джек внимательно просматривал пленку. Салли, похоже, боролась с собой; она моргнула дважды и сказала:
– Я могу объяснить.
– Пожалуйста, объясните, – попросил Радски.
– Это случилось еще до того, как мы вступили в брак.
В динамиках заскрипел сдавленный смех Радски.
– Как возможно обманывать своего мужа еще до того, как вы вышли за него замуж?
– Я встречалась только с Майком в течение двух лет. За несколько месяцев до нашей свадьбы мы поссорились и порвали отношения. Я была в отчаянии. Я сошлась с одним человеком, поскольку думала, что он друг, а он... в общем, я совершила ошибку. Фактически это не было изменой, так как мы с Майком не состояли в браке. У нас в тот период даже не было любовных свиданий. Но в душе я считала, что обманываю его. Так что я не лгала, когда ответила «нет» на вопрос детектора лжи. Ноя чувствовала, что я вроде как лгу, и думаю, именно это машина и подметила.
Снова наступила тишина, словно Радски пытался заставить ее устыдиться. Наконец прозвучал очередной вопрос.
– Неужели вы в самом деле полагаете, что я вам поверю ?
– Это правда.
– Я начинаю сомневаться в правдивости ответов, которые вы давали до сих пор.
Салли поджала губы, словно переходя к обороне.
– Что вы имеете в виду?
– Вы утверждаете, что существовал преследователь.
– Да, существовал.
– Но вы не можете сказать нам, как он выглядел.
– Нет, не могу.
– Вы не можете сказать нам, как звучал его голос.
– Нет.
– Вы ничего не можете сказать нам о нем, кроме того, что он «мог быть кем угодно»:
– Жаль, что я больше ничего не могу вам сказать.
– И долго ли продолжалось это приставание до убийства вашей дочери ?
– Несколько месяцев.
– Но вы не делали никаких заявлений в полицию до тех пор, пока вашу дочь не убили.
– Обращение в полицию еще больше разозлило бы его.
– Вы даже своему мужу об этом не говорили.
– Я боялась, что он заставит меня уйти с работы, а это было нам не по средствам. И я не хотела, чтобы он вошел в раж и начал делать глупости. Например, приобрел пистолет. Мне не хотелось, чтобы в доме, где живет четырехлетняя девочка, было оружие.
– Давайте прекратим врать, а, миссис Феннинг?
Джек придвинулся ближе к экрану, чувствуя, что прокурор сейчас задаст убийственный вопрос. Салли нервничала. Обвинительный тон Радски явно начинал приносить плоды.
– Я не вру, – сказала она дрожащим голосом.
– Истинная причина того, почему вы не сказали мужу о преследователе, состоит в том, что вы боялись, как бы он не подумал, будто вы его снова обманываете.
– Безумие какое‑то.
– Вы и после изменяли ему, не так ли? Именно поэтому вы не заявили в полицию о том, что вас преследуют.
– Вы ошибаетесь.
– Вот почему вы не сказали вашему мужу, что кто‑то вас преследует.
– Это неправда.
– Что случилось, Салли? Вы не хотели покинуть своего мужа, и ваш любовник пришел в ярость ?
– Нет.
– Пришел в такое бешенство, что стал преследовать вас?
– Нет.
– Пришел в такое бешенство, что убил вашу дочь ?
– Нет, нет!
Казалось, Салли вот‑вот заплачет. Никто не предложил ей платка. И она вытерла слезы рукавом.
– Давайте начистоту; Салли. Правда уже вышла наружу на полиграфе. Признаки обмана появились в вашем ответе на другой вопрос.
– На какой ?
– Вы ответили «нет» на следующий вопрос: «Вы знаете, кто убил вашу дочь?»
Салли открыла рот от удивления.
– Вы думаете, что я лгала, отвечая на этот вопрос ?
– Так написано в докладе специалиста по полиграфам. Ваш ответ дает отметки о лжи.
– В таком случае машина сделала ошибку.
– Или вы лжете, – сказал Радски.
Лицо Салли выразило изумление, и она, казалось, потеряла дар речи.
– Не хотите ли вы сказать, что я покрываю убийцу моей дочери ?
– Позвольте точно сказать вам, что я имею в виду.
Джек увидел, что рука Радски потянулась к камере. Он нажал кнопку, и экран погас.
– Больше нет ничего? – спросила Келси.
– Попытайся быстро прокрутить пленку на несколько кадров вперед.
Келси нажала кнопку на видеомагнитофоне, но пленка была пуста.
– Похоже, это конец, хотя, фигурально говоря, я только теперь начинаю видеть картину происшедшего.
– Я тоже, – произнес Джек сдавленным голосом. – И картину, далеко не из приятных.

26

Занятия у Келси начинались во второй половине дня, и Джек повез ее к юридическому факультету университета Майами. Большую часть пути они проделали молча, слушая радио. Согласно «Новостям этого часа», в порту Майами был задержан человек, подозреваемый в терроризме. Ему предстояла депортация.
– Ух ты! – саркастически заметила Келси. Подумать только! Депортация! Они и впрямь становятся крутыми.
– Да, – сказал Джек. – Можно подумать, что они поймали щеночка, написавшего на ковер. Нехороший террорист. Нехороший. Нехороший, нехороший, нехороший, нехороший. А теперь возвращайся в свой центр диверсионной подготовки и не покидай его, пока не научишься как следует, по всем правилам искусства проникать в эту страну.
Келси нервно усмехнулась. Смех такого рода стал для нее в последнее время привычным явлением. И они продолжали молча ехать по проезду Братства, мимо футбольных полей, на которых раздетые до пояса загорелые студенты отстаивали честь своих факультетов. Казалось, им обоим было нужно время, чтобы в полной мере оценить просмотренную видеозапись. И лишь когда Джек въехал в круг, где из машин выходили люди, направлявшиеся в юридическую библиотеку, а потом в парк, они наконец обменялись мыслями.
– Джек, что, по твоему мнению, произошло, когда Радски выключил камеру?
– Уверен, он начал угрожать ей. Препятствие отправлению правосудия. Соучастница в совершении преступления после убийства и все другое, что только могло прийти ему в голову.
– Правильно. Он грозился бросить ее в тюрьму, если только... если только – что?
– Если только она не скажет ему, кто убил ее дочь.
– Вот где в моем сознании начинает все рушиться. Может быть, это потому, что я сама мать, но мне трудно себе представить, почему Салли отказалась назвать человека, убившего ее ребенка, какой бы пылкой ни была их любовь. Допуская, разумеется, что такая любовная связь вообще существовала.
– А как насчет Сьюзен Смит?
– Кого?
– Замужней женщины из Южной Каролины, которая закрыла в машине двух своих сыновей и отправила их на дно озера, чтобы стать бездетной и, следовательно, более привлекательной для своего любовника.
– Ты в самом деле думаешь, что Салли Феннинг находилась на подобной экстремальной грани?
– Если верить Татуму Найту, она была весьма экстремальной женщиной, поскольку наняла для себя убийцу.
– Это произошло через пять лет после зверского убийства ее дочери. Так что ты говоришь о совсем другом этапе ее жизни. Возможно, до той трагедии она была совершенно иной.
Джек смотрел в окошко и думал.
– Эта мысль заслуживает внимания. Но существуют и другие причины, по которым Салли отказывалась назвать убийцу своей дочери. Может, она боялась, что он вернется и закончит начатое дело.
– Именно на это и намекал Радски в видеозаписи?
– Не ясно. Возможно, и сам Радски не знал, покрывала ли она намеренно своего любовника или не называла имя убийцы из‑за страха. Как бы там ни было, полиграф убедил его в следующем: первое – у Салли был любовник, и второе – ей было известно имя убийцы ее дочери. Келси покачала головой.
– Если Салли действительно покрывала любовника, то она омерзительна.
– Любой согласится с этим. Но если Радски понял все неправильно, если Салли никого не покрывала и если у нее вообще не было никакой любовной связи, то ее оклеветали так, как нельзя оклеветать ни одну мать.
– И коль скоро Дейрдре Мидоуз намеревалась повторить те же самые клеветнические утверждения в своей книге, то она виновата не менее прокурора.
– Этим и объясняется, что они оба оказались в списке наследников Салли. В списке ее смертельных врагов.
Они помолчали. Келси посмотрела на часы и прикинула время до начала занятий.
– Ну и к чему же все это нас привело?
– Все возвращается к тем же самым вопросам: были все они ее смертельными врагами из‑за этих злонамеренных и ложных обвинений? Или из‑за того, что они открыли грязную правду?
– Как же мы найдем ответ на эти вопросы?
– Мне известен лишь один способ – продолжать копать. Келси помахала рукой трем женщинам, проходившим мимо машины. Джек решил, что это ее однокашницы.
– Ну, мне пора, – сказала Келси. – Позвони, если появится еще что‑нибудь, в чем я могу тебе помочь.
– Позвоню. Вообще‑то мы, наверное, увидимся завтра вечером.
– Завтра вечером?
– Да, когда приду забрать Нейта. Я обещал угостить его в пятницу пиццей в ресторане «Большой сыр».
Келси закачала головой, как болванчик.
– Извини. Я забыла сказать тебе. Моя мать пригласила его в какое‑то общественное место для соревнований по шафл‑борду взрослых мальчиков или что‑то вроде этого.
– Бог мой, это влетит тебе в копеечку.
– О да! Большое дело. – Она усмехнулась и прищурилась. – Значит, завтра вечером ты свободен, да?
– Значит, да.
– Так...
– Что «так»?
Келси лукаво улыбнулась ему:
– А почему бы не пообедать нам самим?
– То есть без Нейта?
– Да, устроить свидание.
Джек открыл рот, но медлил с ответом.
– Что‑нибудь не так? – спросила Келси. – Можно подумать, словно я только что пригласила тебя принять участие в опробовании блюд для Саддама Хусейна.
– Это переводит наши с тобой отношения на другой уровень.
– Да, что‑то вроде этого.
– И это был бы превосходный уровень в иных условиях. Но мне казалось, будто мы молчаливо договорились о том, что это такой уровень, на который мы никогда не будем подниматься. Ради Нейта.
– Я думала так же, пока ты не начал дразнить меня в магазине «Только книги». Тебя, по‑моему, очень развеселило то, что у Мартина создалось впечатление, будто мы любовники. И я тогда решила, что это не такое уж безумное предположение.
Джек глубоко вздохнул. Он вспомнил этот разговор и пожалел о том, что принял в нем участие. Вместе с тем разговор казался вполне невинным: просто разведенный парень с уязвленным самолюбием немножко пофлиртовал с привлекательной молодой женщиной. Джек не ожидал, что этот разговор приведет их к чему‑нибудь. Но теперь понял, в какой момент Келси могла истолковать его неправильно.
– Келси, послушай, мне очень жаль.
– А теперь послушай меня, хорошо? Когда я, мать‑одиночка, встречаюсь с мужчинами, передо мной встает проблема ответственности. Первое – мы должны понравиться друг другу, и второе – я должна надеяться, что ему понравится мой сын. С тобой все наоборот. Вот вам большой дядя, который просто обожает моего сына, а я не должна назначать ему свиданий, потому что... почему?
– Потому что, если из этого ничего не получится...
– Я устала жить такой жизнью, Джек, бояться того, что из этого ничего не получится. А что, если получится?
Джек поразмыслил над этим, позволил себе роскошь подумать, что он не обречен все время безропотно терпеть кровоточащие раны, полученные в результате битвы, называемой разводом.
– Не стану отрицать, я думал над этим. Теоретически, разумеется.
– Всего одно свидание. Нам даже незачем говорить об этом Нейту. Если нам покажется, будто что‑то в этом не так, мы пообещаем друг другу отнестись к этому по‑взрослому и вернуться к прежнему положению вещей. Договорились?
Джек выжидающе улыбнулся, давая Келси возможность развить свою мысль. Она взяла его руку и потрясла ее.
– Куда ты хочешь пойти? – спросил Джек.
– Выбирай сам. Я люблю сюрпризы.
– Сюрпризы работают на меня.
– Да, я работаю на тебя. Но мы не будем касаться этого.
– Нет, я имел в виду, что сюрпризы работают на меня. Я отнюдь не собирался изображать большого начальника и напоминать тебе о том, что ты работаешь на...
Келси приложила пальцы к его губам, заставив замолчать.
– Я знаю, что ты имел в виду. А теперь перестань быть таким букой, или я раздумаю и позволю тебе убить еще один пятничный вечер со твоим приятелем Тео. – Она улыбнулась, вышла из машины, слегка подмигнула ему и закрыла дверцу.
«Пятничный вечер с Тео», – думал Джек, стараясь не слишком любоваться уходящей на свои лекции Келси. «Это тоже работает на меня».
Мигель Риос искал ключи от квартиры. Он слишком увлекся «Маргаритками» за обедом и понял, какой это крепкий напиток, когда было уже слишком поздно. Подружка Мигеля предложила довезти его до дома и остаться у него на ночь, но он наотрез отказался. Она стала особенно навязчивой, когда Мигель сказал ей, что надеется получить сорок шесть миллионов в наследство и, как видно, не очень смущаясь тем, что это деньги его бывшей жены.
С четвертого раза он нашел замок, повернул ключ и открыл дверь. Прямо под фонарем над дверью висел почтовый ящик, набитый корреспонденцией как минимум двухдневной давности. Мигель взял целую кучу и вошел в дом. Ноги у него устали от езды на велосипеде в течение целого дня – одно из неудобств службы полицейского велосипедиста.
Он рухнул в кресло с откидывающейся спинкой, поднял ноги, включил телевизор с помощью пульта дистанционного управления и начал разбирать почту. Печатный мусор Мигель отложил в сторону и вскрыл конверт без обратного адреса.
Внутри оказалось напечатанное на машинке письмо, поместившееся на одной странице. Оно не было адресовано никому конкретно, так, просто общий привет: «К таким же наследникам, как и я».
В письме сообщалось:
«Это не угроза. Я просто делюсь информацией со всеми вами. Над всеми наследниками по завещанию Салли Феннинг нависла смертельная угроза. Я имею в виду всех нас, включая и меня самого. Хотелось бы сказать больше, но я могу сказать лишь следующее: если вы предпочтете оставаться в этой игре, будьте осторожны. Будьте чрезвычайно осторожны. Пожалуйста , Отнеситесь К Этому Со Всей Серьезностью». 
В нижней части неподписанного письма было напечатано имя. Мигель прочитал его, поднял трубку телефона и набрал номер своего адвоката. Автоответчик веселым голосом секретарши Паркера Адамса предложил ему оставить свое сообщение после сигнала.
«Говорит Мигель Риос по поводу наследства Салли Феннинг. Мне хотелось бы рассказать вам о письме, которое я получил по почте. Оно от Алана Сирапа, шестого наследника».

27

Пора узнать побольше об Алане Сирапе.
Вечером в четверг Джеку позвонил Татум, а рано утром в пятницу Джек узнал, что все пять наследников получили по такому же письму. И все же никто, казалось, не знал, кто такой Сирап или по крайней мере никто не хотел поведать о том, что им о нем известно. Джек договорился о ленче с Вивиен Грассо. Как адвокат, составлявший завещание Салли Феннинг, и как управляющая ее наследством, Вивиен была обязана найти всех наследников. В связи с последним письмом Джек хотел выяснить, каковы результаты поисков Алана Сирапа к настоящему времени.
– Какое‑то странное письмо, – сказала Вивиен.
Джек показал ей письмо, полученное Татумом, и она быстро прочитала его.
Джек, делавший вид, что читает меню, поднял глаза. «Старый Лиссабон» был его любимым португальским рестораном в Майами, и на ленч он всегда заказывал фирменное блюдо – моллюска, приготовленного на гриле с картофелем по‑французски. Это блюдо предпочитали отнюдь не все, но его предпочитал каждый, кому надоели обычные «пятничные» кальмары, панированные, сильно прожаренные и потопленные в большом количестве соуса «Маринар», то есть приготовленные таким способом, каким можно превратить во вполне съедобное блюдо даже хоккейную шайбу.
– «Странное» – это только одна сторона дела, – заметил Джек. – На ум приходит и еще одно слово: «пугающее».
Вивиен устало улыбнулась и вернула Джеку письмо.
– Ну‑ну, Джек, что‑то подсказывает мне, что твой клиент далеко не из пугливых.
– А я подозреваю, что и ваша клиентка из этой категории.
– Салли прожила тяжелую жизнь. Но так и есть: она была достаточно крутой.
– Хорошо ли вы ее знали?
– Хорошо ли мы вообще знаем своих клиентов?
– Одних лучше, чем других.
Вивиен выжала дольку лимона в свой чай со льдом.
– Я имею дело с очень богатыми клиентами. Большинство из них весьма тщательно оберегают от посторонних свою частную жизнь. Салли в этом отношении ничем не отличалась от других.
– Итак, вы говорите, что...
– Я знала ее настолько хорошо, чтобы составить ей завещание. Вот что я говорю.
Официант принес им свежевыпеченный хлеб и тарелку с оливковым маслом, куда его можно было макать. Джек отломил кусок, но разговор продолжал:
– Вивиен, вы много лет знакомы с моим отцом. Почти столько же лет вы знаете и меня. Поэтому вам должно быть известно, что я не лгу, говоря, что все, сказанное вами, останется строго между нами и вот этим моллюском, правильно?
– Ну, дружок, начинается.
Джек улыбнулся, потом серьезно спросил:
– Кому принадлежит идея затеять эту нездоровую игру на выживание наиболее жадного? Самой Салли Феннинг?
Вивиен стучала пальцами по столу, словно решая, как лучше ответить на этот вопрос и отвечать ли вообще.
– Я не хочу ставить вас в неудобное положение, но происходит нечто важное.
– Все в порядке. Честно говоря, мне совсем не по душе, чтобы ты, а тем более твой отец думали, будто я способна позволить втянуть себя в какую‑то игру, связанную с кровавой местью. Поэтому послушай. Я согласна с тем, что составление чернового варианта завещания Салли Феннинг, по которому все ее состояние получает последний из шести наследников, оставшийся в живых, весьма нетривиально. Но я никогда не подозревала, что частью плана Салли были угрозы и телесные увечья.
– Так в чем состоял план?
– Вот как я восприняла это. Деньги никогда не приносили ей ничего приятного. Когда она в них нуждалась, их у нее не было. Когда деньги у нее появились, они не сделали ее счастливой.
– К такому же выводу пришел и я.
– Что касалось Салли, то она хотела разделить проклятие с людьми, которых она не любила. По тому, как мы сформулировали завещание, каждый из наследников Салли должен был прожить всю свою жизнь, думая, что находится всего в одном ударе сердца от того, чтобы получить наследство в сорок шесть миллионов долларов. Но только один из них вообще когда‑нибудь увидел бы эти деньги, а к тому времени, когда наследник эти деньги получит, он или она скорее всего окажутся слишком старыми, чтобы насладиться этим богатством. В этом было нечто от мести, но ничего криминального.
– Что она рассказала вам о своих наследниках, своих врагах?
– Имена, адреса, номера социального страхования. Кроме Алана Сирапа. Было названо лишь его имя. Салли обещала дать его адрес и номер социального страхования, но так и не сделала этого. Честно говоря, имея дело со здоровой двадцатидевятилетней женщиной, я не приставала к ней каждый день с просьбами дать наконец эти данные. Завещание было действительным и без этих подробностей.
– Из ваших слов я делаю вывод, что вы не копались в прошлом наследников Салли.
– Нет, не копалась.
– Так что вам неизвестно, почему мой клиент стал наследником по ее завещанию.
– Вообще‑то нет. А тебе?
Джеку пришлось увести разговор в сторону, ибо он не мог сказать Вивиен, что Татум был профессиональным убийцей.
– Основываясь на том, что я узнал о других, я могу лишь предположить, что Салли и его считала своим врагом.
– Это не показалось тебе странным?
– Если какой‑нибудь клиент не желает выставлять напоказ все свое грязное белье, то это, честно говоря, меня никак не касается. Салли имела право оставить деньги тому, кому хотела, даже если эти люди были ее врагами. Даже если это означало, что она лишит наследства свою сестру.
– Рене, правильно? – Джеку хотелось поговорить о сестре Салли с тех пор, как он узнал о ее существовании от телохранителя Салли, но для практикующего юриста, имеющего не одного платного клиента, трудно углубляться во все, особенно в мелкие детали.
– Правильно, это единственная ныне здравствующая родственница Салли.
Подошел помощник официанта и снова наполнил их стаканы. Джек подождал, когда он уйдет, и спросил:
– Что вам известно о ней?
– Я знаю, что Салли в течение некоторого времени тесно сотрудничала с сестрой в рамках какого‑то гуманитарного проекта в Африке.
– Когда?
– До того, как снова вышла замуж.
– Между ними пробежала черная кошка?
– Этого я не знаю. Но по‑моему, Салли очень любила свою сестру.
– Но она ничего не оставила ей по завещанию.
– Подумай сам.
Джек посмотрел в окно. Проезжающие по Коралуэй машины сливались в одно пятно.
– Думаю, что отмщение может быть приятным, – сказал он задумчиво. – Но почему женщина, не имеющая других родственников, лишает наследства любимую сестру?
– На этот вопрос ответа у меня нет, – сказала Вивиен.
– Возможно, существует лишь один человек, который может ответить на этот вопрос. Что, Рене все еще живет в Африке?
– Да, я послала ей извещение о смерти Салли.
– Так что у вас есть ее точный адрес?
– Он у меня в конторе. А живет она в Кот‑д'Ивуар.
– Мне всегда хотелось побывать в Африке, – признался Джек, немного подумав.
– Теперь у тебя есть предлог поехать туда. Официант вернулся к их столику и спросил:
– Вы готовы сделать заказ?
– Я все размышляю, не пора ли мне привести в порядок свои заметки, – сказал Джек.
Официант возмущенно посмотрел на него.
– Нет, прошу прощения, я имел в виду... О, не обращайте внимания.

28

Работая в стиле таких ресторанов, как «Китайский гриль», «Смит и Воленски», ресторана Джо Аллена и прочих бесчисленных процветающих нью‑йоркских заведений подобного рода, ресторан «Нобу», казалось, работал еще лучше, поскольку Майами‑Бич представлял возможность загорать всем посетителям.
Для своего первого свидания с Келси Джек выбрал именно «Нобу». Джек считал его превосходным местом: никакого пресыщения, свойственного японским обедам, оживленная атмосфера и типичная публика с Саут‑Бич, не позволявшая двум собеседникам отклоняться оттого, о чем здесь беседовали. Келси, со своей стороны, приняла необходимые меры: оделась в черное с золотыми украшениями, что делало ее совершенно непохожей на ту Келси, которая предстала перед Джеком в кричащем красном наряде во время их деловой вылазки в клуб «Вертиго». Сегодня вечером она показалась Джеку еще более привлекательной. Конечно, он и прежде замечал, как хороша собой Келси, но в этот вечер позволил себе обратить внимание на маленькие детали, вызывавшие его восхищенную улыбку. На ее волосы, ласково касавшиеся шеи, на то, как слегка поворачивалась голова Келси, когда она улыбалась. Джек был ее работодателем, а она всегда оставалась матерью его «меньшего брата» Нейта. Но сейчас было настоящее свидание – или по крайней мере первая попытка свидания, – и он оценил, что Келси изо всех сил старается показать, будто все прочее ничего не значит.
– Я хочу открыть тебе один секрет, – сказала она. Было уже десять сорок вечера, и они вернулись туда, откуда выехали три часа назад, – к ее входной двери.
– Какой? – спросил Джек.
– У меня есть пятнадцатилетняя приходящая няня.
– Что в этом секретного?
– Она должна возвращаться домой в одиннадцать часов. Именно поэтому я и наняла ее.
– Что ты имеешь в виду?
– Если бы я решила избавиться от тебя, то использовала бы ее пребывание в доме как предлог для этого. Ты, например, мог бы предложить мне пойти куда‑нибудь выпить, но, зная, что няня здесь, я посмотрела бы тебе честно в глаза и сказала, что должна вернуться до одиннадцати часов.
– О!
– Не будь таким мрачным. Теперь я жалею, что не наняла ее старшую сестру.
– Я рад, что ты довольна тем, как мы провели время. Мне тоже понравилось.
– У нас еще есть несколько минут, пока няня в доме. – Келси посмотрела на свою веранду с качелями. – Не хочешь посидеть еще немного?
– Конечно, хочу.
Джек прошел с Келси через веранду. На ней висели небольшие качели, сделанные, вероятно, только для нее и Нейта. Они сели на них и, тесно прижавшись друг к другу, смотрели на лужайку, на пальмы и клумбы, освещенные луной. Легкий бриз шевелил дубовые листья, и они шелестели, как океанский прибой.
– Я уж и не вспомню, когда сидел на качелях. – Джек попытался посильнее оттолкнуться.
– Это качели на веранде, а не космический челнок, Джек.
– Извини.
– Ничего.
Келси ласково похлопала по тыльной стороне его руки и оставила там свою руку. Мягкие кончики ее пальцев и гладкая ладонь лежали на его руке. Стоило слегка повернуть руку в запястье, чтобы их пальцы скрестились. Этот обычный жест пробудил совсем необычные чувства.
– Как приятно! – сказал Джек.
– В самом деле?
Качели продолжали двигаться по инерции, а они получали удовольствие оттого, что молча сидели рядом.
– Я не собираюсь говорить о деле... – начал наконец Джек.
– Тогда не говори.
– Это только отчасти касается работы, но меня это очень вдохновляет. Я собираюсь в Африку.
– Почему в Африку?
– Там живет сестра Салли. Я хочу поговорить с ней. Но в основном мне просто хочется поехать туда. Думаю, это будет приятное путешествие.
– Куда именно ты едешь?
– Кот‑д'Ивуар. Так по‑французски называется Берег Слоновой Кости.
– Понятно. Я немного говорю по‑французски.
– Отлично. Может, ты научишь меня кое‑чему. Французский язык там государственный.
– Ты хоть немного говоришь по‑французски?
– Не знаю ничего, кроме слов к песенке «Леди Мармелад», Знаешь эту старую песенку Патти ла Белле?.. «Voulez‑vous crochet avec moi».
Келси засмеялась.
– Что тут смешного? – спросил Джек.
– Там поется «coucher», а не «crochet». Ты изменил смысл фразы «Хочешь пойти со мной в кровать?» на «Хочешь вязать вместе со мной?»
Они засмеялись. Затем воцарилась тишина – молчаливое признание того, что оба сейчас серьезно размышляли над тем, что значит «вязать вместе». Их взгляды встретились, и Джека потянуло к ее губам.
Они вздрогнули, услышав, что из дома донеслись какие‑то звуки. Оба одновременно повернули головы и увидели, как в окне мелькнуло лицо Нейта, после чего многозначительно закачались жалюзи.
– Натан, тебе давно пора спать, – пожурила мальчика Келси.
Нейт, смеясь, побежал прочь. Келси улыбнулась Джеку.
– Так ты вообще‑то не против свиданий с матерью‑одиночкой?
Джек колебался, пытаясь преодолеть сомнения.
– Мы должны думать о Нейте.
– Ты так хорошо к нему относишься. Мне это очень приятно.
– Он прекрасный парнишка.
– Он – да. Но я говорю о тебе. Я встречалась со многими волонтерами из общества «Большие братья, Большие сестры». По‑моему, многие из них делают это потому, что такая работа поднимает их в собственных глазах: им кажется, будто они посвящают свою жизнь чему‑то важному, исполняют свой гражданский долг. Но самые лучшие из них делают это из любви к детям.
– Я, наверное, отношусь ко второй категории.
– Вот это и занимает меня. Откуда это у тебя берется?
– Не знаю. У нас с бывшей женой детей не было, но не потому, что мы их не хотели.
– Прости, что вторглась в твои сугубо личные дела.
– Ничего. Я не из тех, кто постоянно думает о том, что был бы женат до сих пор, если бы наш брак не был бездетным.
– Это не помогает. Ручаюсь.
– Вообще‑то я хотел бы иметь детей.
– Интересно, как выглядел бы мир, если бы в нем появился Джек‑младший?
– На самом деле... А, не надо об этом.
– О чем?
– Ну, это не совсем равноценный обмен на маленький секрет о приходящей няне, но Джек‑младший, вообще‑то говоря, уже существует.
– Что?!
– Женщина, с которой я встречался до того, как женился на Синди, сдала грудного младенца для усыновления. По ее словам, ребенок был от меня. Я о нем и слыхом не слыхивал, а узнал лишь около года назад.
– Она сказала тебе об этом после того, как вы с Синди поженились?
– Гораздо позднее.
– Ух ты! Вот это новость! «Привет, я вернулась. Что это ты поделывал все это время? А у меня, между прочим, был от тебя ребенок».
– Да, это был настоящий сюрприз.
– Ты примерно подсчитал, сколько лет этому ребенку сейчас?
– Он того же возраста, что и Нейт.
– Надеешься когда‑нибудь с ним увидеться?
– Едва ли. Но если это когда‑нибудь случится, то Нейт, конечно же, дал мне хорошую практику.
– Практику? – Келси убрала свою руку.
Увидев выражение ее лица, Джек пошел на попятный.
– Это, наверное, не то слово.
– Нет. Хуже того. Я бы сказала, что это довольно мерзкое слово.
– Прости. Я имел в виду только то, что Нейт – типичный шаловливый мальчик, который подготовил меня к чему угодно.
– Что как раз и звучит как «практика».
– Ну‑ну, Келси. Ты же знаешь, как много Нейт значит для меня.
Она спрыгнула с качелей и подошла к перилам веранды. Джек приблизился к ней, но Келси к нему не повернулась.
– Эй, – начал он, обращаясь к ее затылку. Она молча смотрела в сторону лужайки.
– Нейт – это не практика.
– А я? – Что? Келен повернулась к нему.
– Точный учет времени очень важен во взаимоотношениях, не так ли?
– Конечно.
– Джек, скажи честно. Скольким женщинам ты назначал свидания после развода?
– У меня было несколько случайных связей.
– Так что я первая женщина, которой ты по‑настоящему добивался?
– Добивался? – Голос Джека выдавал напряжение. – Келси, честно говоря, это была больше твоя идея, чем моя.
– Ну, тогда прости меня за то, что я приставила тебе пистолет к виску.
– Ничего ты не приставляла... – Джек умолк и в полном замешательстве почесал затылок. – Что происходит? Только что мы сидели на качелях и держались за руки, и вдруг... я ничего не понимаю.
Парадная дверь Келси открылась, и няня высунула голову.
– Мне очень жаль, Келси, но, если меня не будет дома к одиннадцати пятнадцати, родители не разрешат мне присматривать за вашим ребенком.
– Не извиняйся. Если мистер Свайтек сейчас же уйдет, ты успеешь домой вовремя. Ты готов, Джек?
Джек еще раньше согласился отвезти няню домой на обратном пути.
– Думаю, да.
Девушка на цыпочках прошла мимо них и спустилась вниз. Джек посмотрел на Келси:
– Поговорим об этом еще? Пожалуйста!
– Я позвоню тебе.
– Когда?
– Скоро. – Они стояли в нескольких футах друг от друга, но ни один из них не попытался сократить расстояние. Их смущало то, что еще несколько минут назад они были близки к тому, чтобы пожелать друг другу спокойной ночи и поцеловаться. Келси сдержанно улыбнулась ему. – Спокойной ночи, Джек.
Келси пошла в дом, а Джек все ждал, когда она обернется, поймает его взгляд и сделает ему какой‑нибудь знак, означающий поощрение. Но такого знака не последовало. После того как дверь закрылась, Джек пошел по подъездной дорожке и поравнялся с няней. Та лукаво посматривала на него из‑под своей челки.
– Извините, что не дала вам попрощаться с Келси, мистер Свайтек.
Он почесал затылок ключом от машины и еще раз посмотрел на дом Келси.
– Ничего. Я почти уверен в том, что в этом виновата не ты.

29

– Я еду с тобой в Африку, – заявил Тео.
Высадив приходящую няню, Джек сделал крюк. Тео со своим джаз‑бандом исполнял традиционную для пятничного вечера джигу в джаз‑клубе на Вашингтон‑авеню. Джек застал его в полуночный перерыв. Тео сидел в конце длинной стойки бара. Из‑за плохого освещения Джек чуть не прошел мимо него. Атмосфера была самой подходящей для любителей ночных развлечений. Десятки мерцающих свечей самых разных форм и размеров были установлены в размещенных в линию канделябрах. Тео соскребал каплю воска, упавшего со свечи на стойку и застывшую там.
– Ты не едешь в Африку, – ответил Джек.
– Послушай, ты, безнадежно белый человек, направляешься в страну, где проживают шестнадцать миллионов африканцев. На их среднюю недельную зарплату не купишь и пакетика арахиса, который я только что доел. Тебе следовало бы взвизгивать от радости, если такой парень, как я, предлагает постоянно находиться там рядом с тобой.
– Ладно. Мы это еще обсудим.
– То же самое ты говорил вчера. Все решено. Если едешь ты, я еду тоже. – Тео поднял свой стакан, чтобы чокнуться, и Джек, немного подумав, поднял свою бутылку пива.
– Но я не собираюсь платить за твой авиабилет.
– Я уже позаботился о билетах для нас обоих. Друг моего друга пилотирует реактивный самолет, перевозящий нефтяных чиновников два раза в месяц. Самолет редко бывает заполнен пассажирами даже наполовину. Мы отлетаем в следующий четверг. Все, что тебе предстоит оплатить, – это наши билеты до Хьюстона.
– О каком это еще самолете ты говоришь? – спросил Джек с нескрываемым скептицизмом.
– Джек, в самом деле. Неужели ты допускаешь, что я ставлю тебя ниже рок‑звезды, уровня которой ты достиг?
– То же самое говорил Бадди Холли.
У Джека зазвонил мобильник, и он по входящему номеру понял, что это Келси.
– Сейчас вернусь, – сказал он Тео и поспешил сквозь толпу, переполнившую бар, к относительно спокойному месту на задней лестничной клетке.
– Привет! – Одной рукой он прижал к уху телефон, а пальцем другой заткнул свободное ухо, чтобы хоть как‑то избавиться от разноголосого шума ночного клуба, доносившегося из соседнего зала.
– Мне жаль, что вчера я проявила слишком бурную реакцию, – заговорила Келси.
– Это ничего. Рад, что ты позвонила.
– Нейт так любит тебя. У него никогда в жизни не было никого, похожего на тебя. Мы развелись с его отцом, когда Нейту было всего три года.
– Как я и говорил. Он самый лучший.
– Именно поэтому меня немного смущают наши отношения.
Джек перестал ходить.
– Это я и сказал тебе в машине, когда ты предложила пообедать вместе.
– Верно, и мы должны прислушиваться к твоему внутреннему голосу, а не к моему.
– Почему так внезапно изменилось направление твоих мыслей?
– Когда мы с тобой вчера сидели на качелях, а я посмотрела наверх и увидела в окне маленькое личико Нейта, у меня душа в пятки ушла. Он был так счастлив, что видит нас вместе. Но потом в моем сознании возник иной образ, мой собственный, и то, как я пытаюсь объяснить Нейту, почему Джек больше к нам не приходит.
– Но ты сказала это с самого начала. Ты устала жить в ожидании худшего варианта развития событий.
– Иногда я действительно устаю от этого.
– Это похоже на то, что говорит мой приятель Тео. В мире существует два типа людей – те, кто рискуют, и... – Джек умолк. Фраза «Те, кто рискует, и те, кто ест дерьмо» звучала приемлемо в баре за кружкой пива рядом с Тео, но в данном случае она прозвучала бы слишком грубо. – И те, кто не рискует, – продолжил он, поморщившись от своей импровизации. – Как бы там ни было, ты понимаешь, о чем я говорю.
– Да, но я мать Нейта. Мне нужно быть очень осторожной, подвергая себя риску.
– Не могу не согласиться с этим.
– Значит, ты понимаешь?
– Понимаю. И не понимаю. Но кажется, я пытаюсь сказать, что никак не ожидал получить такое удовольствие от свидания с тобой сегодня вечером.
– Это сложно, я знаю.
– До того как на твоей веранде между нами пробежала черная кошка, я уже начинал думать, что права именно ты. После развода у меня были связи с двумя женщинами. У обеих были дети школьного возраста, до смерти меня напугавшие. Раз уж я пошел на то, чтобы назначать свидания матерям‑одиночкам, почему бы не встречаться с матерью самого прекрасного ребенка в мире?
– У этой медали, безусловно, есть две стороны, но...
– А теперь ты думаешь, что мое первое предчувствие было правильным. Оставь это паре адвокатов, – шутливо посоветовал Джек. – Мы довели друг друга до того, что поменялись ролями.
– Не стоит решать этот вопрос сегодня. Может, к лучшему, что ты едешь в Африку. У меня будет время подумать.
– Правильно. Иметь немного времени на размышления – это здорово.
– Так и порешим? Оставим наши отношения в подвешенном состоянии, то есть вернемся к состоянию обычному?
Джек был в отчаянии. Он чувствовал, что где‑то между ними витают нужные слова, но, черт побери, как найти их?
– Ладно. Пусть остаются обычными.
– Спасибо. Удачной поездки. О'кей?
– Она будет удачной.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи. – Джек захлопнул мобильник и сидел в одиночестве на ступеньке лестницы. «Обычное» ему уже не нравилось.

30

Настенные писсуары в мужском туалете опять кто‑то расколол, и двое парней справляли малую нужду в единственной кабинке. Тогда Тео вышел через заднюю дверь на аллею за клубом. Он нашел темное удобное место между двумя запаркованными автомашинами, но убедился в том, что этим местом кто‑то уже воспользовался.
– Сукин сын, – выругался он, вытаскивая ногу из того, во что наступил.
Тео пошел дальше по темной аллее, но неожиданно для себя сосредоточился на своем разговоре с Джеком, а не на переполненном мочевом пузыре. Вообще‑то он не все рассказал своему другу о том, почему летит в Африку. Конечно, это интересно, но гораздо важнее то, что Джек, воспользовавшись таким парнем, как Тео, избежит ненужных осложнений. Однако Тео руководствовался и личными мотивами. Полиция обращала все больше внимания на его брата, подозревая его в убийстве Салли Феннинг, а Тео сознавал во всей полноте свой долг перед Татумом.
Аллея с каждым шагом становилась темнее. Наконец Тео остановился и огляделся. С обеих сторон его окружали задние стены строений – баров, аптек, прачечных самообслуживания. В половине квартала впереди виднелось большое светящееся пятно – Шестнадцатая улица. Это напоминало свет в конце туннеля, вошедший в пословицу. Стены из шлакобетона были покрашены в бежевый и белый цвета, а все двери и окна защищены черными металлическими решетками. Прищурившись, Тео увидел внутренним взором ряды рук, держащихся за прутья железных решеток. Эти руки без лиц в его сознании ассоциировались с тревожными голосами, раздававшимися из боксов, когда он сидел в камере смертников. Эти воспоминания Тео гнал от себя. Но теперь, когда его брат оказался в опасности, зарешеченные окна и двери напомнили ему ту ночь, которая, как он считал, будет последней в его жизни.
Тео сидел с одной стороны стеклянной тюремной перегородки, его брат Татум – другой. Брата, казалось, очень занимала его бритая голова.
– Что случилось с твоими волосами, братишка?
– Обычная процедура, – ответил Тео. Тюремный парикмахер уже побрил его голову и лодыжки, чтобы обеспечить более надежный контакт между телом Тео и смертоносным напряжением в проводниках электрического стула.
– Свайтек пугает меня, – сказал Татум. – Что теперь задерживает его, черт побери? Он до сих пор никогда не исчезал на такое время.
– Он делает что может. Иногда тебе просто не хватает дерьма, чтобы измазать им стену.
– Тогда найми другого защитника.
– Здесь не дают новых защитников в вечер перед казнью.
– Но тебе нужно больше времени. И мне нужно больше времени.
С того дня, когда Тео был объявлен приговор, Татум поклялся проследить за каждым членом «Гроув Лорде», запугивать их, избивать, разбивать им черепа, делать все, что нужно, лишь бы узнать, кто из них на самом деле заходил в тот универмаг и убил кассира.
– Я ценю все, что ты для меня сделал, но... – Тео умолк.
– Никаких «но». И не начинай сейчас свое прощальное дерьмо.
– Против фактов не попрешь.
– Факт в том, что ты не делал этого.
– Думаешь, я первый невинный человек, попавший в камеру смертников?
– Одно дело – сидеть здесь. Другое же дело – они не имеют права казнить тебя, черт побери.
– Имеют, Татум. И сделают это. Татум посмотрел на настенные часы.
– Где, черт бы его побрал, этот твой адвокат?
– Предполагается, что он придет через полчаса.
– Ладно. Я хочу поговорить с ним.
– Зачем?
– Мне нужно знать, всели кончено.
– Мы очень скоро узнаем это.
– Не говори так. Если у него истощились идеи, у меня есть еще одна.
– Какая?
Татум написал что‑то в блокноте, который лежал перед ним. Потом нагнулся и повернул блокнот так, чтобы Тео мог прочитать написанную им фразу: «Давай скажем, что это сделал я».
Тео посмотрел брату в глаза.
– Что?!
– Я по сравнению с тобой просто дерьмо, – ответил Татум, вздрогнув. – У тебя в голове есть мозги, братишка. Ты можешь еще чем‑то стать в этой жизни. Так что давай скажем, что это сделал я. Мы слегка похожи друг на друга. Женщина‑очевидец отвечала довольно неуверенно. Она вполне могла ошибиться, верно?
– И ты сделал бы это ради меня?
– Ты мой маленький братишка, дружок. Мы с тобой... Ну, черт, не заставляй меня говорить это. Мы оба – это все, что у нас есть, так?
К горлу Тео подкатился комок. И ему захотелось разбить разделявшее их стекло.
– Спасибо, братишка. – Он прижал кулак к стеклу. Татум сделал то же самое с другой стороны. Рукопожатие по‑тюремному.
– Так что ты скажешь? – спросил Татум.
– Ты неподражаем. Совершенно. Но даже если бы я позволил тебе попытаться сделать это, все равно уже поздно.
– Перестань, черт побери, говорить «слишком поздно».
– Все равно это не сработало бы.
– Я сделаю так, чтобы сработало, – возразил Татум. В нем закипала злость. – Я заставлю этих ублюдков поверить мне.
Позади Тео открылась дверь, и на аллею хлынул из клуба гул голосов. Обернувшись, он увидел мужчину, который вошел в тусклый свет дежурного фонаря у мусорного бака.
– Джек?
– Мне показалось, что ты пошел в этом направлении. Твой оркестр готовится к новому заходу.
– Наверное, я потерял чувство времени. – Тео приблизился к Джеку.
– Что ты здесь делаешь?
Он обнял Джека за плечи и повел его к двери.
– Просто прогуливался по закоулкам памяти, дружище. Тебе не помешало бы побывать там, чтобы узнать, сколько там всякого дерьма.
– Я был там, помнишь?
– Помню очень хорошо. Помню всех, кто побывал там. И я имею в виду именно всех.
Они вернулись в клуб, а позади них с грохотом закрылась защитная решетка.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

31

Величина Берега Слоновой Кости примерно равна Германии или штату Нью‑Мексико. Проблема Джека состояла в том, что добраться от Германии до Нью‑Мексико было бы куда легче, чем от Абиджана до района лугов и пастбищ на севере страны.
– Я не занимаюсь прыжками через лужи, – возмутился Джек.
– Что ты не делаешь? – переспросил Тео.
– Я больше этим не занимаюсь. У меня накопился неприятный опыт, и я отнюдь не собираюсь обогащать его.
– Ты такая же дерьмовая задница, как мой брат. Боишься лететь на маленьком самолете?
– Нет. Я боюсь разбиться на маленьком самолете. С полетами у меня проблем нет.
Так началась наземная часть их путешествия, двенадцатичасовая поездка на автобусе сразу же после семнадцатичасового перелета по международной авиалинии. Дорожная сеть Берега Слоновой Кости – одна из лучших в Западной Африке, так что поездка была бы сносной, если бы девятичасовое путешествие до Корхого оказалось последним. К сожалению, сестры Салли в Корхого не оказалось, что удивило Джека. Дело в том, что еще до отъезда из Майами ему удалось связаться с ней по электронной почте и она через интернет‑кафе подтвердила свое согласие встретиться с ним. Неприятное известие об ее отсутствии сообщила Джеку милейшая чета пенсионеров, которая управляла делами штаб‑квартиры организации «Дети прежде всего».
– Она уехала в Одиенне, – сказал мистер Роберте.
– Проклятие!
– Нет, Одиенне, – возразил Роберте.
– Понимаю, я хотел сказать... Когда она вернется?
– Не знаю. Там возникла небольшая проблема медицинского характера, которую она вызвалась решить.
– Как нам попасть в Одиенне?
Бесспорно, любое путешествие, как бы хорошо оно ни планировалось и какими бы опытными ни были путешественники, может при некоторых обстоятельствах обернуться провалом. Бесспорно и то, что проблемы, как правило, начинаются с вопроса: «Как попасть в...»
Путешественники взяли напрокат старенький «лендровер» и поочередно вели его в западном направлении. Большая часть дорог между основными городами Берега Слоновой Кости имеют твердое покрытие, за одним важным исключением. Дорога от Корхого до Одиенне имела твердое покрытие только до Бундиали. В переводе Бундиали означало «барабан, высушенный на солнце». Но гораздо точнее было бы сказать: «поднимающаяся здесь пыль так густа, что не видно козла, стоящего рядом». Если бы все дороги были такими, как от Бундиали до Одиенне, то колесо никогда бы не изобрели.
Они достигли окраины Одиенне перед самым заходом солнца. За два часа им встретился только один путешественник – худосочный голый мальчик, ехавший верхом на пятнистой корове. С одной стороны, казалось, что путешественники приехали в никуда, однако Джек понял, почему властители иной эпохи избрали именно это место для строительства столицы всей империи Кабадугу. К западу, до самой границы с Гвинеей, простирался хребет Дьенгуэль. На востоке поднималась гора Тугуколи, восьмисотметровый пик, производивший довольно сильное впечатление, поскольку поднимался прямо из равнинных, казавшихся бесконечными лугов. Джек съехал на обочину дороги, чтобы стряхнуть с себя пыль и насладиться открывшимся видом, прежде чем въехать в город.
– Моя спина меня доконает.
– Не вини в этом меня, – отозвался Тео.
– Никто никого ни в чем не винит.
– Что лишь доказывает, какой великий я человек.
– Что?!
– В следующий раз мы полетим из Абиджана на самолете. И мне безразлично, придется ли держать тебя под прицелом или привязать к крылу, чтобы заставить сделать это.
Джек освежил лицо пригоршней воды из фляги. Тео трудился над своей второй литровой бутылкой крепкого темного пива. Его хорошо охладили при выезде из Корхого, однако послеполуденная жара, тридцать градусов по Цельсию, быстро согрела пиво.
– Как ты думаешь, найдем ли мы ее? – спросил Джек.
– Ага.
– Почему ты так уверен?
– Потому что, если мы не найдем ее, ты будешь скулить всю обратную дорогу домой, как девочка‑подросток, и жаловаться на то, что напрасно совершил путешествие. Так что вбей себе в голову, Джек: мы отсюда не тронемся, пока не найдем ее.
– Сильно сказано. Ты никогда не задумывался над тем, чтобы сделать карьеру специалиста в области мотивации?
Тео допил остаток своего пива и сделал вид, что чешет голову одним пальцем, средним, вытянутым во всю длину.
В город они въехали около шести тридцати, через несколько минут после того, как большинство мусульманского населения, насчитывающего сорок семь тысяч жителей, закончило вечернюю молитву. Из всех архитектурных исторических ценностей в этом традиционно сельскохозяйственном городе осталась лишь одна большая мечеть. Остальную часть старых кварталов поспешно снесли в рамках программы радикального плана урбанизации, в результате чего тенистые улочки и старые дома уступили место совершенно безликим современным постройкам. Это вызывало крайнюю озабоченность проблемами развития Берега Слоновой Кости, поскольку эта страна потеряла больше влажных лесов, чем какая‑либо другая в мире.
– Чем это пахнет? – спросил Джек.
– Похоже на древесный уголь, – ответил Тео.
Они подъехали к гостинице «Фронтирьеры», одной из лучших в городе, но в ней, как выяснилось, Рене Феннинг не числилась. Ее коллеги в Корхого не знали, где она остановилась. Они лишь сказали Джеку, что это, должно быть, какое‑то строение рядом с «Фронтирьерами». Этим строением оказалась гостиница «Туристель», где жили в основном государственные служащие, либо приехавшие из Мали, либо собирающиеся ехать в Мали. Клерк, стоявший за конторкой, был не очень силен в английском языке, но тем не менее болтлив.
– На базар три дня назад быть пожар, – сообщил он.
– Этим и объясняется запах, – прокомментировал Тео.
Клерк провел Джека и Тео по пыльной дорожке к тыльной стороне здания, где размещался большой кафетерий, превращенный в госпиталь. Вдоль одной из стен стояло около полудюжины коек, а еще дюжина – вдоль другой стены. Пол был устлан разноцветными циновками. Большая часть коек была пуста. Казалось, пик чрезвычайного положения уже миновал. Джек насчитал одиннадцать пациентов. У многих были забинтованы либо кисти рук, либо руки от плеча до кисти.
Женщина в самодельной хирургической маске, единственный белый человек в госпитале, подошла к ним.
– Вы, надо полагать, Джек Свайтек.
– Да, а это мой друг Тео.
Она сняла шарф, прикрывавший лицо, и Джек понял, что это была вовсе не хирургическая маска, а вполне уместная в мусульманской стране часть женской одежды. В особенности если этой женщиной была блондинка‑американка, которая изо всех сил старалась не оскорбить чувства туземцев.
– Я Рене, – представилась она, пожимая пришедшим руки. – Вы, ребята, не против того, чтобы выйти наружу вместе со мной? На вас пыль, а мы здесь делаем все возможное, чтобы уберечься от инфекции.
Рене вывела их через заднюю дверь. Наступила ночь, и Джека очень удивило, что за такое короткое время после захода солнца так быстро похолодало.
– Жаль, что мне пришлось удрать от вас из Корхого, – сказала Рене.
– Ничего. Мы понимаем, что вас заставила сделать это крайняя необходимость.
– Самое худшее уже позади. Работы было много, но нам в конце концов удалось эвакуировать наиболее пострадавших людей в Абиджан.
– А лететь они не побоялись? – спросил Тео.
– Извините?
– Не обращайте на него внимания. – Джек бросил свирепый взгляд на Тео, словно говоря ему: «У тебя есть хоть что‑то святое?»
– Прошу прощения за мой вид, – извинилась Рене. – Я почти два дня не спала. Я знаю, вы проделали большой путь, чтобы поговорить о Салли.
– Мы можем сделать это утром, – предложил Джек.
– Лучше всего сделать это во время ленча. – Рене устало улыбнулась.
– Прекрасно.
– Тут рядом есть «макис».
– Что такое «макис»?
– Вы, мальчики, совсем недавно здесь, правда? Это что‑то вроде кафе. Давайте встретимся там в полдень.
– Отлично. До свидания.
Улыбнувшись, Рене пошла в госпиталь. Как только за ней закрылась дверь, Джек и Тео переглянулись, словно подумали об одном и том же.
– Ух ты! – воскликнул Тео.
– Поразительно, правда? Они с сестрой похожи друг на друга как две капли воды.
– Минут десять под душем – и она станет сногсшибательной.
– Вот это да! Все эти годы я считал тебя человеком, который ничем не интересуется, а тут, на тебе, ты, оказывается, способен разглядеть под слоем пота женщину во всей ее прекрасной, покрытой капельками воды наготе.
– Что ты там, черт побери, несешь?
– Я сказал, что она восхитительна и без душа.
– Мне так и показалось, что ты сказал именно это.
– Пошли. – Джек направился к гостинице. – Давай снимем номер.

32

– Где ваш друг? – спросила Рене.
Они с Джеком сидели в «макис», кафе на открытом воздухе рядом с гостиницей. Это было традиционное заведение для неформального общения за обедом, обычный набор разбросанных по песку рахитичных деревянных столиков и скамеек. Сидели они друг напротив друга в круглой тени соломенного зонта. Вокруг пахло жареной рыбой и чем‑то еще, испускающим запах углеводорода. Запахи вполне аппетитные, если бы не жужжащие повсюду мухи и гнетущая жара, к чему еще предстояло привыкнуть. Джек сильно потел. Тео был совершенно прав насчет Рене. Душ и хороший ночной отдых преобразили ее.
– Тео еще спит.
– Запоздалая усталость после полета на реактивном самолете?
– Скорее реактивное горючее. Он с двумя бельгийцами, летевшими в Мэн, долго не ложился спать и пил какую‑то жидкость под названием «Питаси».
Рене понимающе улыбнулась:
– Африканский джин. Смертельная вещь. Официант принес им содовой и перевел содержание меню на французский язык. Джек предложил Рене сделать заказ для обоих, надеясь, что это не будет сушеный глаз антилопы.
– Вы с Тео – интересная пара друзей.
– Мне об этом часто говорят.
– Вы давно знаете друг друга?
– Довольно давно. Его обвинили в убийстве, когда он был еще подростком. Я принял дело, подав апелляцию, после того как он уже сидел в камере смертников. Вы, полагаю, легко поймете состояние человека, подсчитавшего раз пять‑шесть, сколько часов ему осталось до смерти. Особенно если этот человек невиновен.
– Так вам удалось его освободить?
– Освобождают виновных. Тео осудили несправедливо, и мы это исправили.
Рене сделала большой глоток кока‑колы без льда, желая насладиться напитком, прежде чем он разогреется в полуденной жаре.
– Это ваша специальность? Работа с осужденными на смертную казнь?
– Уже нет. Первые четыре года по окончании юридического института я работал в общественной организации, называемой Институтом свободы. Вся работа в этом институте была посвящена делам о смертной казни.
– Звучит весьма зловеще.
– Не так зловеще, как кое‑что другое. Еще до окончания института я работал во время летних каникул в одной фирме на Уолл‑стрит. В последний день я вхожу в лифт и нажимаю, как обычно, кнопку сорок второго этажа. Вслед за мной в лифт входит молодой адвокат, нажимает сорок первую кнопку, потом входит человек постарше и нажимает кнопку сорок три, и, наконец, появляется старший партнер. Черт возьми, я не знал, какую кнопку он нажал, но я выскочил из лифта как угорелый. Я вдруг почувствовал, что не вынесу такую жизнь, если судьба распорядится так, чтобы я день за днем входил в один и тот же лифт, нажимал одну и ту же кнопку и оказывался в том же самом малогабаритном боксе в поднебесье.
– Я понимаю вас.
– В самом деле?
– Посмотрите вокруг. Это далеко не то направление в карьере человека, который потратил столько сил на медицинскую специализацию по педиатрии.
Как заметил Джек, у Рене была прекрасная улыбка, и он ответил на нее улыбкой. Раньше Джек об этом не думал, но у них явно было что‑то общее. Оба выбрали нетрадиционный старт в своих карьерах.
– Если ваш жизненный опыт хоть отчасти похож на мой, то я уверен, что у вас дома осталось много друзей, зарабатывающих большие деньги.
– Деньги никогда не были моей главной заботой.
– Моей тоже, но...
– Но – что?
Джек серьезно спросил:
– А как насчет Салли?
Она незаметно вздохнула, словно знала заранее, что рано или поздно разговор зайдет и об этом.
– У Салли был очень сложный характер.
– Вы были близки?
– Да, большую часть жизни.
– Большую часть жизни?
– Мы ведь сестры. – Рене пожала плечами. – Были у нас и разногласия, но мы их преодолевали.
– Как мне известно, некоторое время она провела здесь, с вами.
– Да, я была несколько удивлена, когда она появилась здесь, хотя, пожалуй, в последние несколько лет удивить меня чем бы то ни было почти невозможно.
– Что вы имеете в виду?
– Благотворительная деятельность в Африке – это не совсем то, что подошло бы Салли. Не поймите меня превратно. Это не подходит большинству людей. Но после того как убили ее дочь, Салли просто искала способ исцелить душевные раны. Ее бросало из одной крайности в другую. От вечеринок к религии, от благотворительности к браку с миллионером. В конечном счете, по‑моему, ей так ничто и не помогло.
Официант принес заказанное блюдо, напоминающее рис с небольшим количеством мяса. Джек осторожно попробовал его, но блюдо оказалось на удивление вкусным.
– Хороший выбор. Мне нравится.
– В самом деле? Но большинство людей не так легко привыкает к паукообразной обезьяне.
– Что?!
– Шутка.
Они улыбнулись друг другу, потом Джек серьезно сказал:
– Я действительно очень сожалею о том, что случилось с вашей сестрой, поэтому извините меня заранее за часть вопросов, которые я должен вам задать.
– Понимаю.
– Вопрос может показаться странным, но есть ли у вас какие‑либо основания думать, что Салли способна на самоубийство?
– Самоубийство? Ее застрелили в машине, когда она остановилась на перекрестке.
– Знаю. Но мой вопрос сводится к тому, допускаете ли вы, что она наняла киллера, чтобы тот убил ее?
Рене отвернулась, но Джек успел заметить, что она озабочена.
– Трудно сказать. Я беспокоилась о Салли. Перед ней стояло много проблем, большая часть которых, я уверена, вам известна. Проблемы с деньгами. Неизвестный преследователь, убийство дочери, неудачное замужество.
– А что насчет книги, которую писала репортер «Майами трибюн»? Вам что‑нибудь известно о ней?
Рене помедлила с ответом.
– Известно. Если что‑нибудь на свете заставило Салли пойти на самоубийство, то это та самая книга. Точнее, не книга сама по себе, а выводы, сделанные в ней.
– Как вы оцениваете эти выводы?
– По мнению Салли, ее обвиняли в том, что убийцу ее дочери так и не поймали. Мы много об этом разговаривали. Салли крайне беспокоили эти обвинения.
– Вы когда‑нибудь обсуждали с ней проверку на детекторе лжи, которой ее подвергли? Я ни на что не намекаю, но, насколько мне известно, детектор обнаружил ложь, когда Салли ответила отрицательно на вопрос: «Вы знаете, кто убил вашу дочь?»
– Уж кому‑кому, а вам‑то, человеку, занимавшемуся проблемой смертных приговоров, следовало было бы знать, что полиграф не безупречен. Уверена, машина ошибалась, если улавливала ложь.
– Был еще один момент, когда полиграф уловил ложь: в ответе на вопрос о внебрачных связях.
– Если вы хотите выяснить, была ли Салли верна своему мужу, то я этого не знаю. Она никогда не говорила мне о любовнике. Мигель никогда не звонил мне и не задавал по телефону затруднительных вопросов типа: «Привет, это правда, что вы с Салли обедали вместе вчера вечером?» Знаете, таких, какие задает муж, когда жена обманывает его.
– Давайте допустим, что Салли имела любовную связь. Была ли она таким человеком, который... как бы это получше сформулировать?..
– Который способен скрыть известные ему сведения об убийстве дочери ради спасения любовника? Ни в коем случае. Я знаю, что сказал прокурор, и знаю, что собиралась написать Дейрдре Мидоуз в своей дурацкой книге. Извините меня за резкие выражения, но все это сплошное дерьмо. Салли жила своей Кэтрин. Она ни за что не стала бы скрывать подробности убийства дочери из любви к мужчине.
– А что, если это был страх?
– О чем вы?
– Я не выдвигаю никаких обвинений. Просто хочу исследовать все гипотезы. А вдруг Салли боялась назвать имя убийцы дочери, опасаясь, что он может вернуться и убить ее саму?
– Нет. Ни в коем случае.
– Почему вы так уверены?
– Потому что хорошо знаю свою сестру.
– Вам известно, что Салли преследовал неизвестный, перед тем как убили ее дочь?
– Я узнала об этом вместе со всеми, то есть уже после убийства.
– Коль скоро Салли преследовали, почему вы отвергаете версию прокурора о том, что преследователь был ее любовником и Салли боялась назвать его убийцей дочери?
– Потому что я знаю нечто обратное. Мне известно, что после убийства дочери Салли принимала все усилия, чтобы узнать, кто преследовал ее. Она буквально охотилась на него.
Джек положил вилку на стол, обдумывая услышанное.
– Я этого не знал.
– Это правда. Если, конечно, Салли не была величайшей в мире актрисой, я убеждена, она ни разу не встречалась со своим преследователем, не говоря уже о том, чтобы влюбиться в него.
– Откуда вам известно, что она пыталась охотиться на него?
– Как я уже говорила, Салли приехала в Африку, чтобы попытаться забыть прошлое. Она была крайне разъярена тем, что убийцу дочери так и не нашли. Наконец через два года после убийства преследователь Салли связался с ней по электронной почте, когда она была здесь, в Африке. Мы ходили в интернет‑кафе вместе, чтобы посмотреть свою почту, и обнаружили его сообщение.
– Как это произошло?
– Я перебрала послания, предназначенные для меня, потом Салли просмотрела то, что прислали ей. И вдруг она сильно побледнела. Я спросила, что с ней случилось, и она ответила: «Это сообщение от того самого типа, который преследовал меня до убийства».
– Вы читали его?
– Да. Вообще‑то оно было бессодержательным. Просто: «Привет, как ты жила все это время?» Ничто не указывало на то, что оно от злонамеренного преследователя. Но я догадываюсь, что все сообщения от преследователей начинаются такими же словами.
– И что сделала Салли?
– Она начала поддерживать с ним связь. А раза два они даже обменивались сообщениями в реальном времени. У нее был план.
– Какой?
– Она хотела встретиться с ним.
– В Африке?
– Нет. Салли была готова улететь на первом же самолете в Майами, если бы он согласился на встречу.
– Не рисковала ли она в таком случае?
– Именно это я и сказала: «Послушай, Салли, возможно, это тот человек, который убил Кэтрин и ударил тебя ножом между ребер». И мне наконец удалось уговорить ее согласиться на более безопасный вариант.
– На какой?
– Просто продолжать общаться с ним в реальном времени и посмотреть, не выдаст ли он какие‑нибудь сведения, которые помогли бы полиции поймать его.
– Помогло?
– Она пыталась. Неделю за неделей Салли пыталась хоть что‑то выудить у него: чтобы он рассказал о том, где живет, на какой машине ездит. Хоть что‑нибудь. Но он был хитер. Ни разу не сообщил ничего о себе. Он каждый раз выкручивался, стараясь узнать побольше о Салли: что она делает, как одета, не хотела ли бы заняться «знаешь чем, знаешь где»?
– Удалось ли ей узнать хоть что‑то о нем?
– Однажды вечером Салли была в полной прострации. Пригрозила ему, что никогда больше не свяжется с ним в реальном времени, если он не назовет ей своего имени. Он назвал ей имя, но мы с Салли решили, что оно не настоящее.
– Что это было за имя?
– Черт, я не помню. Что‑то несуразное.
– Подождите. Попытайтесь вспомнить. Рене нахмурилась, напрягая память.
– Думаю, что это было... нет. Да, вспомнила. Алан Сирап. У Джека мороз пробежал по коже.
– Алан СИ‑РАП?
– Да, вы знаете его?
Рене явно не подозревала о том, что Сирап был шестым в списке наследников Салли, «неизвестный», которого они никак не могли идентифицировать. Джек откинулся на спинку скамьи.
– Нет, я не знаю его. Но у меня возникает ощущение, что знаю.

33

После ленча Джек заглянул под капот. Он предложил Рене отвезти ее обратно в Корхого, а поскольку она закончила все свои дела, то с удовольствием приняла это приглашение. К сожалению, у их «лендровера» появился сухой кашель заядлого курильщика. Джек был плохим механиком, но кое‑чему все‑таки научился, имея дело со своим старым «мустангом», оставшимся дома. Этих знаний хватило на то, чтобы догадаться: следует проверить фильтры, прежде чем снова пускаться в путь по пыльной дороге, которая привела их в Одиенне.
Тео откинулся на месте пассажира, задрал ноги на панель приборов и обмахивался сложенной газетой.
– Знаешь, мне кажется, что это все‑таки сработает. Джек проверил воздушный фильтр и сдул с него пыль.
– Откуда тебе знать? Ты за целый день и пальцем не пошевелил.
– Я говорю не о «ровере», я говорю об этом «Чапало».
– О чем?
Тео поднял бутылку.
– Это пиво сделано на основе просо; мне подарили его мои бельгийские друзья. Они сказали, что это поможет мне с похмелья.
– Блестящая идея. В следующий раз, когда перепью, я тоже хвачу этого зелья с хорошо наперченным чизбургером.
– Мм... Звучит неплохо.
Джек закрыл капот, подошел к машине со стороны водителя и оперся об открытое окно. Их машина была запаркована на аллее рядом с гостиницей. Они воспользовались небольшой тенью, которую бросало двухэтажное здание.
– Пришла ли твоя голова в такой порядок, чтобы заставить ее подумать об Алане Сирапе? – спросил Джек Тео.
Тео прихлебывал пиво и морщился, словно от переперченной закуски.
– Ничего не понимаю.
– Ты помнишь, что Салли назвала его одним из своих наследников?
– Это тот тип, который пырнул ножом Салли и убил ее дочь. И Рене говорит, что Салли собиралась лететь в Майами и встретиться с ним. Это ни в какие рамки не лезет.
– Ну так Рене убедила ее не делать этого. Она понимала, насколько это опасно.
– Или бессмысленно.
– Как это? – спросил Джек.
– Возможно, Салли не боялась встретиться с ним, ибо была убеждена, что это не он убил ее дочь.
– Ты хочешь сказать, что она намеревалась убедиться в противном?
– А?
– Она хотела встретиться с преследователем, чтобы исключить его из списка подозреваемых в убийстве дочери.
– Возможно, правда? – отозвался Тео.
– Да. Возможно также, что она точно знала, насколько опасен этот человек, но не боялась умереть. Точно так же как она не боялась этого два года спустя, когда пыталась нанять твоего брата, чтобы он убил ее.
Тео покосился на Джека. Солнце уже переместилось так, что в верхней части ветрового стекла возник надоедливый блик.
– Возможно и то и другое. Думаю, Салли ненавидела этого мистера Сирапа не менее, чем других своих наследников.
– Конечно, – ответил Джек. – Именно преследование дало повод прокурору обвинить Салли в попытке укрывательства человека, убившего ее дочь.
– О'кей. Это означает, что пятеро из шести наследников связаны с прошлой жизнью Салли. Что ставит под большой вопрос роль моего брата. Какое отношение имеет ко всему этому Татум?
Джек посмотрел в сторону.
– Возможно, он оказался человеком, который сделал план Салли выполнимым. Она наградила его за то, что он убил ее.
– Нет, нет, это совершенно не соответствует фактам. Салли оставила эти деньги вовсе не для того, чтобы кого‑нибудь наградить. Она решила наказать Татума за то, что он не помог осуществлению ее плана и не убил ее; напротив, он чуть не сорвал осуществление этого плана, отказавшись убивать Салли.
– Подумай над этим. Не делает ли еще более жестоким наказание, которое Салли уготовила остальным пяти наследникам, тот факт, что шестым наследником она назвала Татума Найта?
– Для этого ей не нужен был Татум. У нее уже есть Алан Сирап, или как там его зовут по‑настоящему. Зачем ей нужны двое...
Джек ожидал окончания фразы, начатой его приятелем, но потом понял, почему тот умолк.
– Ты хотел сказать «двое убийц»?
Тео допил пиво и выбросил бутылку в окно. Она разбилась о кирпичную стену.
– Это сказал ты, а не я, – сердито парировал Тео.
– Успокойся, Тео.
– Нечего мне успокаиваться. Я проделал такое долгое путешествие вовсе не для того, чтобы доказать виновность своего брата. Мне было бы приятно, если бы ты хотя бы минут на десять притворился, будто веришь в то, что он невиновен.
– Я не...
Тео вышел из машины и направился к гостинице. Джек пошел вслед за ним, но Тео проследовал через холл к ресторану. Видимо, чтобы возобновить запас «Чапало». Рене стояла у стойки администратора, рассчитываясь за номер.
– Что это с ним? – спросила она.
– Съел слишком много перца, – ответил Джек и взял ее чемодан. – Можно грузиться.
Он вышел с Рене из гостиницы, положил чемодан в багажник и сел за руль. Рене прихватила с собой охотничье ружье. Даже при опущенных стеклах окон в машине не было ни малейшего движения воздуха, которое бы смягчило полуденный зной. Перенося чемодан Рене, Джек сильно вспотел.
Рене внимательно смотрела на свое отражение в зеркале заднего вида и укладывала волосы, предвидя, что им предстоит долгое путешествие. Джек отвел взгляд, когда Рене заметила, что он уставился на нее, хотя, похоже, не имела ничего против такого внимания.
– Когда вы наконец зададите мне вопрос? – спросила она, держа заколку для волос во рту.
– Какой вопрос?
– Вопрос, который вертится у вас на языке: почему Салли не оставила дорогой сестричке Рене и ломаного гроша из своих сорока шести миллионов долларов?
Джек снял свою пропыленную шляпу австралийского типа и вытер пестрым платком пот с шеи.
– Это едва ли не первый вопрос из тех, которые я собирался задать.
– И что же вы медлите?
– Честно говоря, я планировал подождать денек‑другой, получше познакомиться с вами, чтобы понять, лжете вы или нет. И только после это спросить.
Покосившись на Джека, она спросила:
– Надеетесь узнать меня настолько хорошо, да?
– Нет, я не имел в виду именно это. Я лишь хотел сказать, что довольно быстро разбираюсь в людях.
Его замешательство позабавило Рене. Она взяла Джека за руку.
– Поставьте палец вот сюда, пожалуйста.
Джек прижал палец к длинной закрученной косе у нее на затылке. Рене сделала ее еще более плотной с помощью разноцветного шнура из тех, которыми, как видел Джек, торгуют на улицах Корхого африканские женщины. За несколько секунд Рене полностью изменила свой внешний вид, и то, что она осталась такой же красивой с волосами, уложенными под шляпу, почему‑то не удивило Джека.
– Следует ли мне сказать вам теперь? – спросила Рене, посмотрев на Джека.
– О чем сказать?
– Обо мне, Салли и о ее завещании.
– Теперь можно.
– Вы уверены? Я могу и подождать, если вам кажется, что после совместной тряски на пути в Корхого вы будете более здраво судить о моей правдивости.
Рене явно посмеивалась на его «планом».
– Я рискну. Валяйте.
– Правда состоит в том, что мы с Салли слегка поссорились.
– Совсем слегка?
– Нет, не совсем. Мы почти не общались друг с другом после того, как она улетела из Африки.
– Что произошло?
– Все было прекрасно, пока Салли была здесь. Все сотрудники организации «Дети прежде всего» души в ней не чаяли. Две сестры, работающие вместе во имя правого дела – борьбы против использования рабского труда детей на плантациях какао. Было действительно жаль, когда она решила уехать, но мне казалось, что я понимала ее. Так продолжалось всего два месяца, после чего я узнала, что Салли собирается выйти замуж.
– За своего миллионера?
– Не просто за миллионера. Мегамиллионер Салли владел плантациями, на которых использовался рабский труд детей.
– Я об этом не знал. – Джек покачал головой. – О, вы, наверное, почувствовали, что вас бессовестно предали.
– Я была в бешенстве.
– Вы по‑прежнему в этом состоянии?
– Только потом я поняла, как ужасно страдала Салли из‑за убийства своей дочери. Как я уже говорила, она перепробовала все: от благотворительности до вступления в брак по расчету. Ничто не приносило ей облегчения.
– Возможно, кроме одного, – заметил Джек.
– Чего?
– Судя по смыслу ее завещания, это месть.
Их глаза встретились, и они молча смотрели друг на друга. Наконец Рене сказала:
– Вы первый человек, с которым я говорю об этом. Думаю, даже адвокат, распоряжающийся имуществом Салли, не знает всего.
– Спасибо за то, что вы мне рассказали. Я надеялся, что, предприняв это путешествие, узнаю правду.
– Может, настало время и мне сказать правду, всю правду.
– О чем вы?
– Я думала над тем, что вы говорили вчера, когда рассуждали о том, могла ли Салли дойти до того, чтобы нанять для себя убийцу. Кажется, кроме меня, есть только один человек, который знал ее так хорошо, что мог бы ответить на этот вопрос.
– Я слушаю вас.
Глаза Рене загорелись, словно она вдруг почувствовала сильный прилив энергии.
– Вам не хотелось бы встретиться с бывшим богатым мужем Салли?
– Я думал, что он живет во Франции.
– Он француз, но большую часть года проводит здесь.
– Вы можете устроить эту встречу?
– Не обещаю, но с вашим приятелем Тео, который повсюду за вами следует, я думаю, мы можем провернуть тут почти любое дельце. Мозг, красота, хорошо развитые мускулы. Можем ли мы дать промашку?
– Я знаю, у кого из нас хорошо развиты мускулы. Так что это делает меня...
– Чем‑то вроде багажа. – Рене подмигнула, будто в подтверждение того, что она стоит двоих в этой тройке. – А теперь зовите вашего мускулистого приятеля. Мы теряем время.

34

Дорога в южном направлении имела твердое покрытие до самого Мэна, города с населением примерно в сто пятьдесят тысяч человек, располагавшегося в захватывающей дух местности. Мэн называли «городом восемнадцати пиков», что было отчасти романтическим преувеличением в описании явно непривлекательных беспорядочных городских застроек, разбросанных вдоль долины и окруженных горами. Джек не относился предвзято к городам Западной Африки, но Мэн напомнил ему о чем‑то таком, чему он никак не мог дать названия, пока не заговорил Тео.
– Это похоже на дерьмовый городишко в Колорадо, где нет ни одного белого человека.
Они провели ночь в Мэне, а утром направились в район плантаций кофе и какао в западной части Берега Слоновой Кости. Воздух был чист от прошедшего рано утром дождя, последнего тропического ливня перед наступлением семимесячного сезона засухи. Поездка на машине на большой высоте над уровнем моря оказалась приятной сменой обстановки после пыльной дороги, пересекавшей сухие северные степи, но ландшафт не был таким красивым, как воображал Джек. Высокие, поросшие лесом горные хребты давали некоторое представление о том, как выглядели эти места много лет назад, то есть еще до того, как лесозаготовки и сельскохозяйственные угодья погубили влажные тропические леса.
– Ну так мы уже приехали или нет? – спросил Тео. Джек и Рене сидели впереди. Тео – позади. Тео широко улыбнулся отражению Джека в зеркале заднего вида, обнажив при этом не зубы, а дольку апельсина, что заставило Джека по‑детски засмеяться, ибо напомнило ему какую‑то проказу Нейта. Теперь Джеку по ассоциации вспомнилась Келси, и он почувствовал угрызения совести оттого, что тайно, хотя и нередко, любовался формой ног Рене, после того как они покинули Мэн. Подумалось, что, может быть, Келси вообще не интересовала его. Возможно, ей просто удалось вдохнуть жизнь в ту часть его души, которая умерла после развода.
«Хорошо, что мы не оказались в постели», – думал Джек. И наверное, не случайно он ухватился за первую же возможность покинуть страну при первых симптомах возникновения в их отношениях чего‑то серьезного.
– Еще примерно полчаса, – ответила Рене.
Тео пробурчал что‑то и снова заснул. Следующие несколько миль пути предстояло проехать по грунтовым дорогам. Исчезли все признаки леса, уступив место прямым шеренгам деревьев какао. Тысячи этих деревьев тянулись по склонам гор в направлении долины. Эти деревья с глянцевитыми листьями были около двадцати футов высотой.
– Здесь помедленнее, – попросила Рене.
Джек сбросил скорость, и Рене указала на группу людей, работающих в поле. Десятниками были молодые люди без рубашек; каждый из них держал в руках длинную палку с привязанным к ее концу ножом в форме перчатки. В их обязанность входило отыскивать зрелые плоды какао, срезать их и оставлять лежать на земле. Позади них шли еще более молодые с виду люди, почти мальчики. Эти держали в руках мачете, а во рту сигареты. Им следовало подбирать плоды, разбивать их мачете и доставать пригоршни какао‑бобов.
– Вон тот мальчик там – ему, видимо, не более десяти лет, – сказала Рене.
Джеку снова вспомнился Нейт.
– Откуда эти дети попадают сюда?
– Отовсюду. Из Мали, Буркина‑Фасо. Из самых бедных стран, которые можно только себе представить.
– Как они сюда попадают?
– Иногда их похищают. Обычно заманивают обманным путем. Вербовщики приходят на автобусные остановки, на городские рынки, в любые места и обещают этим мальчишкам хорошую жизнь. Это злоупотребление доверием. Обратите внимание на группу из пяти мальчиков – бывший муж Салли, наверное, купил их оптом у какого‑нибудь вербовщика долларов за шестьдесят.
– Это его плантация?
– Одна из его плантаций. Одна из двадцати тысяч.
– Двадцати тысяч? – изумился Джек.
– Кажется, много, но в этой стране более шестисот тысяч плантаций кофе и какао.
– Это огромное количество.
– Огромное количество денег, – уточнила Рене и снова посмотрела на работающих людей.
Много детей.
Взглянув на Рене, Джек увидел в ее глазах неподдельную скорбь. Его охватили противоречивые эмоции: он восхищался тем энтузиазмом, который побуждал Рене бороться с горем и трагедиями. Повсюду трудились дети, поэтому мысль, посетившая Джека, показалась ему чрезвычайно эгоистичной, но Рене именно такая женщина, которая способна заставить разведенного мужчину вновь почувствовать себя живым.
– Сверните на эту дорогу, – сказала она.
Грунтовые дороги перешли в асфальтированное шоссе, и Джек понял, что их поездка подходит к концу.
– А теперь куда? – спросил он.
– Почти до самого Далоа. Там у Жан Люка дом.
Джек не сразу вспомнил, что Жан Люк – имя второго мужа Салли, богача.
– Вы с ним когда‑нибудь встречались?
– Нет.
– Что‑нибудь знаете о нем?
– Он гражданин Франции, но большую часть жизни провел здесь.
– Человек, разумеется, богатый.
– Разумеется. Я уже упомянула о том, во что ему обходится его рабочая сила.
– Шоколад приносит хорошие деньги, надо полагать.
– Смотря что вы называете «хорошими» деньгами.
– Думаю, Салли не знала об источнике его богатства, когда взяла его на прицел.
– На единственной фотографии, которую я видела, он выглядит довольно красивым. Но ему было уже далеко за шестьдесят. Так что делайте выводы.
Они остановились перед воротами в конце асфальтированной дороги. Из сторожки вышел вооруженный охранник. Тео заворочался на заднем сиденье и спросил:
– Вы хотите, чтобы я занялся вот этим?
– Этим займусь я, – сказала Рене. – Это как раз тот случай, когда мое сходство с сестрой является преимуществом.
– Тогда как во всех остальных случаях это является недостатком, – заключил Тео.
Рене улыбнулась и вышла из машины. Охранник встретил ее на полпути к воротам. Джек слышал их разговор, но разговаривали они по‑французски.
– Что она говорит? – спросил Тео.
– На кого я, по‑твоему, похож на Мориса Шевалье? Сейчас нам остается только довериться ей.
– Тебя это не беспокоит?
– Нет.
– Хорошо. Потому как если она продаст меня этому мужику, я вспорю тебе задницу вот этим мачете.
– Спасибо Небесам за Маленьких Девочек, – начал повторять нараспев Джек.
Рене с охранником закончили разговор, обменялись улыбками и многократным повторением слова «мерси». Джек подумал, что это хороший знак. Рене вернулась в машину, а охранник открыл ворота, чтобы они проехали внутрь.
– Что вы сказали ему? – спросил Джек.
– Маг никогда не выдает секрета своих трюков.
– Какие там, к черту, трюки? – вступил в разговор Тео. – Вы обещали ему пятьдесят баксов.
– Двадцать пять. Но как вы это узнали?
– Эти вещи мне знакомы, – ответил Тео.
– Поезжайте, – попросила Рене.
Джек поехал по дорожке мимо молодых деревьев какао, которые росли в тени более высоких банановых и кофейных кустов. После полумили выбоин и пыли дорога превратилась в ровный подъездной путь, находившийся в хорошем состоянии. Он вел вокруг пруда к огромному дому, стоявшему у подножия горы на берегу реки. Это был самый красивый дом, который Джек увидел со времени своего прилета в Африку, но ему было далеко до того шикарного особняка, который Джек ожидал увидеть.
– Довольно простая конура для мультимиллионера, – заметил он.
– Типичная, – сказала Рене. – Если тратить на нее большие деньги, то это привлечет сюда бандитов. Роскошь можно увидеть только внутри.
Они поставили машину перед домом, рядом с двумя «СУМами». Из дома вышел африканец и приветствовал их, стоя на крытой веранде. Охранник, по‑видимому, предупредил его по радио о визитерах. Африканец и Рене поговорили по‑французски, после чего Рене сказала Джеку:
– Это мистер Диабат, личный помощник Жан Люка. Он спрашивает о цели нашего визита.
Джек открыл свою папку и показал ему копии завещания Салли и свидетельства о ее смерти.
– Скажите хозяину, что я государственный прокурор США, у меня есть несколько вопросов к бывшему мужу Салли.
Рене перевела, потом посмотрела на Джека и спросила:
– Какого рода эти вопросы?
– Скажите ему, что дело касается денег...
– Джек, заткнись, – вмешался Тео. – Рене, повторите свой трюк. Спросите его, не желает ли он несколько раз встретиться с Эндрю Джексоном.
– Это не причинило бы мне вреда, – ответил африканец по‑английски.
Джек был удивлен, но то, что этот парень говорил по‑английски, стоило нескольких баксов. Он посмотрел в свой бумажник, потом передумал.
– Жан Люк дома?
– В каком‑то смысле, – ответил африканец.
– Что это означает?
Диабат постукивал по ноге, выжидая. Джек дал ему несколько банкнот и молча наблюдал затем, как тот их пересчитывает. Сунув банкноты в карман рубашки с видимым удовлетворением, африканец сказал Джеку:
– Жан Люк мертв, месье.

35

Татум знал, что не должен делать этого. Но чем клиент не шутит, пока адвокат спит? Особенно если спит и твой собственный брат.
Прежде чем отправиться в Африку, Джек строго предупредил его: Татум ни при каких обстоятельствах не должен вступать в какую бы то ни было связь с другими наследниками. Такие поступки будут расцениваться как прямое нарушение запретительного судебного приказа. Татум обещал «глубоко залечь» и «не делать никаких глупостей». Строго говоря, он никогда не обещал в точности следовать советам Джека. Кроме того, был лишь один наследник, с которым ему хотелось бы поговорить, а это означало, что оставалось еще четыре наследника, с которыми он не вступал бы в контакт. А это, в свою очередь, означало, что Татум выполнил бы обещание, данное своему адвокату, на восемьдесят процентов. Моральные устои Татума давали ему право чертовски этим гордиться.
Джерри Коллетти прогуливал на улице свою собаку, когда Татум поравнялся с ним. Было раннее утро, и Коллетти гулял в халате и домашних тапочках с распакованной утренней газетой под мышкой. Татум приблизился к нему сзади в такой момент, когда тот этого никак не ожидал: когда Коллетти нагнулся, чтобы собрать помет своего пуделя в собачий совок.
– Я думал, что ты только несешь словесное дерьмо, Коллетти. Не знал, что ты его еще и собираешь.
Коллетти выронил газету и оглянулся, явно испугавшись. Он сложил собранный кал в пластиковый мешок.
– Вы нарушаете запретительный судебный приказ. Уходите прочь – или я позвоню судье.
– Я никому не причиняю вреда.
– Вы находитесь в пределах пятисот ярдов от меня. И не важно, причиняете ли вы мне вред или нет.
– Не важно? В таком случае я мог бы избить тебя до полусмерти. Какой смысл садиться в тюрьму за один лишь разговор?
Коллетти отступил на шаг назад, пытаясь увеличить дистанцию между ними. Его собачонка зарычала и оскалила зубы.
– Спокойно, Маффин.
– Твою собаку‑зовут Маффин ? – насмешливо спросил Татум.
– Попробуйте подойти поближе, и она отгрызет вам ногу. О чем вы хотели со мной поговорить?
– Я надеялся, что мы с вами можем прийти к соглашению. С лица Коллетти исчезло озабоченное выражение, словно ему понравились слова Татума.
– Что вы предлагаете?
– Первое: ты должен понять, что на парковке напал на тебя не я.
– Меня это не волнует.
– Что значит «не волнует»?
– Я уже убедил судью в том, что это были вы. Возможно, мне удастся убедить в этом и вашего адвоката. Какая разница, правда это или нет, коль скоро я могу это доказать?
– Ничего ты не можешь доказать. Ты похож на то самое собачье дерьмо, которое держишь в руках.
– Вы очень ошибаетесь, мистер Найт. Я пригласил лучшего сыщика для слежки за вами. Он уже обнаружил некоторые весьма интересные обстоятельства, связанные с вами.
Татум улыбнулся и покачал головой.
– Итак, у меня впечатляющий послужной список. Большое дело. Но это не меняет фактов. Это не я тебя поколотил.
– Вы не понимаете смысла моих слов. Если вы не отступитесь и не откажетесь от наследства, такой человек, как я, способен сотворить массу неприятностей такому парню, как вы.
– Думаешь, это так легко?
– Мое предложение остается в силе. Фактически я делаю его еще более привлекательным. Триста тысяч долларов наличными будут ваши – и никаких обязательств.
– Только и всего‑то, да? Полагаешь, я должен отказаться от возможности получить сорок шесть миллионов долларов только потому, что ты так сказал, да?
– Нет, потому что вы окажетесь в тюрьме, если не примете моего предложения.
Татум уже не улыбался. В нем закипала злость.
– Ты выступаешь не в той лиге, Коллетти.
– Напротив. Это вы оказались вне вашей лиги. Для меня это обычный бизнес.
– Думаешь, ты такой умный, да?
Взяв на руки свою собачонку, Коллетти поглаживал голову белому пушистому комочку.
– Как вам кажется, почему я вообще оказался втянут в эту игру?
– Ничего удивительного. Салли Феннинг пыталась отомстить своим врагам. Ты представлял интересы ее мужа при разводе.
– Полагаете, что именно поэтому я и оказался в списке?
– А разве этого мало?
– Ах, Татум, вы еще глупее, чем я думал. Мигель просил меня обойтись с Салли помягче, из‑за чего у меня остались тонны боеприпасов, которые я никак не мог использовать. Казалось таким бессмысленным – откопать всю эту грязь о Салли и не пустить ее вдело. Потом у меня зародилась блестящая идея: раз уж Мигель не хочет использовать эту грязь в своих интересах, почему бы мне не использовать ее в своих?
– Что за вздор ты несешь, черт побери?
– Мне пришлось всего‑навсего предупредить Салли. Если она не удовлетворит моих требований, я предам гласности то, что у нее была любовная связь с человеком, который убил ее дочь, и что она занимается его укрывательством.
– Откуда ты это узнал?
– Не ваше дело. И повторяю: вы не поняли смысла того, что я сказал. Я был даже менее уверен в доказательствах ее вины, чем в доказательствах вины вашей. И мне удалось совершить задуманное, несмотря на трудности.
– Что совершить?
Коллетти самодовольно ухмыльнулся.
– Спросите любого адвоката, занимающегося бракоразводными делами, клиенткой которого хоть раз была побитая жена, и он скажет вам, что поймать ее так же легко, как рыбу в бочке. Но заставить жену расставить ноги, если она клиентка противостоящего тебе адвоката... Для этого надо хорошенько поработать, – закончил этот самовлюбленный тип.
– По‑твоему, я тоже раздвину ноги?
– Нет. – Лицо Коллетти приняло свирепое выражение. – Вы больше похожи на человека, который подставляет спину и принимает то, что ему сказано, как должное.
Татум набросился на него и схватил за горло. Другой рукой он пытался усмирить собаку, но она выскочила из рук Коллетти и укусила Татума за запястье. Татум отбросил животное на другую сторону дороги и от боли отскочил назад. Рука кровоточила.
Коллетти массировал шею. Татум держал его не так долго, но мощной хваткой профессионального бойца. Он отдышался и сказал:
– Видели, Татум, даже Маффин урвал кусок вашего тела. – Забрав свою драгоценную собаку, он удалился.
Татум стоял, злился, смотрел и держал руку на запястье.

36

Проделав половину пути до Корхого, они остановились на ночлег в гостинице. Было бы значительно удобнее объехать озеро Коссоу и последовать по главному шоссе на север, но они предпочли более красивый маршрут через Национальный парк Марахуэ, поскольку Джеку не хотелось покидать Африку, не увидев никакой частицы дикой природы, кроме Тео.
– Они бросают детей, – сказал Тео.
– Что? – переспросил Джек.
Они обедали в очередном «макис», заказав жаренных на вертеле цыплят и местное кушанье «аттиекэ», приготовленное из тертых корений. На другой стороне улицы, в городском сквере, собралась толпа. Группа подростков дергалась в ритме, который задавал барабан, но большую часть собравшихся, похоже, занимало что‑то вроде спектакля.
– Бог мой! – воскликнул Тео. – Вон там дети летают по воздуху.
– Это те, кто жонглирует детьми, – пояснила Рене.
– Они жонглируют детьми?
– Это древняя традиция у народов гере, дан и, кажется, вобэ. Жонглеры тренируются много месяцев. В племени специально подбирают девочек, худеньких, гибких и неплаксивых. Пять лет – наиболее подходящий возраст.
– И они подбрасывают их в воздух? – удивился Джек. Тео встал на стул, чтобы лучше видеть происходящее.
– Поразительно! Пошли посмотрим.
– В Африке есть несколько странных обычаев, но этот не очень согласуется с моим педиатрическим образованием.
– Думаю, я тоже скажу «пас», – промолвил Джек.
– Поступайте, как знаете. – Тео сунул в рот кусок жареного цыпленка и пошел на другую сторону улицы.
Джек опрокинул еще один стаканчик пальмового вина. Выпив половину бутылки, он начал входить во вкус. Рене, погремев своим стаканом, подняла его и предложила тост:
– Ну, выпьем за упокой души Жан Люка.
Джек выпил, прекрасно понимая, что ей вовсе не хотелось желать «покоя» душе бывшего мужа Салли даже в могиле.
– Это случилось несколько неожиданно, а?
– Не очень. Далоа может оказаться опасным местом, даже если проявлять осторожность.
– Он, надо полагать, был недостаточно осторожен.
– Достаточно одной ошибки. Красный Крест в этом году выбрал Далоа местом для проведения мероприятий в рамках Всемирного дня борьбы со СПИДом.
– Он, наверное, имел слабость к местным женщинам.
– И к некоторым мальчикам, которых покупал.
В голосе Рене прозвучали горькие нотки, а Джек вообще не желал думать о том, насколько часто такое случалось.
– Когда они с Салли развелись? – спросил он.
– Несколько месяцев назад. Но почему вы спрашиваете?
– Я размышлял вот о чем, когда мы ехали сюда. То, что он умер от СПИДа, могло бы пролить свет на состояние рассудка Салли.
– Я тоже размышляла об этом.
– Жан Люк заразил ее СПИДом?
– Не знаю.
– Это могло бы объяснить кое‑какие поступки Салли, о которых я слышал.
– Что вы слышали?
Джек не мог сказать ей, что Салли пыталась нанять Татума, чтобы тот убил ее. Это была информация, защищенная привилегией клиента. Ему пришлось ограничиться общими замечаниями, как он делал это во время их встречи в Корхого.
– Она, похоже, не слишком боялась смерти. И мне нелегко говорить это. Я отдаю себе отчет в том, через какие испытания ей пришлось пройти. Как я понимаю, у Салли не осталось стимула к тому, чтобы продолжать жить после убийства дочери. Если у нее был СПИД, то она решила, что незачем оттягивать неизбежное.
– Вы возвращаетесь к той версии, о которой говорили мне раньше, – о том, что Салли могла нанять человека, чтобы тот убил ее?
– Не слишком трудно поверить в то, что Салли в подобной ситуации могла нанять киллера. – Рене посмотрела в сторону, погрустнев. – Я слукавила бы, сказав вам, что судьба Салли не беспокоила меня. Но вашу мысль о том, что она была способна нанять человека, чтобы тот убил ее, я не очень хорошо понимаю. Зачем все так усложнять? Почему не застрелиться самой?
– Это могло быть связано с вами.
– Вы обвиняете меня?
– Нет, нет, напротив.
– Я не совсем понимаю вас.
– Скажу вам то, что прояснит ситуацию. Несколько лет назад я видел телепередачу о какой‑то актрисе, получившей премию Академии. Я уже забыл, о ком шла речь, но суть не в этом. Дело в том, что она, до того как стать знаменитой, была так несчастна, что думала покончить с собой. Но она опасалась, что ее родные и друзья почувствуют себя виноватыми, поскольку вовремя не заметили ее глубокой душевной депрессии и не уберегли от самоубийства. Тогда она попыталась нанять человека, который застрелил бы ее, чтобы все походило на обычное убийство. Убийца уговорил ее отказаться от этой затеи.
– Так вы думаете, что Салли...
– Думаю, она нашла менее сострадательного киллера.
– У вас есть соображения насчет того, кто сделал это? Джек посмотрел на другую сторону улицы. Тео танцевал с двумя женщинами, смеялся, размахивал руками – в общем, наслаждался жизнью. Это вдруг напомнило Джеку о разговоре с детективом, занимающимся делом Салли: тот предупредил его о том, что Татум коренным образом отличается от своего брата Тео.
– В этом мне предстоит еще разобраться.

37

Келси ушла с головой в дело об убийстве – во все его этапы, от злого умысла до смертельной раны. Уголовное право было ее любимой дисциплиной на первом курсе, и она несколько последних недель проводила за зубрежкой этого предмета больше времени, чем это было необходимо. Келси почти полностью сосредоточилась на деле Салли Феннинг, в то время как в СМИ появились сообщения о том, что полиция якобы сузила круг подозреваемых. Келси хотелось бы принять участие в заседании суда, если клиенту Джека вынесут обвинение, а сам Джек сочтет, что она хорошо знает все материалы дела.
Допив холодный кофе, Келси закрыла книги. Юридическая библиотека университета Майами работала до полуночи, и она снова досидела до ее закрытия. На коврах уже тихо жужжали пылесосы, а один из тех, кто любит копаться в законах, выражал недовольство по поводу того, что фотокопировальную машину отключили на ночь.
– Спокойной ночи, Фелипе, – сказала Келси молодому студенту с прической «лошадиный хвост», который работал за письменным столом.
– Спокойной... – ответил тот.
Она прошла мимо датчиков и вышла во внутренний дворик через двойные двери. Ночь была прохладной. Келси положила книги на скамейку, чтобы надеть свитер. Во дворике было многолюдно, когда она пришла на вечерние занятия, и Келси поставила свою машину в дальнем конце студенческого городка неподалеку от спортивных площадок. Чтобы дойти до темного места под индийскими смоковницами, Келси пришлось пересечь всю территорию городка. Когда она приехала сюда, светило солнце, в полночь же все выглядело совсем иначе. Густые кроны деревьев закрывали свет луны и уличных фонарей. Впереди были только тени – более или менее густые. Индийские смоковницы – это странные, внушающие суеверный страх деревья с прочными корнями, спускающимися от ветвей до земли и похожими на длинные щупальца.
Келси шла между этими висячими корнями, обходя их, как лыжница, совершающая слаломный спуск в замедленном темпе. Один из них она не заметила и, наткнувшись на него, испугалась. Келси сделала шаг назад, пытаясь успокоиться, но сердце у нее учащенно билось. Пройдя уже половину пути под индийскими смоковницами, она вдруг почувствовала неудержимое желание побежать обратно. Келси заставила себя идти дальше, но наткнулась еще на один висячий корень, который запутался в ее волосах, и задрожала всем телом. Она высвободила волосы и поспешила вперед, размахивая рукой, как машут мачете в джунглях. Ускорив шаг, Келси на что‑то наткнулась и остановилась как вкопанная.
«Черт бы побрал эти корни!»
Келси собралась с духом и снова устремилась вперед, но не успела пройти и нескольких шагов, как кто‑то толкнул ее и она упала. Когда незнакомец навалился на нее, Келси чуть не закричала. Мужчина придавил коленями ее живот.
– Не двигайся, – сказал он хриплым голосом. Говорил он так, словно вставил в рот комок ваты, чтобы изменить голос. Освещение было таким, что Келси едва разглядела маску лыжника, закрывающую лицо незнакомца, однако револьвер в его руке она видела хорошо.
– Не бейте меня, – попросила Келси дрожащим голосом.
– Надеюсь, что не придется.
– Пожалуйста, возьмите мой кошелек, все, что хотите.
– В твоем кошельке, красотка, лежат сорок шесть миллионов долларов?
Келси ощутила боль в животе, но не от колен напавшего.
– О чем вы говорите?
– Ты работаешь на Свайтека, а он представляет интересы Татума Найта.
– Да.
– Татум – один из наследников по условиям завещания.
– Угу.
Он прижал ствол револьвера к ее щеке.
– У тебя есть две недели на то, чтобы изменить это.
– Изменить? Я не понимаю.
– Мне не важно, как ты это сделаешь. Но я хочу, чтобы Джек Свайтек убедил своего клиента отказаться от права на наследство и выйти из игры, которую затеяла Салли.
– Я не знаю, как сделать это.
– Подумай. – Как?
– Я же сказал тебе. Мне наплевать на то, как ты это сделаешь.
– А что будет, если мне не удастся?
Револьвер все еще был у ее щеки, но она ощутила что‑то острое у ребер – укол ножом, который не причинил ей сильной боли, хотя и свидетельствовал о серьезности намерений нападавшего.
– Сделай это, сука. Или твой мальчишка Нейт отправится туда же, куда ушла дочь Салли Феннинг.
Келси, едва дыша, проговорила:
– Пожалуйста, только не трогайте моего сына.
– Пошла ты подальше со своим «пожалуйста». И вот что еще: пусть это останется между нами. Если пойдешь в полицию, если сделаешь это достоянием гласности каким‑либо другим путем, заплатит за это Нейт. Дошло? – прохрипел он.
– Да, – ответила она дрожащим голосом. Мужчина быстро встал и повернул ее на живот.
– Досчитай до тысячи, прежде чем пойдешь дальше. Келси лежала, уткнувшись лицом в землю, боясь сделать хоть какое‑нибудь движение и слишком напуганная, чтобы считать. Шаги удалявшегося мужчины затихали в темноте.

38

На следующее утро Джек вышел на пробежку. Дело было не только в утренней зарядке. Он хотел проверить присланные ему телефонные сообщения, а до ближайшего магазина, предоставлявшего международные телефонные услуги, было две мили. Место, где предоставлялись эти услуги, называлось «телефонными кабинами», но на самом деле это были не кабины, а частные телефоны, сдаваемые внаем. Джек мог бы поехать туда, но Тео отбыл на «лендровере» в поисках жареных пирожков. Рене предупредила его, что это будет бессмысленная трата времени. Но Тео проявил ослиное упрямство и готов был рыться в рисе‑сырце в поисках пакетика картофельных чипсов, жаренных на вертеле.
Добежав до магазина в конце дороги, Джек взмок от пота. Здесь было раннее утро, а летом в Майами он совершил бесчисленное количество пробежек. Но это ничего не значило: африканская жара переигрывала Джека Свайтека со счетом 1:0. Он положил руки на бедра и сошел с тротуара, размышляя о том, не мираж ли перед ним. Нет, это не был мираж. Их «лендровер» стоял у магазина, а Тео сидел на капоте и чем‑то набивал себе рот.
– Что достал?
– Круассаны.
– А жареных пирожков нет?
– Эти больше всего похожи на них.
Джек вошел в здание и заплатил клерку, который провел его к частному телефону в конце зала. Он набрал номер оператора и попросил прервать разговор, когда непомерно высокая поминутная плата достигнет пятидесяти долларов, после чего соединился со своей говорящей почтой.
Последнее сообщение пришло всего час назад – в 01.37 ночи по майамскому времени. Сообщение было от Келси. Ее голос дрожал, и она, казалось, плакала.
– Джек, позвони мне, как только получишь это сообщение, это очень важно.
И все. Потом последовали деловые сообщения, но после звонка Келси Джек никак не мог на них сосредоточиться и повесил трубку. Стоя возле телефона, он размышлял: в Майами было три часа ночи, но сообщение Келси казалось настолько серьезным, что ждать еще три‑четыре часа было невозможно. Джек снова вызвал оператора и позвонил Келси.
– Алло? – ответила она так, будто не спала.
– Это я, Джек. У тебя все в порядке?
– Нет, – возбужденно ответила Келси. – Но я рада, что ты позвонил.
– Что случилось?
Она все быстро рассказала ему. Джеку хотелось успокоить Келси, но он боялся, что разговор прервут.
– Тебе удалось разглядеть его?
– Нет. Было слишком темно. Но я почти уверена, что на нем была какая‑то маска.
– Попытайся вспомнить как можно больше и запиши все это, чтобы не забыть. Его рост, чем от него пахло, его вес, был ли у него акцент.
– Он говорил так, словно зажал во рту комок ваты, поэтому я не знаю, как звучит его настоящий голос.
– Ничего. Просто запиши все это.
– Мне страшно.
– Ты звонила в полицию?
– Нет.
– Келси, ты должна непременно позвонить в полицию.
– Нет. Он сказал мне... – Она умолкла, будто что‑то утаила от него.
– Что он тебе сказал? – спросил Джек.
– В полицию я пойти не могу.
– Он тебе угрожал?
Келси снова сделала паузу, и Джек понял: она что‑то недоговаривает, возможно опасаясь взволновать его. К тому же он не мог помочь ей, находясь на другом континенте.
– Келси, я возвращаюсь в Майами. Он услышал в ее голосе облегчение.
– Мне было бы гораздо спокойнее, если бы ты так и сделал.
– Я сейчас у черта на куличках, но найду возможность вернуться.
– Спасибо.
– Не волнуйся, о'кей?
– Слишком поздно.
– Я найму тебе телохранителя, если это успокоит тебя.
– Не надо. В этом нет необходимости. Если мне будет страшно, я перееду к матери.
– Уверена?
– Да. Возвращайся домой, Джек. Когда вернешься, мы во всем разберемся.
– О'кей. Надеюсь, завтра увидимся.
– Я тоже надеюсь, – ласково ответила она.
К вечеру они были снова там, откуда начали, в районе плантаций какао неподалеку от Далоа. Возвращаясь тем же путем обратно, они не чувствовали, что движутся к цели, но быстро вернуться в Майами оказалось гораздо труднее, чем они ожидали. Они находились в одном дне езды от международного аэропорта Абиджан, и это было хорошо. Однако если Джек не «отстегнет» еще тринадцать тысяч долларов для того, чтобы лететь в Майами через Париж, им придется провести на Берегу Слоновой Кости не менее трех дней. Тео предложил альтернативный план.
– Ты уверен, что этим ребятам можно доверять? – спросил Джек.
– Это «бельгерианцы». Ты хоть раз видел «бельгерианца», которому нельзя доверять?
– Кто такие «бельгерианцы», черт побери?
– Они из Брюсселя. Ну, ты же знаешь, «бельгерианцы».
– Так кем же они в таком случае становятся? Болгарами, которые живут в Бельгии?
Тео перешел на более низкую передачу, пробиваясь на «лендровере» по таким труднопроходимым дорогам, которые им до сих пор не попадались. Рене так подбрасывало на заднем сиденье, что она едва не ударялась головой о потолок. Джек смотрел, как мелкие капли дождя начали разбиваться о ветровое стекло.
– «Бельгерианцы»? Где вы познакомились с этими людьми? – спросила Рене.
– Это мои собутыльники в Одиенне. Свайтек тогда начхал на меня и пошел спать. Эти двое ребят любезно познакомили меня с африканским джином.
– Они встретят нас там?
– Нет. Мы будем искать одного хлыща по имени Люту.
– Это имя не звучит «по‑бельгериански», – заметил Джек.
– Отсюда мы пойдем пешком, – сказал Тео.
– Пешком – куда?
Тео посмотрел на карту – неразборчивое переплетение линий, которые Тео нацарапал на обратной стороне салфетки, когда разговаривал по телефону со своими «бельгерианскими» друзьями.
– Вот по этой дороге. Взлетно‑посадочная полоса должна быть за этими зарослями.
– Дорога ведет в том же направлении. Почему бы нам не поехать туда на машине?
– Они сказали мне не делать этого.
– Почему?
– Почему, почему... Откуда мне знать почему? Мы напились с ними. Я дал им номер своего телефона в Майами и предложил приехать туда позагорать. Они дали номер телефона друзей, у которых останавливались в Мэне, и велели позвонить им, если мне что‑нибудь понадобится. Я позвонил. Точка. Этого мало?
– Только для «бельгерианцев». – Джек открыл дверцу.
Все трое вышли из машины на грунтовую дорогу. Моросящий дождь походил на туман, но полная луна уже освещала густые клубящиеся тучи, которые становились все более зловещими. Джек надел свою австралийскую шляпу и взял из багажного отделения спортивную сумку. Она была не слишком тяжелой, но Джека смущала мысль, что придется долго тащить ее на спине.
Со стороны фермерского поля доносилось непрерывное жужжание авиационного двигателя. Джек посмотрел на небо, но ничего не увидел. Жужжало что‑то на земле – видимо, на стоянке, находившейся за высокими деревьями какао.
Тео посмотрел на часы.
– Вот дерьмо! Ребята, нам нужно бежать.
– Я оставлю «лендровер», как только приеду в Корхого, – пообещала Рене.
– Спасибо, – сказал Джек. – Спасибо за все. Говорю это от чистого сердца. Вы нам во многом помогли.
– Не стоит благодарности. Жаль, что нам пришлось познакомиться при таких обстоятельствах.
– Мне тоже жаль. Но если вы когда‑нибудь окажетесь в Майами...
– Хорошо, – ответила Рене. – А если вы когда‑нибудь еще окажетесь в Корхого... мне не звоните, ибо это будет означать, что вы окончательно спятили.
Джек улыбнулся, и Рене стремительно, как колибри, чмокнула его в щеку.
– Увидимся.
– Да, увидимся. – Джек, застигнутый врасплох, посмотрел, как она вернулась к машине, села за руль и уехала.
Тео откашлялся.
– Да, да, да, у тебя всегда есть в запасе Париж. А теперь, бабник несчастный, вперед. Самолет отлетает.
Джек посмотрел на ночное небо, готовое разразиться сильным дождем. Двигатель самолета зажужжал еще сильнее.
– Ну так пойдем же, – сказал Джек.
– Они побежали по изрытой глубокими колеями грунтовой дорожке, опасаясь споткнуться и что‑нибудь повредить. Тео хрипел, а самолет жужжал совсем близко.
– Еще... немножко... там, впереди, – бормотал, задыхаясь, Тео.
– Он подождет нас?
– Черта с два!
– То есть если мы опоздаем на этот самолет...
– Останешься ты, я и антилопы.
Джек побежал быстрее, Тео последовал за ним. Дорога пересекла линию деревьев какао; кое‑где росли банановые кусты с широкими веерообразными листьями. Туман сменился настоящим дождем, и Джек слышал, как капли стучат по листьям. Сделав спринтерский рывок сквозь зеленую преграду, они выбежали на чистое место. И тут же хлынул проливной дождь. Через несколько секунд они промокли до костей.
– Вот дерьмо! – разозлился Джек.
– Вон самолет. – Тео, показал на светящиеся фары в конце так называемой взлетно‑посадочной полосы, представлявшей собой поросшее травой поле с уплотненным грунтом.
– Ты говорил, что это турбовинтовой самолет.
– Я врал.
– Что это за машина?
– Это двухмоторная «сессна».
– Для прыжков через лужи? Я же сказал тебе, что не намерен прыгать через лужи.
Тео посмотрел на льющий как из ведра дождь.
– В таком случае проведи ночь здесь и спи в этих лужах. – Тео побежал к самолету.
Подумав, Джек бросился вслед за ним. Когда они достигли конца ВПП, из самолета выпрыгнул мужчина, своими габаритами не уступавший Тео и одетый во все черное. Джек и Тео замерли. Мужчина держал их под прицелом пистолета.
– Спокойнее, пижон, – проговорил Тео. – Мы друзья Ганса и Эдгара.
– «Бельгерианцев», – пояснил Джек.
– Как вас зовут?
Мужчина говорил с акцентом, но Джек не мог определить национальной принадлежности.
– Он Джек, а я Тео.
– А я Люту. – Мужчина засунул пистолет за ремень. – Поднимайтесь в самолет.
Тео сделал шаг вперед, но Джек не тронулся с места.
– Ну пошли же, Джек, – позвал Тео.
Дождь лил, двигатель ревел, а друг сумасшедших «бельгерианцев» совал за пояс пистолет.
– Я не пойду, – заявил Джек.
В этот момент на другом конце ВПП появился свет фар. К ним направлялся открытый джип, набитый людьми. Двое держали на ремне винтовки.
– Ух ты, мать честная! – воскликнул Люту.
– При чем тут мать честная? – спросил Джек.
– Ведь знал я, что не стоит ждать вас, жентильмены. Похоже, нам не поднять без хорошей драки.
– Что значит «поднять»?
– Что вы имеете в виду, говоря «без хорошей драки»?
– Хозяин этих плантация не платит по свои счетам, мы забираем это самолет обратно. Так обстоять дело. Но может, хозяин не рад этому. Вы знаете, что я говорю?
– Мы занимаемся перекупкой проданного? – осведомился Джек у Тео.
– Откуда мне было знать?
Джек бил себя по голове и плечам своей промокшей насквозь шляпой.
– Ну, ну, ну, – успокаивал его Тео. – Ты хочешь вернуться домой или нет?
В темноте прозвучало несколько выстрелов. Джип быстро приближался.
– Твою мать! – пробормотал Джек.
– Ну залезайте же! – нетерпеливо сказал Люту.
Они влезли в самолет. Люту взялся за рукоятку управления, Тео застегнул пристяжной ремень, Джек сел позади них. Не успел он найти свой пристяжной ремень, как самолет пришел в движение. Двигатели взревели, когда Люту запустил их на полную мощность. Они стремительно неслись по кочковатой поверхности ВПП. Самолет трясло так, что Джека бросало из стороны в сторону, как шарик в китайском бильярде.
– Извините, – сказал Люту. – Надо поднять это аэроплано быстрее вверх!
Джек уселся поглубже, чтобы не удариться головой о потолок. По лобовому стеклу текли потоки воды. Отчаянно стучали стеклоочистители. Джек увидел быстро приближающийся джип. Это была игра в кошки‑мышки. Джип против самолета. Люту против недоумка, который целился в них. Джек заметил, как подалось назад плечо одного из преследователей, когда тот выстрелил.
– Они стреляют в нас!
– Ух ты, вот это да! – кричал Тео, которого все это очень забавляло.
Колесо самолета ударилось еще об одну огромную выбоину на ВПП, и Джека подбросило вверх. Инстинктивно он ухватился за шею Тео.
– У‑ух, черт!
Люту потянул рукоятку управления на себя, и подпрыгивания прекратились. Они оторвались от земли на несколько драгоценных футов.
– Давайте выше! – взмолился Джек.
– Посмотрите вот на это, – предложил Люту. Он удерживал самолет на стабильной высоте, с которой можно было посшибать головы преследователей в джипе.
– Вы спятили? – закричал Джек.
Самолет несся к джипу. Люди, сидевшие там, выпрыгнули на землю, чтобы спасти свои головы.
– Ух ты! – вопил Тео.
– А, чепуха, – отозвался Люту.
Высокие деревья в конце ВПП быстро приближались. Люту полностью вытянул на себя рукоятку управления, и самолет пошел почти вертикально вверх. Джек упал в свое кресло, ударился обо что‑то головой и чуть не потерял сознание. Стараясь понять, где они находятся, он встал на колени и переводил взгляд с альтиметра на приближающиеся верхушки деревьев.
– Ну давай, детка! – воскликнул Люту.
– Пронеси, Господи, – взмолился Джек.
Самолет поднялся еще на полметра и пролетел над самым высоким деревом.
– Вот это да! – закричал Тео. Они с Люту хлопали друг друга по плечам. Джек щупал начинавшую пухнуть ссадину на затылке.
Тео посмотрел назад и блаженно улыбнулся.
– Ты мой должник, Свайтек, за этот полет!
– Да, и я не могу дождаться того момента, когда расплачусь с тобой. – Джек скользнул в свое кресло, настойчиво ища пристяжной ремень, а самолет тем временем врезался во тьму и с каждой секундой набирал все большую высоту.

39

Атмосфера в комнате заседаний Вивиен Грассо была еще более накаленной, чем ожидал Джек. Как душеприказчица, Вивиен сидела во главе прямоугольного стола. Слева от нее расположились Джек и Татум, а рядом с ними – Дейрдре Мидоуз и ее адвокат. По другую сторону от них сидели Мигель Риос, Джерри Коллетти и Мейсон Радски, каждый со своим адвокатом. Все взгляды были обращены на Джека, словно присутствующие хотели сказать: «Пусть он только попробует собрать нас по пустяковому делу!»
Вернувшись в Майами, Джек сразу позвонил Вивиен, чтобы договориться о встрече рано утром в понедельник. Джек надеялся, что встреча лицом к лицу с другими наследниками выявит какие‑то детали, которые помогут выяснить, кто угрожал Келси. К этой проблеме следовало подойти очень осторожно, поскольку нападавший так напугал Келси, что та пообещала ему не обращаться ни к полиции, ни к кому‑либо другому. К основной цели встречи Джек решил подойти прямо.
– Рене сказала мне, что Салли преследовал Алан Сирап. В зале воцарилась тишина, которую нарушила Вивиен:
– Значит, Алан Сирап все‑таки существует?
– Нет. По словам Рене, это вымышленное имя: он сообщил его Салли в одном из сеансов связи по Интернету. Но это все, что она знала о нем.
– Я не уверена, что этого достаточно, – заметила Вивиен.
– Недостаточно для чего? – спросил Джек.
– Для установления его права на наследство. Я не говорю, что это невозможно. Убеждена, в истории нашей юриспруденции был прецедент, когда суд подтвердил завещание, в котором называлось лишь прозвище или вымышленное имя наследника. Но в таком случае указанный наследник должен явиться и доказать, что именно он является лицом, упомянутым в завещании.
Снова наступила тишина. Все пытались вникнуть в смысл сказанного.
– Таким способом Салли, упомянув в своем завещании Алана Сирапа, вынуждает его явиться и заявить о том, что Алан Сирап – именно он. Фактически она дала ему право выбора: признайся, что ты тот самый преследователь, и у тебя появится шанс получить сорок шесть миллионов, а нет, так заляг на дно и помалкивай, – прокомментировал Джек.
– Я не могу высказывать предположения о том, каковы были намерения Салли при составлении завещания в такой ситуации, – заявила Вивиен.
– Ну а я могу, – подал голос Мигель. – Вы, похоже, забываете о том, что я был мужем Салли, когда появился этот преследователь. И если вы спросите меня, то я скажу, что именно этот кусок дерьма убил нашу дочь. Поэтому давайте раз и навсегда усвоим следующее: этот Сирап и не собирается открыто объявлять о том, кто он такой, даже за сорок шесть миллионов долларов.
– Это не совсем так, – заметил Джек. – Возможно, он убежден в том, что никто не сможет доказать ничего, кроме того, что он послал Салли несколько сообщений по электронной почте.
Тут своим тоненьким голосом заговорил прокурор, будто слово «доказать» задело его за живое.
– Отдавая должное мистеру Риосу, скажу: нам уже известно, что мистер Сирап, кто бы он ни был, не намерен хранить молчание. Все получили от него письма, в которых он без обиняков предлагал остальным наследникам выйти из игры.
– Верно, – подтвердили наследники.
– Итак, теперь нам известно несколько ключевых фактов, – продолжал Радски. – Во‑первых, каждый из нас получил письмо с предупреждением от мистера Сирапа. Во‑вторых, мы знаем, что имя Сирап использовал человек, который преследовал Салли Феннинг. В‑третьих, по крайней мере кое‑кто из нас подозревает, что именно этот человек ударил ножом Салли и убил ее дочь. В основном, леди и джентльмены, все сводится к тому, что нас втянули в игру на выживание наиболее алчного; в ней также участвует индивид, способный на зверское убийство.
И снова наступила тишина. Все обменялись беспокойными взглядами и внезапно услышали медленное похлопывание в ладоши. Аплодировал в насмешку Джерри Коллетти.
– Очень удачный тактический ход, Свайтек. – Свирепо посмотрев на Джека, Коллетти обвел взглядом людей, сидящих вокруг стола, как будто искал у них поддержки. – Все мы знаем, что есть два способа получить деньги Салли. Первый – пережить других. Второй – вынудить других отказаться от наследства. Кажется, я правильно говорю, не так ли, мадам душеприказчица?
– Правильно, – ответила Вивиен.
– Таким образом, если исключить то, что мы убьем друг друга, каждый из нас должен предложить некую стратегию. Мы можем договориться, например, о том, что каждый получит одну шестую часть наследства. Открыто этот путь мы еще не исследовали, но все мы отстаивали свою позицию, не так ли? Каждый хочет занять такое положение, которое сулит ему большую долю наследства.
– Мы встретились не для того, чтобы отстаивать чьи‑то позиции, – вмешался Джек.
– Все, что бы мы ни делали, имеет отношение к позиции, – возразил Джерри. – Одни из нас умны, другие – нет. По крайней мере один из нас настолько прозрачен, что избил меня до полусмерти, – он посмотрел на Татума Найта, – пытаясь убедить меня выйти из игры. Но теперь, как мне кажется, мистер Найт объединился с человеком, у которого есть более реалистичный план. Он состоит в том, чтобы напугать до смерти остальных наследников, заставить всех поверить в то, что этот таинственный мистер Сирап готов убивать нас, и тогда наиболее слабые духом сами сойдут с беговой дорожки.
– Вы намекаете на то, что я устроил эту встречу специально для того, чтобы напугать всех? – осведомился Джек.
– Каков ваш адвокатский гонорар, мистер Свайтек, в том случае, если Татум Найт получит наследство? Одна треть от сорока шести миллионов? Неплохая мелочь на карманные расходы.
– Вы законченный циник, – бросил Джек. – Я хочу одного: чтобы все остальные не были так близоруки и отнеслись к сказанному с полной серьезностью.
– Я тоже надеюсь, что они отнесутся к этому серьезно, – отозвался Джерри. – Для этого я готов сделать всем присутствующим такое же предложение, какое уже сделал клиенту мистера Свайтека. Я заплачу двести пятьдесят тысяч немедленно, не требуя взамен никаких обещаний. Все, что от вас нужно, – это отказаться от наследства.
Участники совещания обменялись взглядами, но никто не проронил ни слова.
– Есть желающие? – спросил Джерри.
– Это законно? – поинтересовалась Дейрдре.
– Не вижу в этом ничего противозаконного, – ответила Вивиен. – Сделки между наследниками – частое явление.
– Ну так вот, вы слышали, – заявил Джерри. – Непосредственно из уст душеприказчицы.
– Неужели найдется сумасшедший, готовый отказаться от сорока шести миллионов долларов? – поморщилась Дейрдре.
– Пожалуй, я соглашусь, – ответил Мейсон Радски. Все посмотрели на прокурора.
– Значит, есть человек, желающий получить эти деньги? – усмехнулся Джерри.
Адвоката прокурора, казалось, хватит удар, и он, бросив взгляд на своего клиента, дрожащим голосом произнес:
– Не следует спешить, Мейсон.
– Чепуха, – возразил Радски. – Кто‑то уже здорово поколотил Джерри Коллетти. Теперь уже ясно, что шестой наследник – предполагаемый убийца ребенка. Не думаю, что создавшаяся ситуация разрешится чем‑либо, кроме трагедии.
– Давайте поговорим об этом наедине, – предложил его адвокат.
– Нет, мисс Грассо, получив почтовый перевод мистера Коллетти, я выйду из игры. Я предоставлю вам любые документы, необходимые для официального отказа от наследства.
– Вы уверены? – спросила Вивиен.
– Вполне.
У Джерри заблестели глаза.
– Кто‑нибудь еще?
Все молча переглядывались, словно пытаясь угадать мысли друг друга.
– Хорошо, это уже шаг вперед, – сказал Джерри. – Мистер Радски только что заработал четверть миллиона долларов, а все остальные повысили свои шансы от одного к шести до одного к пяти.
– Только учтите следующее, – промолвил Радски. – Это может иметь не только хорошие последствия, но и катастрофические. В любом случае то, что сказал мистер Коллетти, совершенно верно. Ваши шансы повысились. К лучшему это или к худшему.
Прокурор и его адвокат встали. Больше никто не двинулся с места. Мужчины вышли, ни с кем не простившись. Дверь закрылась, и в зале воцарилась неловкая тишина. Казалось, никто не знал, что сказать.
Джек решил оставить свои мысли при себе. «Я не мог бы выразить это лучше вас, мистер Радски».

40

Келси не могла дышать. По крайней мере ей казалось, что не могла. На каком‑то уровне сознания Келси чувствовала, что ее грудь поднимается, а легкие расширяются, но сердце стучало в паническом ритме, хотя она жадно глотала воздух. Келси упивалась холодным воздухом, который щекотал ноздри и обжигал гортань. Она могла вдохнуть в себя столько, сколько хотела, но выдохнуть не могла, как будто воздух заполнял ее легкие и оставался там. Как ни старалась Келси выдохнуть его, этого ей не удавалось. Она попыталась закричать, но тщетно. Воздух был слишком плотный, слишком влажный.
Вода! Она тонула, быстро теряя сознание. Вела бессмысленную борьбу. Ее ноги, казалось, высохли, но голова промокла, погружалась в воду, застряла под чем‑то. Келен не могла ни двинуться, ни повернуть голову. Ей удавалось только одно: сильнее втягивать в себя холод, упиваться этой черной влагой, которая душила ее.
В комнате стало темно. Ее сознание помутнело. Келси вдруг высохла, а ее легкие полностью очистились. Однако сердце Келси билось все учащеннее по мере того, как образы становились более отчетливыми, хотя это уже был не сон. Это было отчасти сном, отчасти воспоминанием – страшным воспоминанием о наихудшем дне Нейта, едва начинавшего ходить, – о дне, настолько пугающем, что сознание Келси не желало возвращаться к нему. Только устав до изнеможения, она была не в силах бороться с этим и пребывала где‑то между сознанием и забытьём.
Келси быстро пошла по улице и бесцеремонно постучала в парадную дверь. Это был дом ее старшей сестры, куда она могла приходить когда угодно. Проходя через гостиную и кухню, Келси слышала, как ее сестра с подругами играли в карты и смеялись, сидя за столом. Она сказала им «привет» и вошла в семейную комнату, где на полу играли дети. Келси насчитала пятерых – трех мальчиков и двух девочек. Они казались карликами по сравнению с башней «Него», построенной ими.
– Где Нейт? – спросила она.
Дети смеялись и спорили, но их внимание было полностью сосредоточено на сооруженной ими башне, поэтому никто ей ничего не ответил. На диване сидела пожилая женщина, которая одним глазом наблюдала за детьми, а другим смотрела телевизионную передачу.
– Он на кухне со своей матерью, – ответила она.
– Нет, я его мать.
– Он сказал, что хочет к маме.
Сердце Келси буквально вырывалось из груди. Она снова прошла через зал, заглядывая в спальные комнаты и окликая Нейта, но никакого ответа не получала.
– Где Нейт? – спросила она сестру, вернувшись на кухню.
– Он в детской комнате, играете детьми, – отозвалась сестра, не отрывая глаз от карт.
– Его там нет.
– Что ты имеешь в виду?
– Его там нет. Его нет нигде!
Келси снова позвала Нейта так громко, что ее голос был слышен в любой части дома. В ответ – тишина. Женщины бросили карты и разошлись – кто в гостиную, кто в гараж, кто в палисадник.
– Нейт!
– Где ты, Нейт?
– Нейт, милый!
Келси побежала во двор за домом: громко зовя Нейта, она носилась от одного конца дома к другому, заглядывала в мусорные баки, за кусты. Повернув за угол дома, Келси уже задыхалась от бега, потом остановилась как вкопанная. Вдоль боковой стены дома проходил деревянный настил. На настиле стояла бадья с подогретой водой, прикрытая пластиковой крышкой, чтобы туда не попадали листья и насекомые. Предполагалось, что эта крышка, закрытая на висячий замок, не позволит попасть туда и детям. Однако замка не было. Келси помчалась вверх по лестнице и чуть не упала на колени.
На настиле у бадьи лежала нижняя рубашечка Нейта.
– Нейт! – закричала она, вскочив в постели. Оглядев комнату, Келси покрылась холодным потом. Тут она с облегчением узнала свою спальню. Она была дома. Кошмарный сон, а вернее, воспоминание снова пришло к Келси, чтобы и во сне не давать ей покоя. Нейту тогда было всего два года и он не умел плавать, но, к счастью, бадья была заполнена водой лишь наполовину. Келси встала с постели и бесшумно прошла на кухню. Там горел свет и фотокопии все еще лежали на столе – там, где она их оставила. После нападения на нее Келси собрала дополнительную информацию о смерти дочери Салли.
Она изучала свои находки, перед тем как пойти спать, что оказалось ужасной ошибкой.
А может быть, весьма своевременным предупреждением.
Келси села за стол и перелистала подборку старых газетных статей. На последней статье она задержала взгляд. В ней сообщалось о докладе судебно‑медицинского эксперта, исследовавшего причины смерти дочери Салли. Он констатировал «удушение в результате погружения в воду». Келси прочитала статью еще раз, хотя никак не могла сосредоточиться. Сам этот факт вызывал болезненные чувства у любой матери, у любого психически нормального человека.
Этот псих, кто бы он там ни был, ополоснул в ванной руки и нож, а потом утопил девочку в воде, покрасневшей от крови ее матери.
Келси задрожала от этой мысли, и в ее ушах вновь прозвучали слова человека, напавшего на нее у библиотеки юридического института: «Либо Татум Найт выйдет из игры, либо твой сын Нейт последует за дочерью Салли».
Сон истощил силы Келси, и она подперла голову руками, чтобы сохранить ясность мысли. Если бы этот негодяй хотел изнасиловать ее или причинить вред Нейту, ему бы ничего не стоило сделать это. Но он хотел одного: чтобы Татум вышел из игры. Келси пришлось поверить его словам о том, что, если она обратится в полицию, за это расплатится Нейт. И все же кто‑то пытался предупредить Келси насчет того, что она должна что‑то делать. Иначе почему ей никак не удается избавиться от этого кошмарного сна?
Если, конечно, ее не предупреждали о том, что она уже опоздала.
Похолодев от этой мысли, Келси быстро встала и схватила телефонную трубку. Ее мать жила в престижном доме с круглосуточной охраной, в самом безопасном месте, известном Келси. Тем не менее она решила не оставаться там с сыном, чтобы ни он, ни мать не заметили ее озабоченности. Келси набрала номер и заговорила, услышав сонное «алло» матери:
– Мама, привет, это я... Извини, уже поздно, но мне необходимо справиться о Нейте. С ним все в порядке?.. Слава Богу. – Келси перевела дыхание и дрожащим голосом добавила: – Я в самом деле думаю, что Нейту лучше пожить некоторое время у тебя.

41

Дейрдре Мидоуз смотрела на пустой экран компьютера. Даже деловой шум в отделе новостей «Трибюн» не вдохновлял ее написать репортаж о преступлении. Она не могла отнести это на счет отсутствия материала. На бульваре Бискейн был обнаружен труп проститутки, районного судью поймали при получении взятки. Время ленча еще не наступило, а ее сознание блуждало где‑то далеко‑далеко.
– Что слышно? – спросил редактор, пробегая мимо кабины Дейрдре, в которой царил полный беспорядок.
– О, обычные пикантные новости, характерные для Майами, – ответила она слабым голосом.
Последние сутки, сразу же после того как Дейрдре покинула кабинет Вивиен Грассо, она пребывала в состоянии прострации. Ее одолевали тяжелые мысли. А виноват во всем Джек Свайтек. Он вернулся из Африки и тотчас предупредил всех о том, что им нужно бояться Алана Сирапа. На Дейрдре уже нападали собаки и какой‑то сумасшедший угрожал убить ее либо кого‑то из других наследников, а она об этом никому ничего не сказала. Дейрдре не хотелось думать о том, что в данном случае ею руководила надежда заработать деньги. Дело было в ее безопасности.
Но единственный ли выход – молчание?
К черту все это, размышляла Дейрдре. Она не несет ответственность за безопасность других, поскольку они и теперь остаются в игре, затеянной Салли. (После письма Алана Сирапа, после предупреждения Свайтека о том, что Алан Сирап и есть преследователь Салли, после того как Татум Найт побил Джерри Коллетти, после того как Джерри предложил отступного в размере четверти миллиона долларов каждому, – после этого все, что бы с ними ни случилось, это их чертово дело.)
У Дейрдре зазвонил телефон, и она подняла трубку.
– Мидоуз, – ответила она.
– Как мой любимый репортер чувствует себя сегодня утром?
Дейрдре сильнее сжала трубку. Это был тот же самый металлический голос – голос источника информации.
– Никакая я вам не любимая, приятель.
– Неправда. Я человек слова, а две недели молчания превращают тебя в моего партнера. Трудно поверить, что прошло так много времени с тех пор, когда мы разговаривали в последний раз, верно?
– Что вам от меня нужно? – спросила Дейрдре.
– Я должен поздравить тебя. Как я понимаю, вчера ты имела еще один шанс объявить всей группе о нашем партнерстве, но поступила правильно. Заткнула свой большой рот и держала язык за зубами.
– Откуда вам это известно?
– У меня, как и у тебя, есть свои источники информации.
– Кто?
– Не задавай глупых вопросов.
– Откуда вам известно, что эти источники надежны?
– Они заслуживают полного доверия. От таких ты и сама не отказалась бы.
Дейрдре взяла ручку и блокнот.
– Мне очень хотелось бы иметь их.
– Настолько, что ты готова записать их имена? Дейрдре похолодела. Неужели он видел ее или так хорошо ее знает, что догадался о том, что она протянула руку за блокнотом?
– Я решил вознаградить тебя. Можешь считать это маленькой подачкой, которую я даю тебе за хорошее поведение.
– Слушаю вас.
– Уверен, ты не забыла о нашей договоренности – быть первой, кто умрет, или унаследовать сорок шесть миллионов долларов.
– Как можно забыть такое? – отозвалась Дейрдре несколько тверже.
– Хорошо. Поскольку я не хочу, чтобы ты подумала, будто я подобрел, пойми следующее: если будешь делать то, что тебе говорят, это будет в интересах всех.
– Что вы имеете в виду?
– Не все должны умереть.
– Никто не должен умереть.
– Это зависит от тебя, не так ли?
– Нет, не возлагайте на меня эту ответственность! – резко возразила она.
– Не разговаривай со мной таким тоном! – Он повысил голос. – Или я могу передумать.
– Передумать насчет чего? – Дейрдре уже с трудом сдерживалась.
– У меня есть для тебя одна история.
Дейрдре снова дрожащими руками подвинула к себе блокнот и приготовилась писать.
– Что за история?
– Это о Татуме Найте.
– Начало хорошее.
– Запиши вот что: Татум встречался с Салли Феннинг за две недели до того, как она погибла. Она приехала на машине к бару, которым владеет Тео, брат Татума. Бар называется «Спаркис».
– О чем они говорили?
– Она наняла его для того, чтобы он убил ее.
Дейрдре потеряла дар речи, но это длилось только мгновение.
– Что она сделала?
– У тебя проблемы со слухом?
– Нет. Это очень интересная история. Но я не могу ничего написать, не проверив достоверность этих данных.
– Можешь и напишешь.
– Но мне нужен еще один источник информации, чтобы «Трибюн» напечатала репортаж...
– Заткнись и слушай, черт побери! Я не сказал, чтобы ты опубликовала эту историю. Я сказал тебе записать ее.
– Зачем записывать, если я не могу этого опубликовать?
– Покажи эту историю Джеку Свайтеку и пригрози ему, что опубликуешь ее.
– В чем должна заключаться угроза?
– Скажи ему, что эта история появится в завтрашнем номере на первой странице, если его клиент не пойдет к душеприказчице Салли и не попросит ее исключить его из списка наследников.
Дейрдре слышала каждое слово, но в свой блокнот не записала ничего. Все это было слишком необычным, чтобы оказаться на бумаге.
– К чему все это?
– Как я уже говорил, умереть должны не все. Если нам удастся вынудить некоторых наследников отказаться от миллионов Салли, то это будет так же хорошо, как если бы они умерли.
Дейрдре вспомнила, что Джерри Коллетти говорил о том же на вчерашнем совещании.
– Да, это так.
– Так что напиши эту историю. Напиши хорошо. Ты заставишь Татума Найта задуматься о том, что он сразу же окажется первым в списке лиц, подозреваемых в убийстве Салли Феннинг. Потому что, если Татум не выйдет из игры, мы вернемся к моему изначальному плану. Кому‑то придется умереть.
В телефоне раздался щелчок. Дейрдре положила трубку и тяжело опустилась на стул. Ее умственные способности окончательно истощились. Дейрдре претило шантажировать кого бы то ни было. Но напугать Татума липовой историей, конечно, предпочтительнее, чем оставаться в стороне и ждать, когда ее источник информации замочит кого‑нибудь из таких же, как она, наследников.
Дейрдре размышляла, постукивая пальцами по своей записной книжке. Салли Феннинг наняла Татума, чтобы тот убил ее. «Запиши это, но не публикуй. Простые слова на бумаге заставят Татума Найта отказаться от погони за сорока шестью миллионами долларов. Только слова...»
Нет , дошло до ее сознания. Не только слова. Слова сами по себе не имеют никакой силы или по крайней мере не имеют столь внушительной силы, чтобы испугать таких ребят, как Джек Свайтек и Татум Найт.
Такой силой обладают лишь достоверные слова.
Дейрдре обвела взглядом широкий зал отдела новостей. Медленно прошлась глазами по бронзовой пластинке на стене с именами прежних репортеров «Трибюн», лауреатов премии Пулитцера. Наконец ее взгляд остановился на двери, ведущей в кабинет редактора, который отверг ее предложение опубликовать материалы расследования по делу Салли Феннинг.
«Мать честная! А что, если это правда?» – подумала она.

42

Южный Коконат‑Гроув – это спокойный жилой квартал с лабиринтом улиц, проложенных в тропическом лесу. Не случайно корты и аллеи носят такие названия, как Лиственный путь, Пойнсиана и Кумкват. Тень, очарование и уединенность – главные пункты любой рекламной литературы, касающейся этого квартала. Каждый участок окружен далеко простирающимися джунглями. Люди селятся здесь, потому что, стоя на крыше своего дома, можно видеть дома соседей.
Люди уезжают отсюда, потому что тебя могут убить на твоей собственной подъездной дорожке и никто этого не заметит.
Детектив Рик Ларсен запарковал свой маленький «шевроле» без отличительных знаков позади ряда полицейских машин с синими мигалками. Он взял свою записную книжку, выбрался из машины и пошел вокруг бугенвиллей и раскачивающегося бамбука, которые тянулись вдоль улицы. Вечера в Гроув были такими же темными, как ночи в Черном лесу. Даже еще темнее, когда небо закрывали облака. С самого заката здесь шел дождь, и было трудно сказать, продолжался ли он до сих пор или это ветер сдувал капли воды с густых крон деревьев. Типичная для Гроув неразбериха.
С другой стороны кустарника доносились голоса. Ларсен прошел, нагнувшись под желтую полицейскую оградительную ленту, которая перекрывала подъездную дорожку. Приближаясь к месту преступления, он услышал, как под его ногами захрустел мелкий гравий.
– Что у нас здесь?
Место преступления осветили вспышки. Следственная группа фотографировала участок. Другие полицейские не спеша осматривали двор, надеясь найти хоть что‑нибудь. Тело лежало лицом вниз. Его осматривала помощник судебно‑медицинского эксперта, записывая на диктофон свои наблюдения.
Молодой коп в униформе, первый, кто прибыл на место преступления, быстро ввел Ларсена в курс дела.
– Белый мужчина. Лет пятидесяти.
– Он здесь живет?
– Нет. Владелица дома обнаружила его, когда выносила мусор. Она и вызвала полицию.
– Она знает его?
– Нет. Говорит, что никогда не видела.
– Она что‑нибудь видела?
– Нет.
– Свидетели есть?
– Пока нет.
– Вылили при нем какие‑нибудь документы, удостоверяющие личность?
– Никаких. На нем была тенниска и тренировочные шорты без карманов. По его обуви и одежде можно предположить, что он прогуливался или совершал пробежку трусцой. Правда, он был не в лучшей форме. Думаю, он скорее всего прогуливался по совету врача, который предложил ему поднять свою задницу и понизить содержание холестерина.
– Еще что‑нибудь?
– Это почти все. Приехала судебно‑медицинский эксперт и принялась за дело.
Ларсен сделал несколько пометок в своем блокноте и пошел к телу. Эксперт не успела закончить фразу, которую говорила в свой диктофон: «Ранний нестойкий цианоз, туловище и конечности бледнеют при прикосновении...»
Она выключила диктофон и подняла глаза на детектива:
– Как дела, Рик?
– Лучше, чем у него.
– Это уже хорошо, правда?
Ларсен слегка улыбнулся, как делал это всегда.
– Что случилось?
– Принимая во внимание перелом правой бедренной кости, примерно шесть сломанных ребер, перерастяжение локтевого сустава, сломанную шею и Бог знает сколько внутренних повреждений, я сказала бы, что он не просто поскользнулся и упал.
– Наезд и бегство?
– Вполне обоснованное предположение.
– Как он оказался на подъездной дорожке? Прилетел по воздуху или его сюда притащили?
– Прилетел. Я отметила траекторию его полета. В воздух он поднялся, видимо, где‑то южнее подъездной дорожки и пролетел, как крылатая ракета, сквозь вон тот развесистый банан. Приземлился в палисаднике, где мы поставили флажок, а потом его протянуло сюда, на подъездную дорожку.
– Кто‑нибудь изучает тормозной путь?
– Он еще не обнаружен. Улица блокирована на всем протяжении до шоссе. Можете сами посмотреть.
– Наверное, так я и поступлю.
Ларсен пошел прочь, но остановился. У него был своего рода ритуал – всегда посмотреть на лицо жертвы, прежде чем уйти и заняться составлением чертежа места преступления, измерениями, детальным исследованием. Это был хороший способ напомнить самому себе о том, что работал он на людей.
Ларсен нагнулся и осветил своим миниатюрным фонариком лицо.
– Сукин сын, – пробормотал он.
– Вы знаете его?
– А вы разве не знаете? Это же помощник прокурора штата.
– Я работаю в офисе Майами‑Дейд лишь несколько месяцев. И со многими еще не общалась.
– Ну так вот, здесь лежит человек, с которым вам общаться уже не придется, – спокойно заметил Ларсен. – Это Мейсон Радски.

43

Когда зазвонил телефон, Джек был один в своем крытом дворике и любовался тем, как сверкают молнии над заливом Бискейн. Он постоял немного в нерешительности, вспомнив, как его бывшая жена страдала параноидальным страхом взять трубку во время грозы, словно молния могла пробежать по телефонным проводам в дом и спалить ее.
«Может быть, это она», – саркастически усмехнулся Джек.
– Алло.
– Добрый вечер, мистер Свайтек.
Джек потряс трубку. Голос в трубке имел какой‑то металлический оттенок, и Джек подумал, уж нет ли на самом деле какой‑то связи между телефоном и молнией.
– Кто это?
– Не вешайте трубку. Если вы это сделаете, то потом пожалеете.
Голос оставался искаженным, но Джек знал, что его телефон в порядке.
– О чем это вы?
– О Мейсоне Радски.
– Что с ним?
– Он мертв.
Джеку вдруг захотелось сесть.
– Мертв?
– Да.
– Что вам известно об этом?
– Мне известно следующее: угнанная машина, которая сбила его, никогда не будет найдена.
– Где тело?
– О нем нечего беспокоиться. Копы уже на месте преступления.
– В таком случае зачем вы звоните мне?
– Потому что вы тот, к чьему голосу все прислушиваются в группе наследников Салли Феннинг. А у меня для них есть сообщение.
– Какое?
– Передайте вот что: человек, который сбил Мейсона Радски, знал, что тот вышел из состязания за обладание наследством Салли Феннинг.
Джек встал, словно решил, что это поможет ему думать.
– Вы хотите сказать, что это было преднамеренное убийство?
– Безусловно. Никто на тормоза не давил, так что полиция не обнаружит никаких тормозных следов.
– Кто его убил?
– Как я уже сказал, это сделал человек, знавший, что Мейсон Радски принял предложение Джерри Коллетти.
– Вы имеете в виду двести пятьдесят кусков?
– Повторяю: Мейсон Радски был убит человеком, который знал, что тот уже не участвует в гонке за сорока шестью миллионами Салли Феннинг.
– Не понимаю. Если он знал это, что же послужило мотивом убийства?
– Я хочу, чтобы именно это поняли все. В особенности вы, поскольку ходят слухи, что на вашего клиента тоже давят, убеждая отказаться от наследства.
– Уверен, такое давление испытывают все. Таковы правила, по которым ведется эта игра.
– Ну так больше она так вестись не будет, – сказал собеседник, и его измененный голос чуть не сорвался.
– Салли задумала ее именно так. Либо вы выигрываете, пережив остальных, либо вынуждаете остальных отказаться от наследства и остаться в живых.
– Мне плевать, как она все спланировала. Вы, идиоты, возможно, думаете, что можете выиграть в этом состязании таким путем, но пусть смерть Радски послужит вам ясным и четким сигналом. Есть лишь один человек, который получит деньги и лишь один выйдет из игры живым.
– Так вы говорите, что больше никто не откажется от наследства?
– Совершенно точно, никто.
– В таком случае что это? – спросил Джек. – Драка со смертельным исходом?
– Теперь это стало делом личным. Новая игра в мяч. Моя игра.
– Что дает вам право менять правила?
– Подойдите к своему почтовому ящику.
Джек прошел через весь дом, держа телефон возле уха. Его почтовый ящик висел на внешней стороне стены у входной двери. Он открыл дверь и вышел на веранду, внимательно оглядев двор и противоположную сторону улицы, чтобы проверить, не подсматривает ли за ним кто‑нибудь.
– Я здесь, – сообщил он.
– Загляните в ящик.
Джек протянул руку к крышке и кончиками пальцев поднял ее, думая, уж не высунется ли оттуда змея или не выскочит крыса. Крышка открылась. В ящике лежал конверт.
– Что это такое? – спросил Джек у собеседника.
– Вскройте его.
Конверт не был заклеен. Джек открыл клапан. Внутри оказался золотой медальон в форме сердца.
– Красивый, – одобрил он. – Но, судя по вашему голосу, вы не из тех, кто мне нравится.
– Он принадлежал Салли Феннинг, умник хренов. Джек вдруг почувствовал, что ему не стоило шутить.
– Как он у вас оказался?
– Загляните внутрь, – ответил голос.
На золотом сердечке была защелка. Джек открыл ее, как книгу. Внутри медальона оказалась фотография маленькой девочки. Джек видел много фотографий Кэтрин, поэтому узнал четырехлетнюю дочь Салли.
У него подступил комок к горлу, но он справился с собой.
– Он был на Салли, когда вы застрелили ее?
– Я никогда не говорил, что застрелил ее.
– Был ли он на Салли в день ее смерти?
– Нет, – ответил голос. – Это невозможно.
– Тогда как он попал к вам?
Телефон молчал. Вдали сверкнула молния, и в телефоне послышался треск. Наконец незнакомец ответил:
– Он был на Салли в ту ночь, когда я всадил ей нож между ребер и утопил ее малолетнюю принцессу.
Джек услышал щелчок, после чего последовала серия сигналов «можно набирать». Некоторое время Джек оставался неподвижным, но очередной удар грома заставил его действовать. Он положил трубку, поспешил в дом, закрыл дверь на ключ и на дополнительный, «мертвый», засов.

44

На следующее утро Джек был первым в очереди желающих поговорить с детективом Ларсеном.
Он позвонил ему сразу же после разговора с человеком с измененным голосом. Ему было жаль, что он не записал его на магнитную ленту, но полиции она все равно ничего не дала бы, поскольку во Флориде существовал запрет на звукозапись без ордера или согласия абонента. Джек повторил разговор настолько точно, насколько сам запомнил его, а когда речь зашла о медальоне, его память напрочь отключилась. Он был чрезвычайно любезен с полицией и попросил взамен лишь одну услугу. В 9.30 утра Джек снова оказался в офисе Ларсена, чтобы эту услугу получить.
– Мы считаем, что он настоящий, – сообщил Ларсен.
Джеку предложили сесть на неудобный дубовый стул у заваленного бумагами металлического стола со стороны, предназначенной для посетителей.
– Он принадлежал Салли?
– Когда дочь Салли была убита, Салли сообщила только об одной пропаже: золотом медальоне в форме сердца, который она носила на шее.
– А что, если это дубликат?
– Едва ли. Согласно записи в деле, Салли сообщила, что в нем было четырнадцать карат и что купила она его в ювелирном магазине «Летам Кастам», который находится в центре города в здании «Сиболд». Мы поговорили с хозяином магазина сегодня рано утром. В медальоне действительно четырнадцать карат, и хозяин уверен, что это его изделие.
– Значит, у моего собеседника был лишь один способ получить его.
– Скорее всего.
– О'кей, спасибо за информацию.
– Нет, спасибо вам, Джек. Я в самом деле высоко ценю то, что вы сообщили нам полученную вами информацию. Когда вы отказали мне в интервью с вашим клиентом после того, как я сообщил вам кое‑что о книге Дейрдре Мидоуз, я уж начал подумывать, что вы меня совсем разлюбили. Но теперь мы квиты. Конечно, сейчас я хорошо понимаю, почему вы не хотели, чтобы я поговорил с Татумом. Сегодняшняя утренняя газета и прочее.
– Газета?
– Первая страница в «Трибюн», ну, вы же знаете.
У детектива зазвонил телефон, он проворчал, извинился и ответил.
«Первая страница?» – размышлял про себя Джек. Ларсен углубился в какую‑то межведомственную конфронтацию, которая Джека совершенно не интересовала. Он поймал взгляд детектива, но тот лишь пожал плечами и продолжал что‑то горячо доказывать по телефону, употребив слово, которое начинается с букв «Ё» или «Е», в форме существительного, глагола, прилагательного и наречия в одном предложении: это было лексическим подтверждением его статуса – статуса ветерана правоохранительных органов.
Джек хотел поскорее увидеть газету, и он не был расположен слушать до конца бессмысленную перебранку Ларсена. Он слегка махнул рукой и тихо вышел из кабинета детектива. Чтобы не подумали, будто он убежал, Джек не спеша прошел к выходу и остановился у газетного киоска рядом с полицейским участком.
«Майами трибюн» лежала прямо перед ним и лезла в глаза кричащим заголовком статьи, занявшей половину полосы: «Жертва по делу об убийстве миллионерши встречалась с наемным убийцей». Джек купил газету, сел на скамейку и впился глазами в статью.
Этот заголовок, набранный обычным шрифтом, был хорошо заметен. А мораль статьи была еще хуже: «Наемный убийца – наследник состояния в сорок шесть миллионов».
Джек едва верил тому, что видели его глаза. Статья рассказывала обо всем том, о чем они говорили с Татумом: о его встрече с Салли в баре «Спаркис», о ее желании умереть. О том, что Татум посоветовал Салли найти кого‑то, кто согласился бы убить ее. И уж конечно, там было много слов, посвященных не главной теме, а последним событиям, связанным с делом об убийстве, например, вынесению запретительного судебного приказа в отношении Татума за его предполагаемое нападение на Джерри Коллетти. В конце читателю предлагалось обратить внимание на отдельную статью, посвященную вчерашнему убийству Мейсона Радски, которого сбила машина, скрывшаяся с места преступления.
Впрочем, об одном факте статья даже не упоминала – о том, что Татум отказался от предложенной ему работы.
Милый непредвзятый журналистский подход Дейрдре.
Джек сунул газету в портфель, взял мобильник и набрал номер Дейрдре в редакции «Трибюн». Через две‑три минуты он услышал ее голос.
– Мидоуз, – ответила она.
– Говорит Джек Свайтек. Я только что прочитал ваш репортаж о моем клиенте.
– Рада, что вы позвонили. Вы подтверждаете или отрицаете помещенные в нем данные?
Джек почти физически ощущал ее злорадную улыбку.
– Это имеет какое‑нибудь значение? Вы даже не позвонили мне, чтобы узнать мое мнение.
– Меня поджимало время.
– Лучше быть первой, чем сообщать достоверные сведения, так?
– Нет, но быть первой все же приятно. Особенно если я знаю, что пишу правду.
Джек встал со скамейки и направился к улице, внезапно почувствовав желание отойти подальше от полицейского участка.
– Кто ваш источник информации?
– Почему я должна сообщать вам об этом?
– Признаться, я и сам не знаю, почему это должен делать репортер, который без стеснения излагает публике свои предвзятые мнения.
– Какая предвзятость? Джек остановился на углу.
– Вы что, смеетесь надо мной? Вы – одна из пяти потенциальных наследников Салли. Если остальные четверо откажутся от наследства или последуют дорогой Мейсона Радски, у вас появится шанс получить сорок шесть миллионов долларов. Вам не кажется, что в вашем репортаже следовало бы упомянуть об этом?
– Нет. Репортаж написан не обо мне.
– Все это о вас, и ваши читатели должны знать это. В сущности, ваш репортаж настойчиво предлагает моему клиенту выйти из игры.
– Каким образом?
– Вы знаете каким. И не ожидайте, что я сформулирую это для вас. Ведь вы все извратите и опубликуете в завтрашней газете.
– Я не скромничаю. Я действительно растеряна. Разве в своем правдивом репортаже о встрече вашего клиента с Салли Феннинг я оказываю на него давление и предлагаю отказаться от наследства?
– Не уходите от темы разговора. Вам следовало показать свою предубежденность.
– Написать репортаж меня побудила не предубежденность, а данные получены от надежного источника.
– В этом все дело. Источник мог также иметь предубеждения. Неужели вы в самом деле так глупы или только притворяетесь?
– Не оскорбляйте меня, мистер Свайтек.
– Тогда сойдите с ящика из‑под мыла, служащего трибуной для учениц младших классов средней школы, и ведите честную игру.
– Я не намерена раскрывать вам своего информатора.
– Прекрасно. Тогда подумайте о том, что вам специально подсунули дезинформацию.
– Кто же ее подсунул?
– Один из потенциальных наследников. Любой из них мог выдумать все это для того, чтобы заставить вас и «Трибюн» опубликовать статью, которая лишит Татума права на наследство. Как сказал на недавнем совещании Коллетти, это увеличивает шансы всех остальных.
– Мой источник не является наследником.
Джек остановился на переходе. Он не ожидал, что Дейрдре скажет ему что‑нибудь, и, уж конечно, не ожидал услышать такое.
– Откуда вы знаете? – спросил он.
– Я обычно не хожу в полицию за материалом для своих репортажей, но, когда вчера ночью умер Радски, я сделала это. То, что я сказала им, могу повторить и вам.
– Что именно?
– Один человек позвонил мне пару недель назад. Вот он и есть мой источник.
– А я еще раз спрашиваю: откуда вам известно, что он не наследник?
– Я знаю это, поскольку он хочет поделить наследство со мной, если я его получу. Наследник не пошел бы на подобную сделку. Все они уже в игре.
– Ладно, я не стану спорить с вами по этому поводу, но вы подтверждаете другую мою мысль. Этот ваш источник явно не объективен. Он сделал ставку на то, что вы сорвете куш, и поэтому может говорить все, что угодно, лишь бы причинить вред Татуму и вынудить его отказаться от наследства.
– Вы совершенно правы.
– Конечно, прав. Газета, подобная «Трибюн», не должна публиковать репортажи, основанные на информации, которая поступила от единственного источника, не внушающего полного доверия.
– «Трибюн» никогда не допустила бы такого. Вот почему я пошла и отыскала второй источник.
Джек помолчал, опасаясь задать следующий вопрос.
– И кто же это?
Дейрдре снисходительно засмеялась.
– В обычных условиях я послала бы вас к черту, если бы вы задали подобный вопрос. Но вы своим постулатом «Мой клиент – святая невинность» довели меня до того, что я вынуждена сказать: если бы мой источник был более близок к вам... нет, лучше так: не думаю, что на свете есть кто‑то, кто был бы вам еще ближе.
Джек молчал, словно она нанесла ему удар в грудь.
– А теперь, – добавила Дейрдре, – извините, у меня опять запарка с материалом.
Она повесила трубку, но Джек не двигался. Он пристально смотрел на свой телефон, пытаясь понять смысл того, что сказала Дейрдре, и тяжкая мысль бередила его душу. Нет никого ближе...
Мимо прошел транзитный автобус, окутав Джека черным облаком отработанного дизельного топлива. Но он почти не обратил на это внимания.
«Чертово дерьмо», – пробормотал он, пряча телефон в карман.

45

Разговор с Тео не клеился.
Слов нет, он все равно как‑нибудь с этим смирится, да и Джек отнюдь не вставал в позу обвинителя. Чем больше Джек размышлял над этим феноменом, тем невероятнее он казался. Тео не мог выдать своего брата никому, тем более чрезмерно честолюбивой журналистке. Но Джеком владело такое чувство, словно он докопается до правды и окончательно исключит Тео из числа потенциальных «источников», прежде чем встретится лицом к лицу с тем, кого Дейрдре Мидоуз считала самым близким к нему человеком.
– Келси! – удивился Джек. – Я не знал, что ты появишься здесь сегодня.
Рабочий день у нее не был регламентирован, но она уже сидела в конторе Джека и ожидала его прихода.
– Можно поговорить с тобой минутку? – спросила Келси.
– Конечно. – Он подвинул стул и сел на него верхом к ней лицом. Джек раз двенадцать повторил свою речь, пока ехал в контору, но выражение лица Келси свидетельствовало о том, что он излучал какие‑то отрицательные флюиды.
– Келси, прежде чем мы повернем разговор в каком‑то ином направлении, я хотел бы узнать кое‑что.
– Пожалуйста. Догадываюсь, что ты хочешь сказать. Утренняя... сегодняшняя газета. Статья о Татуме.
– Да? – неопределенно отозвался он.
Келси вздохнула, словно борясь с собой.
– Не знаю, как сказать тебе это.
Джек похолодел. То, о чем он думал, причиняло ему душевную боль, но слова почему‑то получились сердитыми. Он посмотрел ей в глаза и спросил:
– Ты разговаривала с Дейрдре Мидоуз?
Келси моргнула и отвела взгляд. Джек понял. Он не пытался резонерствовать, но и не мог не покачать недоверчиво головой.
– Почему? – спросил он.
Когда Келси подняла взгляд, в ее глазах стояли слезы.
– Я боялась сказать тебе, Джек. Я знала, ты сочтешь меня идиоткой. Она хитростью заставила меня говорить.
– Хитростью? Как это?
– Дейрдре позвонила мне и сказала, будто уже знает, что Татум встречался с Салли, перед тем как ее убили. Она знала все подробности, которые нам сообщил Татум: о дождливой ночи, о встрече в баре Тео, когда Салли пыталась нанять Татума, чтобы он убил ее. Дейрдре ошибалась только во времени. Она утверждала, будто получила эти сведения из надежного источника и что встреча состоялась менее чем за двадцать четыре часа до убийства Салли. Я сказала ей, что ее источник ошибается. И тогда она приняла угрожающий тон.
– Что значит «угрожающий тон»?
– Дейрдре заявила, что если я не поправлю ее, то она опубликует статью в том виде, в каком написала. Татум и Салли встречались за двадцать четыре часа до ее смерти. Я порекомендовала ей поговорить с тобой, но, по словам Дейрдре, ты не отвечал по телефону, а ей нужно было срочно сдать статью в печать.
– И что же ты ей сказала?
– Я решительно возразила: «Я не могу сообщить вам, состоялась ли эта встреча. Несомненно одно: встречи за двадцать четыре часа до смерти Салли не было».
– Хороший ответ.
– Но этот ответ не удовлетворил Дейрдре. Она попросила: «Скажите мне, когда это случилось, иначе я буду придерживаться версии, что это случилось за двадцать четыре часа до смерти Салли». Я не знала, как поступить, но сгоряча не подумала, что лучше остаться в стороне и позволить Дейрдре напечатать ложную информацию. И я сказала ей, что встреча состоялась недели за две до убийства Салли.
– Черт побери! – воскликнул Джек. – Келен, как же ты не догадалась, что она жаждала подтверждения того, что встреча вообще имела место?
– Потому что Дейрдре уже знала все о встрече.
– Она заставила тебя подумать, что знает все, а сама знала лишь слухи, которые не могла публиковать. Дейрдре блефовала. Но ты стала для нее еще одним источником информации.
– Мне жаль.
– Не сомневаюсь. Но Бог мой, ты не должна позволять репортеру манипулировать собой подобным образом.
– Не знаю, что сказать. Я собрала все свои силы. Тебе ведь известно, что в последнее время мне было не совсем по себе.
– Все мы многое пережили.
– Нет, ты не понимаешь. – Келси всхлипнула. – Тот человек угрожал Нейту.
– Что?!
– Человек, который напал на меня у юридической библиотеки, сказал, что если Татум не выйдет из игры... – Ее голос прервался.
– То что он сделает?
– Он сказал... – Келси посмотрела на фотографию в рамке на столе Джека, на которой ее сын сидел у него на закорках, и дрожащим голосом продолжила: – Он сказал мне, что Нейт последует дорогой дочери Салли.
Джека охватил гнев.
– Сукин сын! Ты могла бы мне этого и не говорить, я и так знал, как в таких случаях поступают эти подонки.
– Вот почему я отправила сына к своей матери, как ты мне посоветовал.
– Мне бы хотелось, чтобы ты воспользовалась еще одним моим советом и обратилась в полицию.
– Нет. Этого я не могу сделать. Он сказал, что в таком случае пострадает Нейт. И я не хочу рисковать. Но неужели ты не понимаешь, что в моем теперешнем состоянии я не могла собраться с духом? Я в ужасе. Ты ведь знаешь, как такая угроза подействовала на меня. То, что случилось с этой бедной девочкой, ужасно... Но Нейт... Я рассказала тебе все о том случае с утоплением, когда ты впервые взял Нейта покататься на лодке Тео. Меня все еще преследуют кошмарные сны.
– Во всем, что касается тебя и Нейта, я сочувствую вам, как никто другой. Но тебе следует собраться с силами. Ты не должна быть марионеткой в руках какой‑то журналистки.
– Я понимаю и принимаю это. Но надеюсь, мое поведение объяснимо. Негодяй обещал утопить моего сына, если Татум Найт не выйдет из игры. Я растерялась, не знала, что делать, о чем говорить кому бы то ни было. А тут еще как гром среди ясного неба звонит эта журналистка и начинает задавать вопросы о беседе Татума Найта с Салли Феннинг перед ее смертью.
– Тебе следовало сразу же прервать разговор.
– Конечно, но, клянусь тебе, Джек, она уже знала о встрече все. Мне казалось, что я оказываю твоему клиенту услугу, сказав ей, что встреча состоялась не за двадцать четыре часа до смерти Салли.
Джек строго посмотрел на нее. Он почти не верил в то, что способен выговорить такое, но адвокатское начало взяло верх над ним.
– Келси, ты в самом деле полагала, что оказываешь услугу? Или тебе казалось, что ты даешь тому, кто напал на тебя, именно то, что он хотел, – вывести Татума Найта из игры?
– Неужели ты обвиняешь меня в этом? – изумилась Келси.
– Я просто задал вопрос.
– Нет, черт побери!
Джек пожалел о том, что поставил вопрос так резко, но ему, как адвокату Татума, следовало проявлять твердость. Голос Келси дрожал.
– Уж не считаешь ли ты, что я преднамеренно нарушила право адвоката не разглашать сведения, полученные от клиента? Я не собираюсь попасть в черный список коллегии адвокатов Флориды еще до окончания юридического института.
Поразмыслив, Джек отказался от своих подозрений. Келси была слишком потрясена, чтобы солгать о своих истинных намерениях.
– О'кей, – сказал он. – Ты растерялась. Так уж получилось. Но все же ты поступила неправильно.
– Перестань, Джек.
– О чем ты?
– Я уже сто раз извинилась. Эта журналистка застала меня врасплох. Я ни разу как следует не выспалась со времени нападения. Все, о чем я тогда думала, был Нейт, та маленькая девочка и какой‑то псих, держащий их под окровавленной водой в ванной, об их дергающихся ножках и...
Келси потеряла над собой контроль, и слезы полились ручьем. Казалось, она вот‑вот потеряет сознание. Джек быстро подошел к ней. Келси встала, надеясь, что он обнимет ее, но Джек остановился. Он вдруг почувствовал себя ее работодателем, а не опорой.
– Эй, эй! – Джек успокаивающе положил руку на ее плечо. – Все будет хорошо.
– Я чувствую себя ужасно. Как бы мне хотелось исправить положение.
– Не беспокойся. Все образуется.
Джек попытался отступить назад, чтобы между ними образовалась дистанция, но Келси взяла его руку и спросила:
– Ты уверен?
– Дело в том, что рано или поздно нам все равно пришлось бы столкнуться с этой проблемой. Ведь Татум действительно встречался с Салли. И она пыталась договориться с ним, чтобы он убил ее. Исправить ситуацию нам поможет то, о чем не упомянула в своей статье Дейрдре: Татум категорически отрицает, что принял предложение Салли.
– Не могу ли я помочь тебе в этом деле?
– Я сам займусь этим.
Они стояли рядом, в футе друг от друга, и Джек чувствовал себя неловко. Большие выразительные глаза Келси выражали смущение и сожаление. Она сжала его руку.
– Для меня важно, что случившееся не изменит твоего отношения ко мне.
Джек промолчал.
Келси вымученно улыбнулась.
– Как по‑твоему, способен ли ты простить встревоженную мать‑одиночку, которая совершила ошибку, присущую студентке юридического института?
Джек подумал над этим, стараясь не замечать выражения лица Келси и прикосновения ее руки, стараясь забыть об одном светлом моменте, который они пережили вместе на ее веранде, и о той ночи, когда он в одиночестве размышлял над тем, что между ними могло бы произойти. Ему нужно было время, чтобы разобраться в своих эмоциях, и Джек испытал смущение оттого, что Келси в этой ситуации разыграла карту мамы‑студентки. Но он сказал то, что ей, по его мнению, следовало услышать:
– Я способен простить тебя.
Келси улыбнулась, показывая, что у нее отлегло от сердца.
– Так между нами все будет хорошо?
– Конечно. Но вердикт остается прежним по более «крутому» вопросу.
– Какому?
– Простит ли тебя Татум?

46

Бар был заполнен в основном людьми, которым немного за двадцать, придурками, готовыми пить кислоту из аккумуляторов, лишь бы она была дешевая. Дейрдре Мидоуз допивала четвертую порцию джина с тоником. Она сидела в отдельной кабинке со своей лучшей подругой Кармен Белл, внештатной журналисткой и поэтессой‑дилетанткой, которая никому, кроме Дейрдре, не признавалась в том, что ее подлинное призвание – сочинение ядовитых поздравительных открыток по поводу фирменных знаков. Сегодня подруги пришли вместе на традиционный «дамский вечер» – они устраивали его по средам после того, как Дейрдре сдавала в срок материалы. Но сегодня повод для встречи был более серьезным, чем когда‑либо прежде.
– Первая страница. Сделано на славу. Отличная работа, девочка.
Дейрдре разгрызла кубик льда и улыбнулась:
– Самое лучшее еще впереди.
– Расскажи‑ка.
Дейрдре огляделась, словно хотела убедиться в том, что никто их не подслушивает. В кабинке позади них сидели обычные посетители, заходящие сюда после работы. Трое парней наливались текилой, а их подружки по очереди соревновались в старом трюке: кто дольше продержит на носу чайную ложку.
– Помнишь, как я бесновалась, когда редактор отверг мою идею публикации журналистского расследования по делу Салли Феннинг в трех частях?
– Да, проблемы с деньгами, бла, бла, бла.
– Так вот, отныне проблем с деньгами не существует. Мне дали «зеленый свет».
– Ух ты! Похоже, ты пошла полным ходом.
Дейрдре выбрала в смеси орешков для коктейлей арахис.
– Похоже на то, правда?
Кармен низко нагнулась над столом и тихо заговорила, что бывало с ней только тогда, когда она секретничала.
– Ну так скажи мне, кто источник?
– Кармен, ты меня удивляешь. Та понимающе улыбнулась:
– Ты не имеешь ни малейшего представления, кто он такой, да?
– Нет, – ответила Дейрдре, и обе засмеялись.
– Ты боишься его? – серьезно спросила Кармен.
– Немножко.
– Совсем немножко?
– Ну... – Дейрдре пожала плечами. – Теперь, после того как я побывала в полиции, страх уменьшился.
– Минуточку. С каких это пор журналист рассказывает полицейским о своих источниках?
– Это особый случай. Этот источник грозил, что убьет меня.
Глаза Кармен расширились.
– Что?
– Ничего. Забудь то, о чем я сказала. Сегодня у нас праздник. И я не хочу, чтобы ты видела меня испуганной.
Кармен жевала соломинку для коктейлей.
– Прекрати, пожалуйста! – резко сказала Дейрдре.
– Извини. Просто мне не нравится, когда моих друзей угрожают убить.
– Я очень осторожна.
– Это хорошо. Надеюсь и на то, что ты к тому же хитра.
– О да. Как тебе понравится такая хитрость? «Джони, я боюсь. Можно я останусь у тебя на ночь? Джони, ты обнимешь меня? Джони, мне спалось бы гораздо лучше, если бы мы смогли поднять его еще разок и использовать по назначению...»
– О'кей, о'кей, я поняла, – улыбнулась Кармен. – И тебе на самом деле удается поднять его?
– Ну, строго говоря, нет.
– В таком случае с этой стороной жизни сейчас у меня дела обстоят намного лучше, чем у тебя, правда?
– Видимо, так.
Дейрдре со смехом извлекла из бумажника десятидолларовую банкноту, положила деньги на стол и показала ключами в сторону городского дома своего дружка.
– Извини, что я быстро выпила и убегаю. Но Джони закрывает дверь на цепочку, если я не возвращаюсь к одиннадцати часам.
– Дерьмо, Дейрдре. Когда ты наконец найдешь себе мужика, который не заставляет тебя везти свою задницу к нему на квартиру, чтобы посмотреть, как он выглядит в голом виде?
– Сразу же после того, как унаследую сорок шесть миллионов долларов.
– Вряд ли деньги для тебя что‑нибудь значат.
– Конечно, ничего не значат. Кому они вообще нужны? Серьезно посмотрев друг на друга, подруги расхохотались.
– Увидимся, – пообещала Дейрдре.
Она зигзагами прошла сквозь шумную толпу и могла поклясться, что в этот раз на нее было брошено больше взглядов, чем обычно. Все это показывало, что отношение к ней изменилось. Один мужчина даже открыл для нее дверь.
– Спасибо, – сказала Дейрдре и вышла на улицу. Солнце уже давно окунулось в Эверглейдз. Стоял один из пленительных осенних вечеров; свежий воздух позволял забыть о проклятой летней жаре и влажности, продолжавшихся до самого кануна Дня всех святых. Сторожу на автостоянке приходилось платить восемнадцать долларов, а для уличного счетчика у Дейрдре, как всегда, не было мелочи, поэтому она всунула свою маленькую «хонду» на свободное место в проезде у аптеки. Это казалось резонным, когда аптека работала, но сейчас ее окна были темными. Наступающая ночь неузнаваемо изменила обстановку.
Вынув ключ из кошелька, Дейрдре быстро пересекла участок. Там стоял пикап, за рулем которого сидел парень, и выражение его лица поначалу насторожило ее, но Дейрдре успокоилась, увидев копну светлых волос девушки, поднимавшуюся и опускавшуюся на его коленях. Дейрдре с облегчением поняла, что за ней он не последует. Ее автомобиль стоял за углом, и приглушенный шум, доходивший из бара, стихал с каждым ее шагом.
Противоугонное устройство пискнуло, когда Дейрдре нажала на кнопку пульта дистанционного управления. Она села в машину, захлопнула дверцу и протянула ключ к стартеру. Руки, дрожавшие скорее от нервного возбуждения, чем от выпитого спиртного, превратили элементарный процесс запуска двигателя в целую проблему.
«Черт возьми, успокойся, девочка».
Двигатель завелся со второго раза, и, чтобы успокоиться, Дейрдре включила радио.
Она солгала Кармен. Источник Дейрдре напугал ее совсем не «слегка». Она прекрасно понимала, что, сдав в печать статью о Татуме Найте, нарушила его приказ. Дейрдре не знала точно, как он поступит в этом случае, но догадывалась: что‑то он наверняка сделает. Она пошла в полицию, надеясь, что ей обеспечат защиту. Но Дейрдре вручили брошюру с набором прописных истин для жертв преследования и сказали, чтобы она снова пришла к ним, когда согласится принять предложение насчет прослушивания ее домашнего и служебного телефонов. Вероятно, в этом случае можно будет поговорить о защите.
Журналист с прослушиваемым телефоном. Они что, с ума посходили?
К городскому дому Джони она приехала, побив все рекорды. Страх, джин и адреналин заставили Дейрдре ехать быстрее, чем обычно. Места для парковки у дома Джони были заполнены, и Дейрдре вспомнила слова Кармен. Этот придурок мог бы отказаться от своего персонального места возле дома и поставить свою машину на гостевой парковке, чтобы ей не пришлось идти пятьсот ярдов в темноте. Дейрдре уже склонялась к тому, чтобы бросить эту затею и поехать к себе домой, но спать с Джони было безопаснее. Поставив машину на гостевую парковку, она вышла.
Гейблс‑Пойнт был спокойным городским районом, хорошо озелененным и плохо освещенным. Дейрдре пошла вдоль бассейна для плавания, хотя это не было прямым путем к дому Джони, но освещение там было лучше, за исключением последней сотни ярдов, где тротуар пролегал между зарослями декоративного кустарника. Светлое пятно со стороны бассейна, казалось, сопровождало ее некоторое время на этом пути, но, когда освещенная часть закончилась, Дейрдре остановилась. Она ходила этим путем в течение последнего месяца раз двенадцать и никогда ни в чем не сомневалась. Сегодня же Дейрдре инстинктивно почувствовала, что лучше повернуться и побежать назад. Было поздно и темно. За деревьями мог спрятаться кто угодно.
«Ты сама сводишь себя с ума».
Дейрдре ускорила шаг и почувствовала, что сердцебиение у нее учащается. Она ходила и по более опасным местам, работая в «Трибюн» репортером по уголовным делам. Брала интервью у убийц, видела множество трупов. Эти повседневные дела не внушали ей страха.
На полпути до цели Дейрдре следовало свернуть, но она пошла прямо. Времени на прогулку по красивым местам не было, а кромешная тьма не позволяла любоваться этими местами. Дейрдре шла по траве, срезая угол, когда услышала это. Она остановилась и посмотрела назад, но ничего не увидела. До нее не доносилось ни звука. Но она была уверена, что что‑то слышала. Шаги. Позади нее.
Или ей только показалось?
Дейрдре побежала опрометью, не останавливаясь, отстраняя ветви деревьев, которые хлестали ее по лицу. Подвернув лодыжку, Дейрдре вскрикнула, но продолжала бежать, не обращая внимания на боль. До дома Джони оставалось двадцать ярдов, и Дейрдре сделала спринтерский рывок по финишной прямой. Она преодолела первые три ступеньки одним прыжком и начала поспешно искать ключ в обступившей ее темноте.
«Этот тип даже не оставляет для меня свет на веранде».
Держа ключ в правой руке, Дейрдре поддерживала ее левой, чтобы она не дрожала. Тумблеры щелкнули, замок повернулся. Она взялась за круглую ручку и налегла на дверь. Дверь открылась на шесть дюймов, как позволяла цепочка.
– Вот дерьмо!
Она оглянулась, но ничего не увидела, кроме какой‑то тени.
– Джони, открой эту чертову дверь!
Дейрдре дергала дверь, надеясь, что звон цепочки разбудит его.
– Джони!
Она снова услышала шаги, и ее сердце замерло. Потом наступило облегчение. Шаги слышались изнутри дома.
– Джони, это я!
Дверь закрылась, внутри звякнула цепочка. Круглая ручка повернулась, и Дейрдре ворвалась в дом. Она торопилась увидеть Джони, увидеть кого угодно. Он протянул к Дейрдре руки, она бросилась к нему и оказалась в крепких объятиях, еще не понимая вполне, что происходит.
Обнимал ее не Джони.
К ее горлу прижался холодный нож.
– Чертова сука! – со злостью прошипел мужчина. – Тебе было сказано написать статью, а не публиковать ее.
Она завизжала, но этот визг прозвучал лишь в ее сознании. Острое лезвие ножа глубоко врезалось в горло Дейрдре и дошло до шейного позвонка, заставив ее замолчать навсегда.

47

В пятницу, в четыре часа дня, Джек и Татум опять были в суде по делам о наследстве.
С момента убийства Дейрдре Мидоуз прошло менее двух суток, и обстановка изменилась коренным образом. Точнее говоря, жизнь стала более насыщенной, ускорился ее ритм, и Джек не мог оставаться вне этой новой обстановки – уйти от шумихи в средствах массовой информации, от звонков адвокатов живых наследников, от вопросов следователей. Утром в День благодарения жилец соседнего дома заметил, как из‑под входной двери вытекает кровь. Копы обнаружили тело Дейрдре в прихожей, а ее любовника запертым в спальне, в стенном шкафу, целым и невредимым, но с завязанными глазами. Он ничего не видел и как свидетель был бесполезен. Детектив Ларсен обратился к Джеку и его клиенту с вопросами, поскольку запретительный судебный приказ уже заклеймил Татума как единственного головореза среди наследников. Смерть Мейсона Радски, сбитого машиной, исчезнувшей с места преступления, по‑прежнему оставалась загадкой. А то, что Дейрдре Мидоуз была убита в тот самый день, когда появилась ее статья, обличающая Татума как убийцу Салли Феннинг, отнюдь не помогало делу.
– Всем встать!
Судья Парсонс вошел в зал заседаний суда из своего кабинета. Все поднялись, и шарканье ног было несравненно заметнее, чем во время каких‑либо других слушаний. Пятнадцать рядов, предназначенных для публики, занимали в основном представители СМИ.
Это было первое судебное слушание с тех пор, как в самый разгар соревнования за обладание сорока шестью миллионами долларов помощника прокурора штата и честолюбивую журналистку постигла безвременная кончина, и местные акулы пера наконец обратили серьезное внимание на происходящее, хотя дело и не сопровождалось скандалом на сексуальной почве.
– Прошу садиться, – сказал судья.
Джек и Татум заняли свои места в стороне от других участников. Мигель Риос, Джерри Коллетти и их адвокаты расположились за столом, поблизости от скамьи отсутствующих присяжных. Вивиен Грассо, душеприказчица, разместилась за столом рядом с ними, при этом явно показывая, что с Джеком и Татумом ее ничто не связывает.
Алан Сирап так и не показался.
Судебный пристав назвал дело, предназначенное для слушания, «Касательно состояния Салли У. Феннинг», и судья приступил к исполнению своих обязанностей. Сначала казалось, что он потрясен. Возможно, он просто хотел убедиться, готовы ли телевизионные камеры. Они уже крутились, чтобы увековечить на пленке его речь.
– Добрый день, – произнес он таким голосом, словно присутствовал на похоронах. – Я пренебрег бы своими обязанностями, если бы не выразил чрезвычайной озабоченности той трагедией, которая сопутствует данному делу. Особенно сейчас, после Дня благодарения, я хотел бы от всего сердца передать мои соболезнования родным и близким Мейсона Радски и Дейрдре Мидоуз.
Я хотел бы также заверить всех в том, что вошел в этот зал без всякой предубежденности относительно того, кто несет ответственность за эти ужасные события. Я говорю это потому, что сегодня мы располагаем весьма серьезным заявлением мистера Коллетти, одного из потенциальных наследников. Пусть мистер Коллетти и все остальные усвоят, что суд не намерен полагаться на эмоции или жажду мести и принимать какие бы то ни было экстраординарные меры. Я буду настойчиво добиваться доказательств и, если таковые имеются, предоставлю средства судебной защиты. Всем понятно, что я сказал?
– Да, ваша честь, – ответили адвокаты. Татум наклонился к Джеку и прошептал:
– Мне это нравится.
Джек слегка кивнул, скрывая озабоченность. Сказанное навевало смутные воспоминания о речах, которые произносили судьи, когда он был прокурором штата. В них судья обрушивался на «возмутительную линию поведения» прокурора, «шокирующую суд», а потом отправлял подсудимых к праотцам, давно покинувшим этот мир.
– Мистер Коллетти, вам слово.
Адвокат Коллетти встал, но Джерри дал ему знак сесть и первым вышел вперед, показывая, что займется этим сам. Это явно изменило планы в последнюю минуту, и Джек точно понял, что происходит. Слишком ярким был свет софитов, чтобы Коллетти уступил это место другому адвокату.
Джерри приблизился к трибуне в центре зала и перед тем, как обратиться к судье и, соответственно, встать спиной к собравшимся, взглянул украдкой в сторону телекамер.
– Ваша честь, вы совершенно правы. Я действительно подал в суд весьма важное ходатайство. И у меня были на то весьма серьезные основания.
– Это буду решать я, – сухо возразил судья.
– Безусловно. Как известно суду, в штате Флорида есть «Закон об убийстве при отягчающих вину обстоятельствах». Согласно этому закону убийца лишается права на наследство своей жертвы.
– Этот закон мне известен. Я уже сказал во вступительном слове, что меня интересуют доказательства, которые вы предоставите для того, чтобы подтвердить необходимость применения указанного закона в данном случае.
– Татум Найт – наследник по завещанию Салли Феннинг. Я ходатайствую о том, чтобы лишить его права на наследство на основании названного закона.
– Какими уликами вы располагаете, Коллетти?
– Вы, конечно, читали статью во вчерашней газете. Из нее следует, что мистер Найт – наемный убийца, нанятый для убийства миссис Феннинг.
– Возражаю, – сказал Джек, вставая. – С каких это пор мы начали выдвигать обвинения, основанные на газетных репортажах?
– Возражение принято, – отозвался судья. – Газетные статьи приемлемы в некоторых обстоятельствах, но если это все, что у вас есть, мистер Коллетти, то я назвал бы ваше ходатайство преждевременным.
– Судья, в настоящий момент я не могу доказать, что Татум убил Салли Феннинг.
– Так зачем же тогда мы собрались здесь? – нахмурился судья.
– В связи с убийствами Мейсона Радски и Дейрдре Мидоуз мне казалось необходимым поставить этот вопрос перед судом уже сейчас, когда всем грозит большая опасность. – Джерри посмотрел в другой конец зала на клиента Джека. – Чтобы в том случае, если мистер Найт убьет меня, я успел до этого собрать доказательства.
– Возражение, – сказал Джек. – Это так называемое ходатайство не что иное, как элементарная игра на публику, не подкрепленная реальными доказательствами.
– Мистер Коллетти, у вас есть доказательства того, что лично вам что‑то угрожает?
– Да, есть. Именно поэтому я объединил свое ходатайство в рамках «Закона об убийце» с просьбой обвинить мистера Найта в неуважении к суду за нарушение запретительного судебного приказа. Суд уже принял постановление, запрещающее мистеру Найту приближаться менее чем на пятьсот ярдов к другим наследникам. Исключение составляют посещения заседаний суда и официальные встречи с душеприказчицей Салли Феннинг. Как сказано в письменном показании под присягой, приложенном к моему ходатайству, мистер Найт напал на меня еще один раз, когда я прогуливал собаку неподалеку от своего дома.
Судья надел очки и быстро взглянул на бумаги.
– Согласно вашему письменному показанию это случилось почти неделю назад. Почему вам понадобилось столько времени, чтобы представить это доказательство?
– Честно говоря, этот парень напугал меня до смерти. Но теперь, когда двое других наследников мертвы, я решил, что обязан поставить суд в известность об этом дополнительном свидетельстве.
Судья кивнул, словно выражая удовлетворение этим заявлением.
– Мистер Свайтек, все мы прочитали письменное показание мистера Коллетти. Что вы скажете?
Джек встал.
– Если позволите, я задам вопрос мистеру Коллетти по поводу фотографий, приложенных к его письменному показанию.
– Фотографии? – Судья перелистал бумаги в поисках фотографий.
– Я приложил несколько фотографий, – сообщил Джерри. – Они показывают тяжесть телесных повреждений, полученных мной в результате нападения мистера Найта во время нашей второй встречи. Как я указываю в моем письменном заявлении, во время этой второй встречи он был крайне возбужден, схватил меня за горло, бросил на землю и несколько раз ударил ногой.
– Все это дерьмо, – прошептал Татум.
Джек положил руку на плечо своему клиенту, стараясь успокоить его.
– Ваша честь, мне кажется, что я имею право допросить свидетеля по поводу аутентичности этих фотографий.
– Аутентичности? – возмутился Джерри. – Неужели вы хотите сказать...
– Приведите свидетеля к присяге, – сказал судья. Джерри покачал головой, давая понять, что все это лишь пустая трата времени, после чего занял место для дачи свидетельских показаний. Судебный пристав привел его к присяге. Джек приблизился к нему и спросил:
– Мистер Коллетти, кто сделал фотографии ваших кровоподтеков?
– Я сам. У меня есть камера с таймером. Нужно нажать одну кнопку, встать перед камерой, и она сделает снимок автоматически.
– Назовите точную дату, когда вы сделали эти снимки.
– Сразу же после моей второй встречи с мистером Найтом, описанной в моем показании.
– Для чего вам понадобились эти фотографии?
– Я не склонен хвастаться своим телом и в обычной ситуации не стал бы выставлять на всеобщее обозрение фотографии моего обнаженного тела от пояса и выше. – Джерри улыбнулся так, словно сделал сенсационное сообщение для вечерних новостей.
Судья повел глазами, и зал затих. Джерри откашлялся и добавил:
– Я приложил их к показанию для того, чтобы продемонстрировать суду жестокость избиений, которым еще раз подверг меня мистер Найт.
Джек вернулся к своему столу и взял там две другие подборки фотографий. Одну из них он передал судье со словами:
– Ваша честь, я получил несколько увеличенных копий с одной из фотографий мистера Коллетти. Прошу извинить меня за то, что не имел возможности представить суду эти увеличенные копии раньше. Но поскольку мы получили письменное показание только сегодня утром, у меня было лишь несколько минут на то, чтобы забрать эти копии из фотолаборатории.
– Извинение принято.
Джек повернулся к свидетелю и вручил ему первую фотографию из своей подборки.
– Мистер Коллетти, как вам кажется, правильно ли изображена здесь ваша левая рука в электронном увеличении фрагмента вашей оригинальной фотографии?
Джерри посмотрел на фотографию.
– Это, похоже, моя рука.
– А вот еще большее увеличение. – Джек подал ему другую фотографию. – Считаете ли вы правильным изображение нижней части вашей левой руки, скопированной с оригинальной фотографии?
– Я бы сказал – да.
– И последняя фотография. – Джек передал ее Джерри. – А как насчет этой? Это еще большее увеличение. Точно ли она изображает ваше левое запястье, скопированное с исходной фотографии?
– Да, это мое запястье.
– А это ваши часы «Ролекс»?
– Да.
– На них есть календарь, не так ли?
Джерри сделал паузу, почувствовав, куда клонит Джек.
– Посмотрите еще раз на фотографию. И будьте любезны, прочитайте показания календаря.
Джерри изменился в лице.
– Часы показывают «Ноя. Два».
– Это означает «второе ноября», не так ли?
Коллетти нервничал, ища выход из тупика, в который загнал его Джек.
Судья внимательно вгляделся в копию фотографии, потом сердито посмотрел на свидетеля:
– Мистер Коллетти, отвечайте же.
– Полагаю, именно это часы и показывают.
– А по моим подсчетам, второе ноября наступило примерно за две недели до вашей второй встречи с моим клиентом, верно?
Джерри молчал.
Джек подошел поближе к нему.
– Мистер Коллетти, эти фотографии были сделаны не после вашей второй встречи с мистером Найтом пятнадцатого ноября. Они были сделаны после того, как вас избили у пивной «Джон Мартин» рано утром второго ноября. Так ли это, сэр?
Зал хранил молчание. Все взгляды были обращены на свидетеля, а тот таращился на фотографию, словно надеясь на то, что дата на часах изменится. Наконец Джерри взглянул на судью и тоном проказливого школьника проговорил:
– Ух ты, просто не знаю, как это меня угораздило все так перепутать.
– По‑моему, я услышал достаточно, – сказал судья.
– Минуточку, судья. Коль скоро на этом слушании должны прозвучать все свидетельские показания, я прошу разрешения допросить мистера Найта.
Джеку очень не хотелось, чтобы Татум давал свидетельские показания. Если бы Джерри не переиграл с фотографиями, Джеку, возможно, удалось бы избежать этого. Но сейчас ситуация изменилась в его пользу.
– Судья, говорю вполне искренне: похоже, что имело место формально‑юридическое нарушение запретительного судебного приказа.
– Формально‑юридическое! – прокричал Джерри. – Он схватил меня за горло.
– Да, мистер Коллетти, – ответил судья. – Мы все видели ваши фотографии.
С мест для публики послышался легкий смешок.
– Мы согласны на штраф в пятьсот долларов до слушания дела в суде, вполне понимая то, что никаких других нарушений запретительного приказа суд не потерпит.
– Протестую, – заявил Джерри.
– Решение принято. – Судья потряс молоточком, как бы указывая на серьезность момента. – И подчеркиваю: «нулевая терпимость», мистер Свайтек. В следующий раз вашему клиенту не избежать тюрьмы.
– Ясно, – ответил Джек. Судья посмотрел на Джерри:
– Если угодно, вы можете подать ходатайство о лишении мистера Найта права на наследство по «Закону об убийце». Но позвольте мне пояснить мою мысль. Не требуйте слушания и не тратьте попусту время суда, если у вас нет доказательств.
– Да, ваша честь, – недовольно пробормотал Джерри. Судья посмотрел на собравшихся.
– Если нет никаких других дел, которые должен рассмотреть суд, мы...
Но тут поднялась Вивиен Грассо:
– Ваша честь, есть еще кое‑что.
Все головы повернулись в сторону душеприказчицы.
– Что вы имеете в виду? – спросил судья.
– Я очень много размышляла над этим последние несколько дней, – заговорила она со страдальческим выражением лица, – и прошу прощения за то, что поднимаю этот вопрос теперь. Но, наблюдая за тем, что сейчас произошло в зале суда, я пришла к окончательному решению.
– К окончательному решению чего? – спросил судья.
– Я хочу отказаться от исполнения обязанностей душеприказчицы Салли Феннинг.
Посетители оживились, словно почуяв, что их ожидает сенсация.
– Простите? – проговорил судья.
– Распределение состояния между наследниками – одна из наиболее важных обязанностей душеприказчицы. Я испытываю затруднение, распределяя что бы то ни было между наследниками, способными избивать и убивать друг друга ради получения денег.
– Позвольте мне заверить вас в том, что никто не будет распределять имущество или получать наследство, пока убийства Мейсона Радски и Дейрдре Мидоуз не будут расследованы.
– Благодарю вас, – ответила Вивиен, – но я уже приняла решение.
– Боюсь, этого недостаточно. По закону суд не может позволить вам отказаться от этих обязанностей, пока не будет назначен новый душеприказчик.
– Я позаботилась об этом, – сказала Вивиен. – Я говорила с несколькими людьми, которые могли бы заменить меня. Один из них вчера согласился взяться за это дело, если я откажусь от него.
– Кто это?
Вивиен повернулась к собравшимся:
– Этот человек находится в зале. Это Рене Феннинг. Сестра Салли.
Джек быстро повернул голову. В середине восьмого ряда, предназначенного для публики, поднялась женщина в синем официальном костюме, с умело нанесенной косметикой и превосходной, как на рекламных картинках в журнале, прической. В ту дождливую ночь в Африке Джек попрощался с женщиной, которая казалась совсем иной, хотя и не менее красивой.
– Мисс Феннинг? – удивился судья.
– Точнее, доктор Феннинг, доктор медицины.
– Доктор Феннинг, правильно ли пояснила суду ваши намерения мисс Грассо?
– Да, ваша честь.
– Выйдите вперед, пожалуйста. Передачу обязанностей следует оформить официально.
Когда Рене пошла вперед, в зале воцарилась тишина. Скрипели только ручки по листкам записных книжек. Репортеры сочиняли новые вступительные колонки для завтрашних сообщений в прессе. Джек тоже внимательно следил за каждым движением Рене. Он уже заметил, как она хороша даже под африканской грязью, смешанной с потом. И представлял себе, какова будет Рене в другом месте, в иных условиях. Но, даже обладая богатым воображением, Джек не мог представить себе подобной трансформации. Он не надеялся когда‑либо встретиться с ней и уж никак не предполагал, что увидит Рене так скоро. Пока было трудно предугадать, какие перемены принесет ее участие в управлении состоянием Салли. Но в ином, глубоко личном плане Джек внутренне улыбался и радовался приезду Рене в Майами.
– Черт побери, она еще более смазлива, чем ее сестра, – прошептал Татум.
Джек хотел было сказать ему, что у нее и ум под стать красоте, но воздержался, учитывая то, что у братьев Найт есть общий ген, заставляющий их утверждать вещи, всем очевидные.
Рене прошла через вертящиеся дверцы красного дерева и встала рядом с Вивиен на месте для свидетельских показаний. Судья одарил ее благосклонной улыбкой, после чего быстро задал несколько вопросов, касающихся ее биографии и отношений с сестрой. Все это Джек уже знал, но по какой‑то причине с интересом слушал все, что выходило из уст Рене.
Покончив с вопросами, судья посмотрел в зал и спросил:
– Есть ли у наследников возражения по поводу того, чтобы доктор Феннинг стала душеприказчицей своей сестры?
Тишина.
– Поскольку возражений не слышно, я прошу доктора Феннинг после заседания зайти в мой кабинет. Это связано с бумажной работой и необходимостью привести вас к присяге. Желаю удачи, молодая леди. Слушание прекращается. – Он стукнул молотком.
– Всем встать!
Все поднялись, и секунд десять в зале царила тишина. Но когда судья удалился в свой кабинет и закрыл за собой тяжелую деревянную дверь, люди сразу же заговорили, обмениваясь мнениями.
С другой стороны зала на Джека взглянул Коллетти, но как он, так и его адвокат явно спешили выйти на улицу и предстать перед журналистами. Они быстро собрали свои вещи и смешались с толпой, образовавшейся в центральном проходе между рядами стульев. За ними последовали Мигель Риос и его адвокат. Джек начал пробиваться к Вивиен Грассо, намереваясь сообщить ей, что они остаются друзьями, когда к нему подошла Рене и спросила:
– Вы удивлены?
– В этом деле меня уже ничто не удивляет.
– По‑моему, ваше появление в Африке подействовало на мое сознание. Пора выяснить, что же все‑таки случилось с моей сестрой.
– Думаю, что это правильное решение.
– А нам с вами следует в ближайшее время встретиться. – Рене посмотрела в сторону, а потом ему в глаза.
– Встретиться?
– Да, мне придется встречаться со всеми адвокатами.
– О, разумеется, – ответил Джек. – В любое время.
– Уверена, вы более заняты, чем я. Я поселюсь в отеле «Хайат», пока не подыщу себе квартиру. Позвоните мне и дайте знать, какое время вам удобно.
– Я позвоню.
Какой‑то репортер обратился к Рене через барьер. Несколько других представителей СМИ, страстно желающих получить интервью у новой душеприказчицы, единственной ныне здравствующей родственницы Салли, ожидали в проходе.
Рене взглянула на Джека:
– Кажется, сейчас я впервые почувствую всю прелесть ответа «Без комментариев».
– Если проявите сообразительность. Она подняла бровь, и Джек добавил:
– А они отнюдь не сообразительнее вас.
– Лучше воздержаться.
– Именно так мы, адвокаты, и поступаем.
– Рада видеть вас снова. – Рене слегка улыбнулась.
– И я рад вас видеть.
Она повернулась и пошла к выходу. Собрав свои вещи, Джек быстро посмотрел назад и увидел, что Рене тоже смотрит на него. Они незаметно улыбнулись друг другу, словно у них одновременно появилась одна и та же приводящая в смущение мысль: «Не могу поверить, что я посмотрела, но то, что ты тоже посмотрел, мне приятно». Рене исчезла в толпе, и Джек вдруг увидел стоящую у перегородки Келси.
Она прошла через дверцы, и они приблизились к судейскому месту, где могли разговаривать так, что никто, кроме умеющих читать по губам, их не слышал.
– Будь осторожен, – сказала Келси.
– По какой причине?
– Если ты и новая душеприказчица будете так строить друг другу глазки, это завтра же отметят утренние газеты.
– Ничего мы не строили... Неужели нам обязательно разговаривать об этом здесь?
– Это из‑за нее ты не хотел, чтобы я сидела рядом с тобой у стола адвокатов на этом слушании?
Джек чувствовал, что его в чем‑то обвиняют, и это ему не нравилось.
– Это Татум не хотел, чтобы ты была здесь. Поскольку ты открыла тайну, известную адвокату и его клиентке Дейрдре Мидоуз, он тебе больше не доверяет. Я сожалею об этом.
– А как насчет тебя?
– Келси, это не место.
– Это обычный вопрос. А ты мне доверяешь?
Джек помолчал, словно вопрос был слишком сложным, чтобы ответить на него в подобной обстановке.
– Да, я доверяю тебе.
– Больше, чем Рене? – спросила она, прищурившись.
– Я едва знаком с Рене.
– Так я этому и поверила.
Джек заговорил мягче, хотя не боялся, что их кто‑нибудь услышит, но дело принимало неприятный оборот.
– Келси, перед моим отъездом в Африку мне казалось, будто мы договорились о том, что в интересах Нейта нам не следует заходить далеко в наших с тобой отношениях. Поэтому мне трудно ответить тебе.
– Будь честен со мной. Что я должна чувствовать, видя, как ты строишь глазки другой женщине, когда ты всего сорок восемь часов назад заверял меня, что у нас все будет хорошо?
– Я имел в виду, что у нас все будет хорошо в профессиональном плане.
– В профессиональном? То, как ты смотрел на меня, было не более профессиональным, чем взгляды, которые ты только что бросал на Рене.
– Я не бросал... – Джек отрицал это, но его слова звучали не слишком убедительно. Увидев, как расстроена Келси, Джек понял: она предпочла бы, чтобы он отрицал все. Только это смягчило бы ее сердечную боль.
– Послушай, – сказал Джек. – Не знаю, что ты заметила, но я, честное слово, не понимаю, какие назревают события.
– Тогда ты слеп. – Келси покачала головой.
– Что?
– Эта женщина жила в африканской пустыне, располагающей к фригидности, почти три года. Борись со своими инстинктами, Джек.
Келси ушла. Джек наблюдал за ней, не зная, что думать, и не желая больше об этом думать. Но заставить себя перестать думать он не мог, и это вызывало у него чувство вины.
Ибо сейчас он не думал ни о ком, кроме Рене.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

48

В баре «Спаркис» был в самом разгаре «Веселый час», но Джеку было невесело. Он сидел на табурете у стойки с тех пор, как покинул зал заседаний суда, печально размышлял и изливал душу Тео, который обслуживал клиентов, но в основном присматривал за кассовым аппаратом, чтобы новый бармен не обворовывал его. «Спаркис» привлекал «крутую» публику. Это было место постоянных сборищ рабочих, мужчин и женщин, а не типичное «удобное для секретарей» заведение для выпивки на скорую руку, поблизости от авеню Брикелл или площади Альгамбра‑Секл, где главным образом тусуются мелкие служащие. Здесь не торговали первосортной водкой или шотландским виски «Ригал», а единственным импортным пивом было «Эль Президенте», доминиканская «сервеса», которую Тео продавал по вторникам по цене ниже себестоимости, сборщикам помидоров с ближайшей фермы, потому что наверняка никто, кроме него, не давал им шанса повеселиться. Впрочем, в основе своей на простом человеческом уровне «Веселый час» в «Спаркис» был заурядным явлением. Плохое освещение, громкая музыка, изобилие спиртного. В туалетах – торговля ребристыми, «в гармошку», презервативами и щиплющими язык ментоловыми таблетками от дурного запаха изо рта. Мужчины, высматривающие женщин, женщины, высматривающие мужчин, люди, которые слишком громко говорят и смеются, одна и та же обстановка в конце каждой недели, разрешение возникающих споров, замечания по поводу каждого неверного шага в коротком танце между двумя бутылками пива.
– Позвони ей, – сказал Тео, стараясь перекричать звон ударяющихся друг о друга бутылок и пустую болтовню за стойкой.
– Кому позвонить? – спросил Джек.
Тео отправил официантку с очередным подносом коктейлей «два на одного». Еще два заказа дожидались своего выполнения, но он отложил листочки с заказами в сторону и нагнулся под стойку, что предвещало лишь неприятности. Это была его собственная «заначка». В этот момент Джек заметил, что его приятель надел сегодня свою противную тенниску с надписью: «Я не так Думать, как ты Напился».
– Господи, только не это! – взмолился Джек.
Тео, бросив на него зловещий взгляд, поставил на стойку два стакана и особую бутылку «Эррадура аньехо».
– Возьми трубку и позвони Рене. Иначе будем пить.
– Как будем пить? С закуской или без?
Тео отодвинул в сторону солонку с дырочками и небольшую миску с дольками лимона.
– Без.
– Ты жестокий человек.
– И мы не перестанем пить, пока один из нас не свалится на пол. Давай смотреть в глаза правде, Жако. Мы оба знаем, что таращиться в потолок буду не я.
– С чего ты взял, что мне хочется позвонить ей?
– С того, что ты уже полчаса, не умолкая, только о ней и говоришь. Так что либо звони Рене сейчас, либо завтра будешь весь день прикладывать лед к голове.
– От «эррадуры» у меня никогда не бывает похмелья.
– Забудь про текилу. Я так врежу тебе по голове, что ты выйдешь в другую комнату, чтобы услышать звон в собственных ушах. Поэтому не спрашивай меня в очередной трахнутый раз, думаю ли я, что ты должен позвонить ей. Звони!
Тео подвинул телефон по стойке, но Джек все еще пребывал в нерешительности. Строго говоря, с точки зрения стратегии ему следовало наброситься на нее немедленно. Джеку и его клиенту совсем не хотелось, чтобы Рене услышала о Татуме от Джерри Коллетти или от Ларсена, детектива по делам об убийствах, до того как Джек поговорит с ней. Но что‑то беспокоило и удерживало его. Он посмотрел на Тео:
– Не стану утверждать, что Рене флиртовала, но это очень походило на флирт.
– Ты пытаешься заставить меня ревновать? – Тео поморщился и послал Джеку нарочито подчеркнутый воздушный поцелуй.
Джек не обратил на это внимания.
– С какой стати ей хорошо ко мне относиться, не говоря уже о том, чтобы флиртовать? Если верить вчерашней газете, Салли Феннинг, родная сестра Рене, наняла моего клиента, чтобы он пустил ей пулю в лоб.
– Ты, Жако, только что сказал магические слова: «Если верить вчерашней газете». Рене, конечно же, не верит ей. А это дает тебе хороший предлог соединиться с ней по телефону, а потом и в физическом смысле.
– Тео! – простонал Джек.
– Обрати на нее внимание; я хотел сказать «обрати на нее внимание».
– Да, конечно.
– Звони. – Тео передал ему трубку.
Джек набрал номер гостиницы, найдя его в телефонном справочнике. Тео стоял над ним и молча наблюдал, словно хотел убедиться в том, что он действительно набирает номер. Барышня на гостиничном коммутаторе соединила его с номером Рене, и та ответила после третьего сигнала вызова.
– Рене, привет, это Джек, – начал он, потом подумал и по‑идиотски добавил: – Свайтек, – отчего у Тео начали вращаться глаза. – Я не задержу вас, мне просто хотелось продолжить разговор, который мы начали несколько раньше. Ну, вы знаете, о том, чтобы договориться о деловой встрече.
– О деловой встрече? – Тео скривил лицо.
Джек отмахнулся от него и ожидал ответа. Молчание показалось более продолжительным, чем было на самом деле, но у Джека создалось впечатление, что Рене что‑то обдумывает.
– Можете подобрать меня через полчаса? – спросила она наконец.
– Сегодня вечером?
– Ну, если сегодняшний вечер не подходит...
– Нет‑нет, сегодняшний вечер вполне подходит.
– Уверены? Я собиралась взять такси, но раз уж вы позвонили, я подумала, что, наверное, лучше поехать не одной.
– Забудьте о такси, я подвезу вас. Куда вы собираетесь ехать?
– В старый дом Салли.
– Особняк на Венецианских островах?
– Нет. – Рене снова помолчала и добавила: – В ее по‑настоящему старый дом. Тот, где убили Кэтрин.
Джек крепко сжал трубку, но ничего не ответил.
– Вам не обязательно ехать, если не хотите, – продолжала Рене.
Музыка, смех, бесконечный шум бара – все внезапно сосредоточилось в затылочной части его мозга и превратилось там в надоедливое жужжание.
– Я хочу и подберу вас через двадцать минут.

49

Они попали в хвост «пикового» потока машин, идущих из города, и достигли Девяносто пятой улицы около семи вечера, когда солнце уже давно село.
Деловой район майамского побережья появился с обеих сторон небольшого ответвления, которое соединяло 95‑ю межштатную дорогу с 1‑й федеральной автострадой. Большая часть поселка производила впечатление маленького провинциального городка – тихие улицы жилых домов, аптека на углу рядом с местным заведением общественного питания, белая церковь без колокольни, видневшаяся сквозь густые кроны пальм и дубов. Этот поселок переживал переходный этап: в основном его освоили молодые семьи, поселившиеся в кварталах, которые располагались подальше от межштатной дороги. Но дом Салли не был построен в шестидесятых годах, он стоял на своем месте, как в западне, всего в двух кварталах от 95‑й межштатной. Этот дом сельского типа все еще красовался своими старыми жалюзи на окнах, алюминиевыми навесами и верандой у главного входа, которая словно зазывала: «Этот дом сдается внаем». Джеку даже показалось, что на полянке перед домом он вот‑вот увидит пластикового розового фламинго.
Своего «мустанга» он запарковал на подъездной дорожке. На ступеньках, ведущих в дом, которые освещал фонарь, расположенный на веранде, их ожидал мужчина с огромным, похожим на кувшин животом, в синих джинсах и нижней рубашке с глубоким вырезом на груди.
– А это кто такой? – спросил Джек, глядя через ветровое стекло.
– Управляющий недвижимостью, – ответила Рене. – Поддерживайте меня в том, что я буду делать.
– В том, что вы будете делать?
– Я не сказала ему, что здесь когда‑то жила моя сестра, а спросила, нельзя ли посмотреть хозяйство. Объяснила ему, что мне срочно нужно жилье, поэтому я дам ему на десять процентов больше нынешней цены, если место мне понравится. Вот почему он согласился встретиться со мной вечером в пятницу.
– Здесь кто‑нибудь сейчас живет?
– Какой‑то одинокий старик. Со времени убийства дом либо сдается внаем помесячно, либо вообще пустует.
– Мне кажется, что после такой истории здесь согласится жить только тот, кто полностью на мели.
– Да, – согласилась Рене и тихо добавила: – Даже набольшей мели, чем когда‑то была Салли.
Они прошли по пешеходной дорожке, и управляющий имуществом приветствовал их у ступеней.
– Вы, надо думать, Джимми? – спросила Рене.
– Собственной персоной, – ответил мужчина. Изо рта у него торчала зубочистка, а большие пальцы рук были засунуты в петельки для брючного ремня.
– Меня зовут Рене, а это Джек, – сказала она, и все обменялись рукопожатиями. – Мы приехали посмотреть дом.
– Вы все знаете об убийстве тут маленькой девочки, так?
– Да, знаем.
– Я хочу, чтоб все было начистоту. Потому что люди приходят сюда все время, понятно? Смотрят тут все вокруг, место им нравится, потом они узнают об этой девчонке и сразу меняют свое мнение. Пустая трата моего времени.
– Нас это не пугает.
– Heт детей, да?
– Нет, – ответила Рене. – Детей нет.
Мужчина вынул из кармана большую связку ключей, нашел нужный и открыл замок. Распахнув дверь, он сразу же сделал шаг назад. В нос Джеку ударил едкий застоявшийся запах кошачьего помета, приводящий на память пропитанный аммиаком ковер.
– Кошки, – пояснил Джимми. – У чудилы, который сейчас здесь живет, их целых одиннадцать штук.
– Одиннадцать? – удивился Джек.
– Да, терпеть не могу этих вонючих тварей. Идите вперед, смотрите. Я подожду вас тут.
Рене вошла первой и включила свет. За ней последовал Джек. Джимми остался на улице. Дверь захлопнулась, как только они вошли. Джимми явно не хотел выпускать вонь наружу.
В маленькой гостиной пол был покрыт потертым зеленым ковром, а горбатый диван – белой простыней сомнительной свежести. Джек насчитал пять спящих на ней кошек. Два кресла, оттоманка и даже кофейный столик были также покрыты старыми простынями, на которых Джек обнаружил еще трех кошек.
– Ух ты, ну и вонища же здесь!
Рене взглянула на него:
– Попробуйте пожить в Африке в течение трех лет, братишка.
Джек сделал шаг вперед и вздрогнул, наступив на запищавшую под его ногой кошачью игрушку. Он нервно засмеялся, но Рене не обратила на это внимания. Она внезапно перестала реагировать на звуки, запахи, предметы – на все, кроме прошлого, встретиться с которым пришла сюда. Джек тоже почувствовал, что настроение у него изменилось. Ни шуточек, ни игривых улыбок, ни нарочитых способов снять напряжение от пришедших на память трагических событий, от того кошмарного преступления, которое случилось здесь, в этом доме, привело к гибели ребенка и коренным образом изменило жизнь молодой матери.
– Ей было двадцать четыре года, когда это произошло. – Голос Рене дрогнул.
Джек стоял, ощущая, как кровь пульсирует в его висках. Двадцать четыре. Могли он вспомнить, как чувствует себя человек, когда ему всего двадцать четыре года? Мог ли вообще представить себе такую молодую женщину с четырехлетней дочерью, совершенно разорившуюся, работающую по ночам в заведении «Хуттер», и ее мужа, который работает в двух местах, чтобы держать семью хоть отчасти на плаву? Разве это та жизнь принцессы, о которой Салли мечтала в детстве? Та самая жизнь, когда ей шесть раз в неделю приходилось возвращаться домой пропахшей сигаретным дымом и пивом. Когда она была вынуждена чрезмерно подчеркивать гримом красоту своего лица, надевать плотно облегающую тело кофточку, чтобы под ней были видны торчащие соски, и носить нейлоновые шорты, напоминающие узкие бикини. И все это только потому, что если бы она одевалась как обыкновенная женщина, то потеряла бы несколько долларов чаевых. А был ли во взрослой жизни Салли счастливый период? Понимала ли Салли, что ее никудышная жизнь не так уж плоха и могла бы быть значительно хуже, поскольку настоящий кошмар был еще только впереди?
– Кажется, идти дальше одна я не смогу, – призналась Рене.
Джек, не отдавая себе отчета в том, что делает, взял ее за руку, и они вместе двинулись по темному коридору. Шли они медленно, и под их ногами скрипели половицы террасы – скрип, скрип, скрип, – словно они отсчитывали время в обратном направлении, время их ухода в чудовищный мрак прошлого. Джек не тянул Рене вперед. Наконец Рене остановилась у открытой двери в ванную комнату.
Джек был рядом и включил свет, что позволило осмотреть внутреннюю часть помещения. На крышке унитаза сидела кошка, словно ожидая возможности напиться, потом она убежала. На раковине была широкая полоса ржавчины, а белую часть керамики покрывала плесень. Зеркало на шкафчике для лекарств прорезала глубокая трещина. Прямо напротив ванной комнаты была дверь, вероятно, ведущая во внутренний дворик.
– Вот откуда он проник в дом, – сказала Рене.
– Через окна с жалюзи? Она кивнула.
– Он просунул руку сквозь жалюзи и открыл замок, повернув круглую ручку.
Джек посмотрел на замок, представил себе, как поворачивается ручка, и подумал о том, что делали Салли и маленькая Кэтрин, когда появился незнакомец. Интересно, о чем думал этот монстр, когда закрыл за собой дверь, вошел в дом и направился к спальне? Дрожал ли он или, возбужденный сексуально, ничего не боялся? А может быть, он по‑настоящему трусил, той болезненной трусостью социально опасного человека, которая не шла ни в какое сравнение с бесконечными часами его извращенных фантазий, боязнью того, что все его планы и надежды окажутся несбыточными? Ведь его не удовлетворит ни власть над девочкой, ни над ее матерью, вызывающей у него вожделение, ни то, что он может делать с ними все, что захочет.
Рене прошла мимо раковины и остановилась в немом изумлении.
Джек сразу же понял почему. Ванна. Ее не было. Ее убрали и заменили душем с поддоном, но отпечаток от ванны зиял огромным шрамом, жестоким напоминанием о разыгравшейся здесь трагедии. Джек видел многие места преступлений и их фотографии, но привыкнуть к этому зрелищу так и не сумел. При осмотре такого места до сознания доходило, что преступление действительно произошло, что ничего нельзя изменить, что комок будет сдавливать твое горло до тех пор, пока ты не почувствуешь боль, не услышишь крики, не представишь себе в полном объеме ужас, охвативший жертву. Именно здесь преступник склонился над ванной, наполнил ее водой и смыл кровь Салли со своего ножа. Именно здесь он застирал окровавленную блузку Салли, опуская ее в воду и выжимая, пока вода не стала розовой. Потом он принес дочь Салли, еще живую, связанную по рукам и ногам, и опустил в ванну, испытывая наслаждение от того, что в глазах ее застыл ужас. Потом он медленно перевернул Кэтрин лицом вниз и смотрел, смотрел с удовольствием. Джек знал, что он смотрел, потому что провел четыре года, защищая подобных монстров, приговоренных к смертной казни. Он видел, как тусклый свет загорался в их глазах, когда они вспоминали о своих «победах», Эти чудовища не видели никакого смысла в убийстве, если не могли наблюдать последний момент расставания с жизнью. Этот сукин сын смотрел, как содрогается тело девочки, как поднимается и опускается ее голова, как поднимаются и опускаются ее связанные ноги – страшное подобие движений Русалочки. Он удовлетворил свое любопытство лишь тогда, когда своими собственными глазами увидел, сколько нужно окровавленной воды, чтобы заполнить ею ее маленькие легкие.
– Мы можем уйти, – предложил Джек.
– Нет, я хочу посмотреть спальню.
Они вышли из ванной комнаты и направились дальше по коридору. Дверь спальни была приоткрыта примерно на фут, как раз настолько, чтобы кошки могли беспрепятственно входить и выходить. Рене открыла дверь полностью и включила свет. В люстре на потолке было четыре лампы, но горела только одна, отчего в полутемной комнате появилось множество теней – теней кошачьих, теней от десятков кошек. Кошек на кровати, на трюмо, на полу, в корзинах для грязного белья, разбросанных по полу. И Джек почувствовал, как его глаза наполняются слезами.
– Похоже, его одиннадцать кошек принесли большой приплод, – заметил он.
– Я хочу осмотреть стенной шкаф.
Из того, что он читал о преступлении, Джек знал, что убийца прятался в стенном шкафу. Рене обошла спящий рыжий комочек, и Джек последовал за ней в конец спальни. Рене остановилась перед закрытой дверцей.
– Открыть ее? – спросил Джек. Безмолвно посмотрев на дверцу, Рене кивнула.
Джек предложил открыть дверцу без колебаний, но, когда потянулся к ручке, что‑то в нем затрепетало. С момента преступления прошло пять лет, с тех пор в доме жили десятки разных людей, и умом он понимал: бояться того, что могло быть по другую сторону дверцы, не следовало. Но что‑то внутри его противилось этому.
– Пожалуйста, – попросила Рене, – откройте.
Металлическая ручка дверцы была холодна, так же холодна, как кровь, которая текла по жилам убийцы. Он повернул ручку. Запор щелкнул. Открыв дверцу, Джек неожиданно увидел черное пятно, отчего сердце у него ушло в пятки. Поверх ботинок Джека промчалась кошка.
Они с Рене переглянулись, стараясь успокоить разыгравшиеся нервы. Джек раскрыл дверцы полностью и заглянул внутрь.
– Вы говорите, что он вошел через окно в ванной комнате, да?
– Так мне рассказывала Салли. Согласно полицейскому докладу, были признаки проникновения через дверь ванной комнаты.
– Значит, он проник в ванную комнату, прошел через холл к спальне Кэтрин и спрятался в стенном шкафу?
– Такова версия.
Джек показал на дверцу в потолке внутри стенного шкафа.
– А куда, по‑вашему, ведет эта дверца?
– На чердак? – неуверенно ответила Рене, взглянув наверх.
К стене шкафа были прикреплены полки, которые можно было использовать как лестницу. Джек поднялся на третью полку, толкнул клееную фанеру и открыл дверцу в потолке.
– Да, это чердак. Интересно, не пробрался ли он сюда этим путем?
– Думаю, это возможно. Салли, по‑моему, не знала всех версий, которые отрабатывала полиция. Прокурор проявлял особую скрытность в том, что касалось расследования, которое он вел.
– Расскажите мне об этом. Несколько недель назад я сам слегка повздорил с ним. Они считают, что, поскольку следствие еще не закончено, предавать его результаты широкой огласке не стоит.
– Вы не хотели бы заглянуть?
– На чердак?
– У полиции было пять лет на расследование этого преступления. Почему бы и нам не посмотреть?
– О'кей, конечно. Почему бы нет? – Джек пожал плечами.
Он поднялся по полочкам, откинул потолочную дверцу в сторону и просунул голову на чердак. Воздух на чердаке был тяжелый, и Джек почти сразу вспотел, поскольку температура там оказалась градусов на десять выше, чем в доме. Присмотревшись, Джек увидел голую электрическую лампочку на проводе. Он потянул за шнур, и чердак осветился.
– Есть свет, – сообщил Джек.
– Хорошо, – ответила Рене.
Джек поднялся по оставшимся ступенькам и подтянулся на руках. На чердаке не было пола – только открытые балки да изоляция. Поэтому ему пришлось распределить свой вес между тремя балками. Слабого освещения было достаточно для того, чтобы осмотреть весь чердак. Он был такой же длины, как и дом, и шел от одного конца крыши до другого. Джек очутился в том месте, где высота чердака была наибольшей, то есть в самом центре. До крыши было около трех футов. Окон он не видел.
– Вряд ли он мог попасть в дом отсюда, – сказал Джек. – Никакого доступа извне сюда нет.
– А доступа из другой комнаты нет?
Джек со страхом ожидал, что Рене спросит об этом.
– Я посмотрю. – Он пополз, как краб, по балкам, опасаясь проткнуть потолок рукой или ногой. Чем дальше Джек уползал от дверцы в потолке, тем жарче становилось. Он не чувствовал, как от пота к его спине прилипает рубашка. Потянув ногу по открытой изоляции, Джек поднял целое облако волокнистой гнили и закашлялся. Другой дверцы в потолке не было.
– Думаю, стенной шкаф – единственное место, через которое можно попасть на чердак! – крикнул он.
– Пожалуй, проверю стенной шкаф в другой спальне! – прокричала в ответ Рене.
Джек оценил обстановку, в которой оказался. Голова упиралась в крышу, тело распростерлось на балках, словно он тренировался, готовясь к соревнованиям по катанию тачек на какой‑нибудь деревенской ярмарке. «Теперь ей еще и это пришло в голову», – подумал он, а вслух сказал:
– Хорошая мысль.
Джек слышал шаги Рене, когда она проходила по коридору, соединявшему спальни. Он слышал также, как она открыла дверь, по‑видимому, хозяйской спальни, а потом еще одну – вероятно, стенного шкафа.
– Ничего нет, – донеслось до Джека. Перегорела лампочка, и чердак погрузился в темноту.
– Вот дерьмо! – пробормотал Джек. Он оставался в прежнем положении, надеясь, что лампочка снова загорится. Слабый свет шел от открытой потолочной дверцы в стенном шкафу, так что темнота была не абсолютной. Джек знал, что балки расположены на стандартном расстоянии друг от друга, составлявшем шестнадцать дюймов, так что он мог найти путь обратно без дополнительного освещения. Джек ждал, когда глаза адаптируются к темноте. И тут он заметил нечто.
В другом конце чердака, над хозяйской спальней, снизу проникал луч света. «Что за черт?»
– Рене, где вы?
– В хозяйской спальне.
– Видите отверстие в потолке?
– Нет.
Свет по‑прежнему проникал из хозяйской спальни, напоминая луч лазера. Раньше Джек не замечал его, но это потому, что чердак был освещен. Когда же свет на чердаке погас, а в хозяйской спальне горел, этот луч был хорошо виден. Джек пополз в направлении этого «маяка», пока не приблизился к нему на расстояние вытянутой руки.
Глядя на луч света, он заметил, что изоляция возле одной из балок вырезана. Размер отверстия был не больше десятицентовой монеты, но изоляция, отвернутая в сторону, позволяла заключить, что кто‑то это отверстие проделал здесь специально. Джек припал к отверстию и посмотрел в него.
– Рене, вы уверены, что не видите отверстия? Последовала короткая пауза, словно она искала отверстие.
– Нет, – ответила Рене. – Всего лишь потолочный вентилятор.
«Потолочный вентилятор». Джек отвернул еще немного изоляцию и обнаружил электрический ящик и скобу для подвески вентилятора. Рядом со скобой для вентилятора он обнаружил еще одну скобу. Она присоединялась только к балке, но не к вентилятору и казалась совершенно бесполезной. Джек посмотрел внимательнее, и проникающий свет позволил ему прочитать имя производителя на одной из сторон скобы – Велбон.
Возможно, это имя ничего не сказало бы ему, если бы его бывшая жена не была фотографом. Велбон был одним из наиболее известных производителей треног и монтажных скоб для видеокамер. Только тут до Джека дошло, что он обнаружил.
Он еще раз посмотрел сквозь отверстие, которое снизу, из спальни, выглядело как отдушина при потолочном вентиляторе, и очень хорошо разглядел кровать.
Пять лет назад она была кроватью Салли. Он видел бы, как Салли ложится спать. Как она спит. Как она делает в кровати все, что ей заблагорассудится.
– Рене! – громко крикнул Джек, чтобы она услышала его в комнате, находящейся под ним.
– Да?
– Сомнения нет, за вашей сестрой тайно наблюдали.

50

В шесть утра в понедельник Джерри Коллетти находился на кухне, уже одетый и собиравшийся на работу. Он посмотрел на свое отражение в застекленном шкафчике и, как всегда, остался доволен тем, что увидел. Многие юристы одевались как попало, но не Джерри. Его костюм был от Армани. Ботинки – от Феррагамо. Шелковый галстук и носки – а по носкам всегда можно судить о достатке их хозяина – от Гермеса. Сорочка была сшита на заказ в Гонконге, как, впрочем, и все остальные сорочки, ибо в мире нет такого костюмера, который шил бы сорочки на уродца с объемом шеи в девятнадцать дюймов и длиной рукава в тридцать. Джерри не участвовал в схватках с тех пор, как перестал заниматься реслингом в команде своего колледжа, кроме тех случаев, когда кто‑то из его клиентов вступал в конфликт с женой и просил у него срочной помощи. Так что человека из Джерри делала одежда – одежда и хороший портной.
– Гэбби, закажи еще «Гавайского Золотого», – проговорил он в диктофон, ибо постоянно вел звукозапись всех своих распоряжений секретарше, которые та должна была неукоснительно выполнять. Но тут Джерри вдруг понял что распоряжение заказать «Гавайское Золотое» может означать для Гэбби все, что угодно – от коробки ананасов до призового кубка. – Речь идет о «Гавайском Золотом кофе», – уточнил он, положив диктофон во внутренний карман.
Джерри налил себе чашечку «на дорожку», сунул под мышку «Уолл‑стрит джорнал» и направился к двери, которая вела из кухни в гараж.
Конец недели прошел спокойно, именно так, как этого хотелось Джерри. Он все еще болезненно переживал то неловкое положение, в которое его поставил Свайтек во время судебного слушания во второй половине дня в пятницу. Допустить такую глупую ошибку с фотографиями и датой на часах было совсем не в духе Джерри. Совершенная оплошность напомнила ему о том, что он не проявил необходимого терпения. Интеллект и терпение – вот что нужно для победы в этом соревновании, а именно этим не обладают ни Татум Найт, ни Мигель Риос. Поэтому они потерпят поражение. Теперь только эти люди стояли между Джерри и сорока шестью миллионами долларов. Точнее – они и Алан Сирап.
«Кто бы он ни был».
Джерри вошел в гараж и нажал кнопку на стене, которая включала свет и открывала ворота гаража. Его темно‑зеленый «БМВ» поблескивал в свете лампы дневного света. Он был помыт, отполирован и готов тронуться в путь. Пока гаражные ворота бесшумно поднимались вверх, Джерри стоял и восхищался им. Он всегда был «автомобильным парнем». Его отец был «автомобильным парнем» в замасленной спецовке, с грязью под ногтями, с минимальной зарплатой и никогда не имел никаких машин, кроме подержанных. У отца Джерри вообще не было ничего нового. У них никогда не было ничего нового. Мать покинула их, когда Джерри исполнилось десять лет, потом вернулась, чтобы забрать сына, подала на развод, начисто обобрала своего старика, дождалась завершения бракоразводного процесса и вышла замуж за своего адвоката по делам о разводах. За ловкого адвоката по делам о разводах. Выйдя замуж за этого сукина сына, она отправила Джерри к совершенно разоренному отцу, у которого в кармане была лишь вошь на аркане.
В общем, гол как сокол.
Когда Джерри нажал на кнопку пульта, система дистанционного управления чирикнула и блокировка дверных замков отключилась. Джерри сел за руль и захлопнул дверцу. Устроился он удобно – кофейная чашка в специальном держателе, на сиденье рядом, развернутая газета для чтения во время стояния в пробках, мелкие монеты в «бардачке» для оплаты дорожных сборов. Джерри еще раз полюбовался собой в зеркале заднего вида и повернул ключ.
Тишина.
Он повернул его снова, но послышался лишь щелчок. Снова тишина – тишина полная, еще более полная, чем работа восьми превосходно отрегулированных цилиндров.
Сначала Джерри заподозрил, что это аккумулятор, но потом задумался. Ведь электронная система блокировки запоров сработала, когда он нажал кнопку пульта дистанционного управления, да и лампочка на потолке загорелась, когда он открыл дверцу. Работали и часы. Наверное, неисправен стартер.
А может быть, кто‑то сделал его неисправным?
Другой испугался бы, но Джерри лишь улыбнулся. Он гордился своим бесстрашием. Многие бывшие мужья в силу специфики его работы угрожали ему, а иные даже пытались свои угрозы осуществить. Нельзя заниматься такой работой, не имея яиц величиной с глобус, а у Джерри они, ко всему прочему, были отлиты из бронзы.
Кто‑то копался в его машине, как вам это нравится? Это послужит еще одним доказательством угроз, которого ему не хватало для того, чтобы лишить Татума Найта права на наследство по закону об убийцах. Этот идиот совершенно не способен контролировать себя, и Джерри тотчас же решил, что Татум Найт в ответ на его ловкие маневры в зале суда сорвал провода с распределителя зажигания. Свайтеку, возможно, и удалось набрать несколько очков за технику исполнения на слушании в пятницу, но Джерри держал про запас долговременную стратегию успеха. И если Найт будет продолжать делать глупости, подобные этой, Джерри добьется успеха раньше, чем предполагал.
Он потянул за рукоятку, освобождающую защелку капота, выбрался из машины и пошел к капоту посмотреть, в чем дело. Если это то, что заподозрил Джерри, он, безусловно, подаст заявление в полицию. Но и выть, как волк, ему тоже не хотелось. Джерри хотелось, чтобы у его стартера были оборваны все провода. Тогда появилась бы возможность сделать еще несколько фотографий.
Капот поднялся дюйма на четыре и остановился на предохранительном крючке. Джерри сунул руку внутрь в поисках крючка, который позволял полностью отключить запор. Он не помнил, когда в последний раз заглядывал под капот, поэтому запамятовал, где находится этот крючок. Джерри сунул под капот обе руки и попытался нащупать крючок, когда на него вдруг обрушилось что‑то черное, набросилось, как человек‑паук, с верхней части раскрывшейся двери гаража, закрепленной на потолке. Это было нечто огромное, принявшее форму человека, который камнем упал на капот и своим весом придавил его, прищемив пальцы Джерри. Тот почувствовал, как ему на живот брызнула кровь, услышал отвратительный хруст костей, которые какую‑то долю секунды назад были костями его драгоценных рук.
На шее Джерри плотно затянулся шнур. Нападавший потянулся к двери гаража и закрыл ее, приглушив визгливые крики своей жертвы. Голова Джерри откинулась назад, и тогда он увидел то, чего не видел раньше, – дыру, закрытую до этого поднятой над его головой дверью гаража, проход, которого не было, когда он вошел в гараж, а дверь гаража была опущена.
Джерри стоял лицом к лицу с напавшим на него человеком, не имея возможности ни убежать, ни поднять свои изуродованные руки, чтобы защититься, поскольку они были придавлены капотом, закрывшимся, как капкан. Боль была такой сильной, что Джерри забился в судорогах. Он попытался закричать, но шнур, сжимавший шею, натянулся еще сильнее. У Джерри помутилось сознание, но он все же увидел, что напавший смотрит ему в глаза, а его лицо закрывает маска лыжника.
Давление шнура на шею ослабло. Джерри снова обрел возможность дышать и слышать. Мужчина что‑то говорил.
– Бедный Джерри Коллетти, – говорил он, как бы насмехаясь над ним. – Упрямо пытался выторговать себе право на наследство.
– А? – выдохнул Джерри, но раздался только хрип.
– Если бы он только знал, что все сделки давно совершены.
– Что та... – начал было Джерри, но шнур на шее затянулся крепче и он снова начал задыхаться. Его колени подкосились, и Джерри упал бы на пол, если бы человек не удерживал его в подвешенном состоянии с помощью шнура на шее. Чувствуя, что умирает, Джерри услышал, как человек сказал:
– До встречи в аду, Джерри. Говорят, там есть огромная золотая жила.

51

Рик Ларсен, детектив по делам об убийствах, прибыл в дом Джерри Коллетти во второй половине дня. Стоял теплый осенний день, но с заходом солнца температура резко упала. Обычно Ларсен носил белые рубашки с короткими рукавами и свободно свисающим галстуком, но сегодня вечером он сдал свои позиции и надел ветровку. Это было как раз то, что нужно. Его старые приятели в Буффало уже с трудом пробивались сквозь снежные заносы Дня благодарения высотой в восемнадцать дюймов.
В конце подъездной дорожки стояли два полицейских автомобиля, блокировавших движение автотранспорта. Фургон судебно‑медицинского эксперта находился внутри огражденного участка, а желтая полицейская лента ограждения свидетельствовала о том, что местом преступления является весь двор.
Вообще‑то Ларсен сегодня не дежурил, но попросил, чтобы ему позвонили сразу же, если что‑то случится с любым из оставшихся претендентов на наследство Салли Феннинг. Поскольку Мейсон Радски и Дейрдре Мидоуз уже находились в морге, не требовалось особой проницательности, чтобы понять происходящее. Ларсен подумывал о том, чтобы вести наблюдение за Риосом, Коллетти и Найтом. Тогда полиция немедленно оказывалась бы на месте, если бы с ними что‑то случилось. Но наружное наблюдение стоит больших денег, а в бюджете для наблюдения хотя бы за одним человеком средств не было. Наследников же осталось трое. К тому же интуиция подсказывала Ларсену, что убийца «заляжет» на дно до тех пор, пока все не успокоится, то есть на несколько недель или даже месяцев, и только потом ударит снова.
За время своей работы Ларсен редко допускал оплошности, но на этот раз интуиция подвела его.
Выбравшись из машины, он подошел к полицейскому в униформе, который обеспечивал блокирование места преступления.
– Это тот, о ком мы и подумали? – спросил Ларсен.
– Официальной идентификации пока нет. Но это его дом, его машина, а лицо похоже на расплывчатую фотографию в его водительском удостоверении. Если это не Джеральдо Коллетти, то его брат‑близнец.
– Кто обнаружил его? Кто‑нибудь проезжавший мимо?
– Нет. Дверь гаража была закрыта.
– Не видно, чтобы она была закрыта, – заметил Ларсен с упреком, словно желал выразить надежду на то, что картина места преступления не изменилась и, значит, никто не получит строгого взыскания.
– Это его секретарша открыла дверь. Она увидела Коллетти через окно и подумала, что он еще, возможно, жив. Поэтому и открыла.
– Его секретарша?
– Он пропустил одиннадцать заранее назначенных деловых встреч и не отвечал на вызовы ни по пейджеру, ни по сотовому телефону. Позднее, во второй половине дня, секретарша по‑настоящему обеспокоилась и приехала сюда. Обнаружила она его там, в гараже.
Ларсен посмотрел на длинный подъездной путь, мощенный чикагским кирпичом. Группа, снимавшая отпечатки пальцев, работала на всем участке вокруг въезда в гараж, а помощник судебно‑медицинского эксперта занимался телом.
– Его секретарша все еще здесь?
– Она в патрульной машине. Я допросил ее, но она слишком напугана, чтобы самостоятельно поехать домой.
– Попросите ее оставаться здесь, хорошо? Мне, возможно, понадобится поговорить с ней.
Ларсен подмигнул полицейскому, похлопал его по плечу и пошел по подъездному пути к гаражу.
Порыв ветра поднял несколько опавших листьев манго и понес их мимо гаражных ворот. Этот северо‑восточный ветер предвещал приближение страшных холодных фронтов, способных понизить температуру конца ноября до пятидесяти, а то и до сорока градусов. Ларсену вообще‑то нравилось немножко вздремнуть на свежем воздухе, хотя он и жалел бедных недотеп, которые тратили двухмесячную зарплату на то, чтобы прогуляться по Майами‑Бич в зимних пальто. Ларсен был жалостливым парнем – во всяком случае, многие так считали. Он брался за любое дело об убийстве и проявлял настоящее сострадание к жертвам и к семьям этих жертв. Даже если жертвой был дерьмовый адвокат.
– Джерри Коллетти, – произнес он у входа в гараж, не обращаясь ни к кому.
Шнур все еще был на шее жертвы. Окровавленные руки были по‑прежнему прижаты капотом, а обмякшее тело прикрывало капот машины. Так выглядел бы несчастный олень, сбитый каким‑нибудь автомобилистом, тащившимся по автостраде со скоростью шестьдесят миль в час. Сосредоточив взгляд на руках, Ларсен сказал:
– Ух ты!
– Шутки в сторону, – проговорил судебно‑медицинский эксперт, делая замеры. – Черт побери, я помню, когда мне было двенадцать лет, сестра прищемила таким же образом мои пальцы, захлопнув крышку пианино.
– Это, наверное, очень больно.
– Еще бы! Конечно, удушение с помощью шнура, на котором раньше держалась пятидесятифунтовая картина, может отвлечь внимание жертвы от каких‑то там пальцев.
– Это и есть причина смерти?
– Взгляните сами. Шнур все еще на шее, и едва ли он помещен там специально для того, чтобы направить следствие по ложному следу. Тут мы имеем кровоточащие участки на слизистой оболочке губ, в полости рта и на веках. На лице и шее участки застойной крови, а само лицо темно‑красное. Все свидетельствует об удушении.
– Думаю, мы можем исключить самоубийство.
– Я бы так и сказал. Кровоподтек на шее имеет вид прямой горизонтальной линии, – сказал доктор. – При самоубийстве кровоподтек более вертикален и имеет форму перевернутой буквы V.
– Особенно если руки намертво зажаты капотом.
– Меткое замечание, Коломбо.
Молодой помощник Ларсена, находившийся внутри гаража, спустился вниз по приставной лестнице.
– Рик, посмотри‑ка на это.
Лестница стояла рядом с автомобилем, со стороны сиденья для пассажира. Ларсен поднялся на четвертую ступеньку и заглянул в пространство между потолком и поднятой дверью гаража. Панель, прикрывавшая лаз на чердак, была отодвинута, и Ларсен посветил туда фонариком.
– Место, откуда появился преступник, – прокомментировал он.
– Похоже на то, – подтвердил помощник.
Спускаясь вниз, Ларсен говорил о том, как все произошло.
– Преступник прячется на чердаке. Слышит, как открывается дверь гаража. Когда гаражная дверь начинает с шумом подниматься, он отодвигает крышку лаза. Коллетти ничего не слышит. И ничего не видит, потому что поднявшаяся дверь загораживает лаз. Преступник слезает с чердака, ждет, когда Коллетти подойдет к передней части автомобиля, и бросается на него сверху.
– А почему его руки зажаты капотом?
– Преступник позаботился и об этом. Машина не заводится. Готов поспорить, что ключи все еще во включателе зажигания и стартера. – Ларсен посмотрел в окно с пассажирской стороны и кивнул. – Точно.
Судебно‑медицинский эксперт поднялся с пола.
– Эй, Коломбо, посмотри на это.
– Что там? – Ларсен направился к нему. Ему не нравилось, когда тот называл его Коломбо.
Медик держал увеличительное стекло у правой лопатки жертвы.
– Похоже, у нас здесь высохшее пятно.
– Крови?
– Нет, высохшая кровь на желто‑коричневой одежде была бы темно‑коричневой.
– Так что же это, по‑твоему?
– Это шелковистый предмет одежды. Ты когда‑нибудь проливал воду на шелк, например, на шелковый галстук или на что‑нибудь еще?
Ларсен поморщился.
– На шелковый галстук? Нет, едва ли. Как‑то раз я написал на полиэфировые брюки.
– Радуйся, что это был не шелк. Вода оставляет на шелке пятна, круглое пятно, подобное этому.
– Ты хочешь сказать, что это была вода?
– Что‑то с большим содержанием воды, которая высыхает, почти не оставляя следа. Но это была не вода. – Медик нахмурился. – Может быть, сперма.
Партнер Ларсена захихикал.
– Думаете, что он задушил свою жертву, а потом обрызгал ее спермой?
Ларсен и доктор переглянулись так бесстрастно, словно видели и не такое. Потом Ларсен еще раз посмотрел на тело, на изуродованные руки, зажатые капотом, на ссадины вокруг шеи, свидетельствовавшие о том, что убийца применил больше силы, чем нужно, для удушения человека.
– Таково состояние психики убийцы: он сделал это, говоря фигурально, чтобы снять камень с сердца.
– Едва ли это сперма. – Ларсен покачал головой.
– Лаборатория даст точный ответ.
– Бьюсь об заклад, это слюни.
– Слюни?
Ларсен неторопливо кивнул, рассматривая то, что было перед его глазами, и отмечая дополнительные детали преступления.
– В данном случае мы имеем дело с настоящей ненавистью. С чем‑то сугубо личным. Просто убить его преступнику было мало. – Ларсен еще раз взглянул на обмякшее тело, которое повисло на капоте восьмидесятитысячного «БМВ», и его чуть не вывернуло от омерзения.
– Он плюнул на него?
– Да. – Ларсен задумчиво улыбнулся. – Мы родились под счастливой звездой. Он плюнул на него.

52

– Они собираются отдать образец на анализ ДНК, – сообщил Джек.
Татум вытер с усов пивную пену и молчал, словно ожидая от адвоката каких‑то дополнительных сведений, прежде чем удостоить его ответом.
С точки зрения Джека, этот ресторан был далеко не лучшим, но Татум жил в северной части Майами‑Бич и не хотел «ехать на машине через весь город в район Корал‑Гейбл» на встречу со своим адвокатом. Тогда Джек предложил ему встретиться во время ленча в «Густо», кубинском ресторане неподалеку от Линкольн‑роуд. Обслуживающий персонал ресторана держался дружелюбно, блюда были вкусными, вполне подходящими для первой встречи любовников или для спокойного обеда с друзьями. Но слишком надоедливые истории, которыми сопровождалось появление каждого блюда, казались совершенно неуместными, поскольку встреча преследовала цель вызвать клиента на откровенность.
Официант поставил перед Джеком не вполне прожаренный кусок рыбы, подвинул к Татуму фирменное блюдо и сообщил:
– А для вас, сеньор, бальсеро.
– Что это еще за чертовщина? – спросил тот. – По‑моему, я заказал добрый старый криль.
– В этом фирменном блюде есть криль, – пояснил Джек. – Они называют это «бальсеро», что, кажется, означает «плотогон».
– Да, да, «плотогон». – Официант горделиво улыбнулся, и Джек ответил ему улыбкой, хотя испытывал замешательство. У него были клиенты, друзья и даже родственники, которые и в самом деле приплыли в Майами на плотах, поэтому он не знал, какой должна быть политически корректная реакция на блюдо под названием «плотогон». Но в этом кубинском ресторане официант был более кубинцем, чем он сам, а на стене висело изображение гаванской гавани, навевающее ностальгические чувства. Поэтому Джек продолжал улыбаться.
Татум уставился на свое блюдо.
– Бальсеро, – пояснил официант, – творение талантливого шеф‑повара со своеобразным чувством юмора. Пожалуй, у него слишком много времени.
«Плот» представлял собой банан такой длины, что Фрейд счел бы это торжеством психологии. «Плотогонами» были шесть мелких креветок, поставленных хвостиками вверх. В этом положении их удерживал томатный соус, сдобренный перцем чили. Поджаренные ломтики картофеля по бокам «плота» представляли собой весла байдарочного типа.
– Больше похоже на гондолу, чем на плот, – заметил Татум.
– А мне подумалось что это каноэ, – возразил Джек. – Скажем так: Льюис и Кларк плывут по жидкому соусу.
– А! – Официант широко улыбнулся, поняв, о ком идет речь. – Супермен.
– Нет, не «супермен». Это Льюис и Кларк. Я говорю о первооткрывателях девятнадцатого века, ну, слышали, Льюис, Кларк, Сакаджавея?
Официант пожал плечами, совершенно растерявшись. Джек хотел было пояснить то, что сказал на своем высокопарном испанском языке, но решил не делать этого. В сущности, он не так продвинут в языке, и лучше остановиться, пока это не обнаружилось.
– Забудьте об этом. Грасиас пор ла комида, – сказал он по‑испански, поблагодарив за кушанья.
– Не за что, – ответил официант. – К вашим услугам.
Джек посыпал луком и петрушкой свою рыбу, вывалил черную фасоль на белый рис и добавил острого соуса «по вкусу». Когда он поднял глаза, креветки Татума уже исчезли.
– Чертовски вкусно! – воскликнул Татум. – Особенно Луис.
– Льюис. – Джек махнул рукой, показывая, что пора кончать болтовню.
Татум откинулся на спинку стула и, похоже, насытившись сполна как креветками‑пассажирами, так и пустой болтовней, посмотрел на Джека:
– Расскажи мне, зачем я должен давать Ларсену свою ДНК?
– Затем, чтобы у тебя на хвосте не оказалась целая свора детективов.
– Они думают, что я убил Коллетти?
– Разумеется.
– Я не убивал.
– Знаю. Тео сказал мне, что прошлым вечером вы на его лодке уплыли на рыбалку и не возвращались до самого утра.
Татум сделал еще один большой глоток пива.
– Ты сообщил об этом полицейским?
– Да.
– А они все равно требуют мою ДНК?
– Ларсен не очень доверяет алиби, подтвержденному твоим братом. Честно говоря, я не упрекаю за это Ларсена.
Татум склонился над столом.
– Ты не упрекаешь или думаешь, что Тео врет, желая спасти меня?
Джек смотрел в сторону, не зная, как лучше ответить.
– Где рыба, Татум?
– Клева не было, – отрезал Татум.
– Ни одной рыбешки за всю ночь?
– Рыбаки часто возвращаются домой без улова. Когда мы возвращались, Тео даже пошутил, сказав, что, по словам Джека, люди называют это рыбной ловлей без...
– ...улова. Знаю, знаю. Послушай, вот что мы имеем в итоге: твое алиби, подтвержденное одним человеком, ничего не стоит. Сегодня утром я говорил с глазу на глаз с Ларсеном. Я не утверждаю, что они заявятся и арестуют тебя сегодня вечером, завтра или послезавтра. Но процесс пошел. Мне звонят полицейские, адвокат Мигеля, адвокаты погибших наследников, журналисты. Я чувствую себя скорее жонглером, чем адвокатом. Ларсен предлагает нам научный подход, чтобы с тебя сняли обвинение до того, как мы откажемся от борьбы, а он придет и защелкнет на твоих запястьях наручники.
– Объясни мне это.
– На одежде Коллетти есть пятно. Выяснилось, что это слюна, благодаря чему можно провести анализ ДНК. Поскольку слюна была на спине Коллетти, трудно предположить, что это слюна самой жертвы. Поэтому все думают, что плюнул на Джерри тот, кто убил его.
– Довольно глупый поступок.
– Убийства порой происходят на сугубо личной почве, когда эмоции перехлестывают через край. Так или иначе, полицейские хотят получить образец твоей ДНК. Если твоя ДНК не совпадет с той, что имеется в лаборатории, на первое место в списке подозреваемых выйдет кто‑то другой.
– А если я откажусь?
– Если у полицейских будет достаточно других доказательств для того, чтобы счесть тебя виновным, они получат судейский приказ, заставят тебя дать для анализа образец твоего волоска или мазок со щеки – то, что не потребует хирургического вмешательства.
Татум молча воткнул вилку в банан на своей тарелке. Джек, помедлив, спросил:
– Так что скажешь?
Татум поднял глаза и серьезно посмотрел на Джека.
– Пусть они арестуют меня.
– Что?!
Татум допил пиво.
– Извини, Джек, я не могу дать полицейским свою ДНК.

53

Сам Тео понимал, в чем дело, но точно знал, что объяснить этого Джеку никогда не сможет. Джек рассказал ему о встрече в ресторане. Тео считал Джека уравновешенным и умным человеком, но адвокат с университетским образованием и сын губернатора не мог даже отчасти понять причину, по которой Татум отказался сдавать образец своей ДНК.
Ум Джека не имел к этому отношения. Все было ясно только для Тео, но это не означало, что он согласен с решением брата. Тео сам позвонил Татуму, но ничего от него не добился.
– Ведь это может доказать твою невиновность. Неужели ты этого не понимаешь?
– Никакой ДНК я сдавать не буду.
– Но это дерьмо срабатывает. Именно тест на ДНК избавил меня от смертной казни.
– У тебя не было выбора, Тео. Ты уже был приговорен к смертной казни.
– То же самое они хотят сделать и с тобой. Согласись на этот анализ.
– Нет.
– Дерьмо, Татум, почему, черт побери, нет? Мы всю ночь рыбачили. Ты невиновен. Я знаю, что ты невиновен.
– Тогда перестань приставать ко мне с этим трахнутым анализом.
Разговор мог продолжаться еще лет тридцать, но Тео так и не удалось бы ни в чем убедить брата. Если уж Татуму что‑то втемяшилось в голову, из него этого не выбьешь. Он всегда был таким. Но возможно, на этот раз Татум был прав. Джек Свайтек не понял этого. Значит, так тому и быть. Раз Татум не хотел принимать совета, это его дело. Люди не считали Татума человеком принципиальным, но никто не знал его так, как Тео. А Тео точно знал, что творилось в голове брата. Двое черных парней, не единомышленники‑братья, не братва из одной шайки, не люди, сидящие на одной и той же игле, но братья настоящие, они вышли из одного чрева, их родила одна полоумная мать, которая однажды вечером ушла и не вернулась. Какой‑то мешок дерьма перерезал ей горло, решив, что ее оральный секс не стоит потребованных десяти долларов. Был ли у них один отец, неизвестно (но скорее всего был, потому что они очень походили друг на друга). Впрочем, братья все равно не знали, что он, черт побери, собой представлял. Одного алиби, подтвержденного этими выросшими на улице ребятами, Ларсену и его кровожадным помощникам по сыску не хватало. Им была нужна ДНК – железное, научно обоснованное доказательство вины или невиновности. В противном случае алиби .Татума не стоило ни шиша. «Пошли они на... – вот все, что мог сказать Татум. – Все они.
Тео понимал это. По крайней мере ему хотелось это понять. Трудно оставаться в стороне и видеть, как его брат отказывается от прекрасной возможности доказать свою невиновность, восстановить свое доброе имя, направить гончих псов по какому‑то другому следу. Особенно после четырехлетнего пребывания в камере смертников за преступление, совершенное другим человеком. Только настоящий мужчина мог посмотреть детективу по делам об убийстве прямо в глаза и сказать: «Ты хочешь взять меня? Приходи и бери». Тео восхищался этим качеством брата. В этом отношении они во многом походили друг на друга. Братья Найт никогда не отступали ни перед кем и ни перед чем и никогда не поддавались панике, оказываясь в самых кошмарных обстоятельствах. За одним исключением. Существовал некий демон, с которым Тео никогда не сталкивался. Он больше никогда в жизни не посещал того злополучного 24‑часового магазина, где обнаружил сотрудника, лежавшего в луже крови.
«Наверное, пора бы и зайти».
Тео помнил дорогу. Он проехал тем же маршрутом, что и в ту ночь. Это было то ли вчера, то ли миллион лет назад.
Было девять вечера, а не четыре часа утра, как при той поездке с ужасными последствиями. Было так же темно, как и в первый раз, но уличное движение казалось более оживленным. Улицу заново покрыли асфальтом, а по ее середине проходила разделительная полоса. В соответствии с планом общественных работ по обустройству этого района города здесь посадили пальмы, не высокие и грациозные королевские, не финиковые с Канарских островов, как на бульварах Корал‑Гейбл, а беспорядочно разбросанные деревья с коричневыми ветвями. Да и посадили‑то их лишь для того, чтобы заткнуть рты людям, которые ворчали по поводу того, что в их районе мало зелени. Так что после многих лет проволочек они наконец получили хилые деревца, выкопанные где‑то в Эверглейдз и теперь тщетно простирающие в небо два‑три листа. Стволы этих, с позволения сказать, пальм еле‑еле держались вертикально и сверху донизу были испещрены хулиганскими граффити. Идея подобного ландшафтного дизайна явно принадлежала какому‑нибудь чиновнику с зачерствевшей душой.
Тео сделал поворот на светофоре. Зал для игры в пул исчез, все здание было обито досками и изуродовано по краям – последствие пожара, вызванного, по‑видимому, неосмотрительно брошенной сигаретой, а еще вероятнее, ослиным упрямством хозяина, не желавшего платить карточный долг. Бензозаправочная станция оставалась на прежнем месте, на углу, но новые бензоколонки самообслуживания в сравнении со старыми, которые помнил Тео, выглядели как кадр из кинофильма «Джетсоны». А Тео в самом деле не забыл ничего, и перед ним всплывали все подробности той ночи, когда он лежал в одиночестве на тюремных нарах. При мысли о возвращении в прошлое его сердце учащенно забилось.
Тео запарковал машину и выключил радиоприемник. Он помнил, что в ту ночь, перед тем как они остановились у магазина, музыка в машине играла громко. Там Лионель, главарь банды, давал ему последние указания перед посвящением в бандиты.
– Ты хочешь стать членом «Гроув Лорде» или нет ? 
– Дерьмо , да. 
– У тебя есть пять минут на то , чтобы доказать это. Потом я уеду , с тобой или без тебя. 
Тео вышел из машины и закрыл дверцу. На этот раз его сознание было взбудоражено не алкоголем, а бесконечными воспоминаниями и сомнениями.
Когда Тео вышел на подъездную дорожку, под его ногами захрустел рассыпанный гравий. Тео приближался к магазину с тыльной стороны, точно так же как и в тот раз. На подъездной дорожке он был один. А сама дорожка была узкой и темной; только небольшой участок у главного входа освещался фонарем. В прошлый раз Тео сделал здесь спринтерский рывок, но сегодня шел обычным шагом, обращая внимание на все детали. Грязные кирпичи стен по обе стороны, треск гравия под ногами, шум машин, проносившихся далеко впереди. Дойдя до боковой дорожки, Тео повернул налево, к входу в магазин «Шелби», хотя теперь он уже стал «Рынком Мортона», о чем сообщала надпись на двери. Тео слышал, что старик Шелби продал свое заведение. Продолжать заниматься этим бизнесом он больше не мог из‑за всей этой уличной болтовни о бедном девятнадцатилетнем мальчике, которого убил черный кусок дерьма из Либерти‑Сити с помощью карманной фомки.
– Нет ли у тебя лишнего доллара, браток? – спросил бездомный бродяга, сидевший на тротуаре у входа.
– Поговорим, когда я выйду.
Подойдя к стеклянным дверям, Тео вспомнил ужас, пережитый им в прошлый раз, и то, как страх прошел, когда он увидел, что магазин пуст, а кассу никто не охраняет. Сейчас обстановка несколько изменилась. Тео насчитал двоих покупателей, а сотрудник сидел за кассовым аппаратом и смотрел по маленькому телевизору вечерние новости. Все остальное, однако, выглядело почти как прежде. Проходы между рядами товаров шли по бежевому кафельному полу в том же направлении, пиво и закуски были выставлены там же, у входа. Заведение могло называться «Рынком Мортона», но Тео снова оказался в магазине «Шелби».
Он открыл дверь и вошел.
Продавец посмотрел на Тео через плечо, отметил его появление и вновь сосредоточился на телевизоре. Тео обошел стенд с газетами и холодильник с фасованными продуктами. Продавец больше не обращал на него внимания. Тео Найт, бывший смертник, только что вошел в магазин, а этому парню было все равно. Знал ли он о том, что здесь произошло? Рассказывал ли ему кто‑нибудь об этом?
– Вы были на том складе?
Тео остановился и посмотрел в другой конец торгового зала, и этот взгляд вернул его в прошлое, к первой увиденной им крови, яркому малиновому следу, по которому он, как дурак, пошел и в конечном счете дошел до тюрьмы штата Флорида, где провел четыре года в постоянном ожидания электрического стула.
Открылась передняя дверь. Тео повернулся, голова продавца дернулась. Вошли два подростка. Оба – чернокожие, в мешковатых брюках и футболках «Майами Харикейн». Толстые золотые цепочки и черные хлопчатобумажные шапочки, видимо, пришли на смену повернутым козырьком назад бейсбольным шапочкам времен Тео даже в районах с тропическим климатом. Подростки шагали типичной раскачивающейся походкой гангстеров, что, вероятно, оставалось единственно неизменным во все времена. На этот раз продавец занервничал. Мальчишки пошли в разные стороны. Один направился в конец зала, второй – по ближайшему проходу между товарами. Они ходили туда и обратно, словно присматривались к заведению, до тех пор пока покупатели не почли за лучше оставить их наедине с продавцом и кассовым аппаратом.
Тео наблюдал за ними. На этот раз он не собирался бежать. «Я здесь, имей в виду, приятель».
Ближайший к нему мальчишка разразился смехом. Другой засмеялся еще громче. Похоже, они смеялись какой‑то шутке, относящейся к Тео или к перепуганному продавцу. Ни то ни другое Тео не понравилось, а мальчишки уже перестали обращать на него внимание. Смех прекратился, шутка иссякла. Парень, засмеявшийся первым, вынул из холодильника пару расфасовок, подошел к конторке и выложил деньги. Продавец все еще нервничал, опасаясь не столько неизвестного, сколько давно и хорошо известного. Он дал сдачу и сказал:
– Спасибо, Ленни.
– Меня зовут Лерой, глупое дерьмо. Ленни – это вон тот урод.
Тео наблюдал, как мальчишки выходили из магазина через переднюю дверь, смеясь и толкая друг друга.
– Ты кого называешь уродом, мать твою так?
Потом они ушли в другое заведение или вообще в никуда.
Ленни и Лерой. КакТео и Татум. Братья‑подростки. Пара местных хулиганов. Они болтались по городу без дела, получали подзатыльники и пугали людей. Походили друг на друга. Одеты одинаково. Совершают одинаковые поступки. Люди всегда путают их, принимая одного за другого. Вдруг Тео похолодел, ошеломленный пугающей мыслью. Он вдруг увидел отказ своего брата от анализа ДНК в совершенно ином свете. Этот отказ не имел ничего общего с отважным или принципиальным противостоянием детективу Ларсену. Все сводилось к тому, что тест подразумевал наличие генетического фактора.
Тео тряхнул головой, гоня от себя мысль, которой не хотел верить, но все же верил.
«Татум, ты куриное дерьмо и сукин сын!»

54

В среду утром Джек едва успел понюхать, но еще не попробовал свой кофе, когда в его контору ворвался Тео. Он тащил за собой Татума, и Джек сразу понял, что дело серьезное.
– Что случилось? – Джек встал из‑за стола.
Позади барьера, образованного людьми, которые стояли в два ряда и преграждали вход в кабинет Джека, вдруг появилась его секретарша. Стоя на цыпочках, она пыталась привлечь его внимание.
– Пришли братья Найт, – сообщила секретарша.
– Спасибо, Мария. Тео закрыл дверь.
– Садись, Татум, – сказал он.
Татум сел, то же самое сделал и Джек. Садиться ему никто не предлагал, но, судя по тому, каким тоном Тео разговаривал со своим братом, было резонно предположить, что такого предложения не поступит.
Татум зло посмотрел на брата и заговорил:
– Может, ты хоть теперь объяснишь мне, что, черт возьми, происходит?
– Заткнись! – рявкнул Тео.
Давно Джек не видел своего друга в таком бешенстве.
– Успокойся, Тео.
– Успокойся? – Тео злобно усмехнулся. – Я успокаивал себя всю ночь, но от этого приходил в еще большее раздражение. Так что не призывай меня успокоиться.
– Что случилось прошлой ночью?
– Я снова посетил магазин «Шелби».
Джек и Татум переглянулись. Тео ходил взад и вперед.
– Я пытался понять, почему Татум отказывается от анализа ДНК, который должен подтвердить его невиновность, от анализа, позволившего его брату избежать смертной казни. И тут меня осенило.
– Что такое ты несешь? – спросил Татум.
– Ты знаешь, о чем я говорю.
– Никак не пойму.
– Я четыре года провел в ожидании казни. Хватит врать, Татум.
– Не называй меня лжецом.
– Тогда прекрати врать! – еще громче продолжал Тео. – Для вранья больше нет оправданий. Вот почему я приволок сюда твою задницу, не говоря ничего, пока мы не окажемся здесь, перед нашим адвокатом. Скажи ему, Джек. Все, что мы здесь говорим, является информацией, защищенной привилегией, верно?
– Вы оба мои клиенты. Но это два разных дела. Я слегка озадачен и не понимаю, что здесь происходит.
– Джек, давай условимся, что ничего не выйдет за пределы этого кабинета. Ты можешь, черт возьми, обещать мне это? – спросил Тео, таращась на него.
– Разумеется, – заверил его Джек. – Вся эта информация защищена привилегией.
– Ничто из того, что мы скажем здесь, не может быть повторено в зале суда? Никто не помчится отсюда сообщить фараонам о том, что сказал другой, так?
– Так, – ответил Джек.
– Скажи мне, брат... – сердито обратился к Татуму Тео.
– Сказать о чем?
– Я хочу знать правду.
– Правду о чем?
– Это ты убил продавца в магазине «Шелби»? – Теперь Тео не кричал, но говорил твердо и сурово. Его вопрос потряс Татума. Джек посмотрел на Тео, потом на Татума, потом снова на Тео, размышляя о том, что произошло за последние сутки. Он ожидал, что Татум сейчас вскочит и набросится на Тео, вылившего на его голову ушат дерьма.
Но Татум засмеялся и спросил:
– Что?
Смех был нервическим. Джек ощутил надрыв в этом голосе и понял, что Тео нащупал какую‑то страшную правду и вот‑вот все изменится.
– Тео хочет знать, не член ли ты банды «Гроув Лорде», из‑за которой он пострадал.
Татум посмотрел на Джека так, словно хотел сказать: «Держись подальше от этого, Свайтек».
Тео ходил по кабинету и изливал душу.
– Вот что я понял прошлой ночью. Ты отказался от анализа ДНК в связи с убийством Джерри Коллетти, потому что тебя беспокоило, что лаборатория обнаружит сходство.
– Я не убивал Коллетти.
– Я знаю, что ты не делал этого. Но я говорю не о сходстве твоей ДНК и ДНК высохшего плевка, обнаруженного на спине Коллетти. Ты боишься обнаружения сходства между волосами и частицами кожи, извлеченными фараонами из‑под ногтей того продавца из магазина «Шелби». Тот парень дрался, как тигр, так, Джек?
– Именно такое заключение можно было вынести после осмотра места преступления.
– Судейские ребята, которые давали свидетельские показания во время суда надо мной, говорили, что продавец отбивался и сильно поцарапал голову тому, кто напал на него. Вот почему у него под ногтями были частицы кожи и волос. Мой первый адвокат пытался использовать это во время суда. Он спросил у присяжных: «Почему на голове моего клиента нет ни царапины, раз под ногтями у жертвы есть кожа и волосы?» К несчастью, меня арестовали и подвергли медицинскому осмотру лишь через семь месяцев после преступления. Царапины за это время могли зажить. По крайней мере прокурору удалось убедить в этом присяжных. Но в конечном счете все это сработало. Кусочки кожи и волос представляли собой отличный образец для пробы ДНК. В то время, когда меня судили, к анализу ДНК прибегали нечасто. Четыре года спустя – да. Когда появился Джек и поддержал мою апелляцию, он добился анализа и избавил меня от смертной казни.
– И единственный, кого это обрадовало больше, чем тебя, был я, – сказал Татум.
– Да, теперь я знаю почему. Я не понимаю всех деталей и прошу тебя, Джек, помоги мне разобраться. Каждый раз, когда производится анализ ДНК, фараоны сдают результаты в архив, так?
– Ты говоришь о КОДИС, – сказал Джек.
– Так скажи ему, Джек. Скажи Татуму то, что он уже знает, и то, что только что уяснил себе я.
Происходящее напоминало заранее отрепетированный Джеком и Тео спектакль. Но Джек размышлял о том, кто был настоящим убийцей, почти столько же лет, сколько и Тео. И теперь, когда Тео требовал правды от брата, Джек полностью поддержал его.
– КОДИС – Это Совместная система учета ДНК ФБР, – пояснил Джек. – Если анализ ДНК произведен по образцу, взятому на месте преступления, его результаты заносят в судебную картотеку КОДИС. Поскольку я добился анализа ДНК Тео для сравнения его данных с данными анализа ДНК неизвестного убийцы, этот результат следовало бы автоматически занести в базу данных КОДИС.
– Вот почему мой брат отказался давать на анализ свою ДНК. Хотя эти данные подтвердят, что Джерри Коллетти убил не он, образец, хранящийся в базе данных ФБР, покажет, что именно Татум убил продавца.
В кабинете воцарилась тишина. Братья пристально смотрели друг на друга.
– Предполагалось, что все пойдет иначе, – спокойно заметил Татум.
– О Боже! – невольно воскликнул Джек.
– Это был очередной этап моего приема в банду «Гроув Лорде», – продолжал Татум. – Понимаете, мне следовало кого‑то пришить, чтобы получить на это право. Тогда Лионель подобрал продавца из «Шелби». Никакого особого повода для этого не было. Просто выбор пал на него, и все тут. И я его замочил.
Тео едва сдерживался. Джек понимал: он должен что‑то сказать, если не хочет получить еще одно дело об убийстве.
– Зачем ты подставил Тео?
– Как предполагалось, в магазине не было посетителей. Но, убегая из магазина, я столкнулся на тротуаре с каким‑то парнем и испугался, что он опознает меня. У меня не было времени на размышления, понимаешь? Так что, когда я вернулся в машину, мы с Лионелем все это и обдумали.
– Обдумали что? – спросил Джек.
– Нам нужен был кто‑то еще, понимаете? Кто‑то другой, кто вошел бы в магазин.
– Кто‑то другой, похожий на тебя?
Татум затряс головой, показывая, что сожалеет.
– Я не хотел, чтобы это был ты, Тео. Именно это я и сказал Лионелю. Все члены банды «Гроув Лорде» одевались одинаково: черные брюки, подходящие для майамской жары фуфайки, золотые цепочки, бейсбольные шапочки, одетые задом наперед. Мы могли выбрать кого угодно. Но Лионель выбрал Тео.
– И ты не возражал?
– Сначала возражал. Сказал, что так дело не пойдет. Но то, чтобы это был ты, имело смысл, Тео.
– Не городи глупостей, Татум. Было темно, а мы все одевались одинаково. Существовало с десяток других парней, которые могли бы сойти за тебя.
– Тебя выбрали не просто потому, что мы похожи друг на друга. Мы поступили умнее.
– Умнее?! – закричал Тео.
– Тебе было пятнадцать лет. Лионель сказал, что тебя не могут осудить так, как осудили бы взрослого. А мне было почти восемнадцать. И мне, конечно же, грозило обвинение по взрослой статье. Вот почему мы и выбрали тебя.
Джек слышал, как тяжело дышал Тео. Его переполнял такой гнев, что он лишился дара речи. Тогда заговорил Джек:
– Выходит, ты воспользовался младшим братом, полагая, что он отделается наказанием по статье о детской преступности и отсидит срок до восемнадцати лет, а когда ему исполнится восемнадцать лет, его отпустят.
– Таков был план.
– Тот, с кем ты чуть не столкнулся на тротуаре, удирая из магазина, – продолжал Джек, – и был тем свидетелем, который ошибочно принял Тео за тебя при опознании?
– Правильно.
– И, имея хорошего свидетеля, прокурор штата почувствовал себя гораздо увереннее. Тео обвинили как совершеннолетнего, а не как ребенка, и присяжные вынесли вердикт об убийстве первой степени.
– Как только я узнал, что брата приговорили к смертной казни, меня охватил ужас.
– Тебя?! – воскликнул Тео. – Черт бы тебя побрал, Татум!
– Тебе не кажется, что такой же кошмар преследовал и меня?
– Нет! Ты позволил бы мне умереть.
– Я этого ни за что не допустил бы.
– Я знал, что меня подставила банда «Гроув Лорде». Сколько раз мы с тобой беседовали через тюремное стекло, Татум? Мы оба ломали головы над тем, кто этот мерзавец. Но нам ни разу не удалось свести до минимума число вероятных убийц. Их оставалось пятнадцать. А тебе даже и в голову не пришло хотя бы намекнуть, что этим убийцей был ты. Все время ты только прикидывался, что стоишь за меня горой, когда я уже ожидал казни. И до самого конца оставался бы в стороне и позволил бы, чтобы меня казнили за то, что сделал ты.
– Ты знаешь, что это не так. Помнишь, когда я сказал, что признаюсь? Я сказал, что готов признаться, если только это избавит тебя от смертной казни.
– Это было не всерьез. В тебе говорило чувство вины.
– Но я‑то говорил всерьез.
Тео злобно посмотрел на него, потом на адвоката.
– Скажи мне кое‑что, Джако. Когда ты добился отсрочки казни, сколько мне до нее оставалось?
– Семнадцать минут.
– Тебе позвонил в последнюю минуту мой брат и сказал: «Остановите все, полиция схватила не того человека. Виновен я, Татум, я убийца!»?
Ответ был известен всем, но Джек тем не менее произнес:
– Нет.
Тео приблизился к брату.
– За какое же время до казни ты собирался, черт побери, остановить ее?
Татум, избегая смотреть на Тео, разглядывал свои ботинки.
– Ты мой брат, – проговорил он наконец. – Я могу стать порядочным человеком.
– Слишком поздно, – отрезал Тео.
– Нет, послушай меня, – быстро продолжал Татум. – Я собираюсь получить эти деньги, эти сорок шесть миллионов Салли Феннинг.
– Значит, теперь ты намерен купить себе брата за деньги?
– Дай мне шанс заслужить твое прощение.
– Верни мне четыре потерянных мною года.
– Вернул бы, если бы мог, но не могу.
– Это твоя проблема, не так ли?
– Я делаю все, что в моих силах. Это большие деньги, Тео.
– Не нужны мне твои деньги.
– До хрена денег, даже если поделить их на три части.
– Исключите меня из этой группы, – вмешался в разговор Джек.
– Я говорил не о тебе, дурак! – воскликнул Татум.
В этот момент, казалось, все остановилось. Джек услышал это. Тео тоже услышал это. А Татум явно жалел, что сболтнул лишнее.
– На три части? – переспросил Джек.
– Разве я сказал «три»? Я хотел сказать «две», – смутился Татум.
– Нет, – нахмурился Джек. – Ты сказал «три» и имел в виду именно троих. И если третий не я, то кто же?
Взгляд Татума метался от Тео к Джеку и обратно. Он походил на человека, который хочет что‑то сказать, но не может. Но слова уже сорвались у него с языка, и стало очевидно, что Татум договорился с кем‑то поделить деньги. Иными словами, у него был партнер.
– Я пошел. – Он вскочил со стула.
– Татум! – позвал Джек, но его клиент уже шел по коридору. Джек последовал вслед за ним.
– Татум, если ты хочешь, чтобы я остался твоим адвокатом, мы должны поговорить.
Татум остановился посреди коридора и повернулся на пятках.
– Ты свободен, ясно? Так что говорить нам не о чем.
– Кого из них ты замочил? – спросил Джек.
– Берегись, Свайтек. – Глаза Татума широко раскрылись.
– Мы знаем, что ты не убивал Коллетти, потому что вы с Тео в это время были на рыбалке. Так что это сделал твой партнер. Кого замочил ты – репортера или прокурора?
Татум приблизился к нему на шаг и погрозил пальцем, но Джек не отступил.
– И послушай меня, – продолжал Татум. – Как сказал Тео в твоем кабинете, все, о чем мы говорили, подпадает под право адвоката не разглашать информацию, полученную от клиента. Так что заткни свое хлебало.
– В этом праве есть исключения. Татум метнул взгляд на Джека.
– Пугаешь меня?
– Я говорю тебе следующее: адвокат не может разглашать сведения, касающиеся того, что клиент совершил в прошлом. Но если адвокат считает, что его клиент собирается совершить новое преступление, в этом случае данное право не применяется. После того, что я услышал, напрашивается вывод: очередной твоей жертвой станет бывший муж Салли.
Татум слегка улыбнулся, словно подумав о том, что его адвокат не лишен проницательности.
– Ну и что ты собираешься делать? Позвать фараонов? Джек ничего не ответил.
Улыбка на лице Татума стала шире.
– Я так не думаю.
Джек прошел мимо своей секретарши, охваченной ужасом от того, что наверняка услышала. Когда они дошли до пустого холла, Джек окликнул Татума и сказал:
– Возможно, я первым делом сообщу об этом Мигелю Риосу, а уж потом – полиции.
Татум остановился у двери. Его улыбка исчезла. В этот момент дверь открылась и вошла Келси, спешившая на работу. Татум обхватил ее обеими руками.
– Стой! – закричал Джек.
– Не двигайся! – приказал Татум.
Он держал Келси перед собой, как живой щит. Глаза Келси расширились. Татум, изобразив подобие револьвера, приложил указательный палец к ее виску, а большой поставил торчком на манер курка.
– Не пугай меня, Свайтек. – Он нажал на воображаемый курок и толкнул голову Келси вперед, как будто ее череп размозжила 9‑миллиметровая пуля, после чего швырнул ее на пол.
Келси вскочила и побежала к Джеку.
Татум злобно взглянул на них, и Джек увидел, как его бывший клиент исчез за матовым стеклом двери, на котором красовалась надпись: ДЖЕК СВАЙТЕК, АДВОКАТ.

55

– Я готов убить его, – сказал Тео.
Джек и Тео вдвоем вернулись в кабинет. Джеку пришлось потратить время на то, чтобы успокоить Келси. Он попросил ее посидеть в зале совещаний, пока они с Тео не разберутся с тем, что произошло.
– Убийством проблемы не решишь, – заметил Джек.
– Знаю. По крайней мере мне нужно встретиться с ним разок на ринге, но уже без перчаток.
– Я понимаю, что на душе у тебя мерзко. У меня тоже. Но на какое‑то время нам нужно отложить это дело и как следует, на свежую голову подумать.
– О чем?
Джек сел за свой рабочий стол и заговорил, разглаживая какую‑то бумагу:
– Татум только что угрожал Келси прямо у меня на глазах. Если мы не остановим его, то следующим по списку будет скорее всего первый муж Салли. Татум предполагает, что я не приму никаких мер, поскольку был его адвокатом и, возможно, боюсь его. Татуму следует хорошенько подумать. Но это не значит, что надо сразу же бежать за ним и останавливать его.
– Ты собираешься позвонить фараонам?
– Давай сначала обмозгуем все это.
– Хорошо, выкладывай.
Джек достал из ящика стола блокнот, словно намереваясь делать краткие записи. Но он думал и говорил так быстро, что записывать было невозможно.
– Начнем с начала. Вивиен Грассо уже на первой встрече открыла карты и сообщила о том, что она, как душеприказчица Салли, думает о ее наследниках. Вивиен открытым текстом сказала: «Если кто‑нибудь из вас собирается укокошить остальных, чтобы оказаться единственным выжившим наследником, забудьте об этом. Ваш мотив будет очевиден, и вам не избежать наказания».
– Татум нашел способ обойти препятствие.
– Ему так кажется. По‑моему, он сговорился с партнером – с кем‑то, кто мог бы совершать убийства, пока он обеспечивает себе алиби.
– Например, такое: «Я был на рыбалке с братом».
– Совершенно верно. До тех пор пока у него есть юридически обоснованная защита вроде алиби, то, что он останется в живых последним, не дает возможности предъявлять ему обвинения в убийствах. Возможно, в этом случае он рассудил правильно, а может, и нет. Но сорока шести миллионов долларов хватит на то, чтобы нанять чертовски ловкого защитника, специализирующегося на уголовных делах.
– Ясно одно, – вставил Тео. – Я знаю своего брата. Если он зашел так далеко, его уже не остановить.
– А это означает, что мы должны вычислить его партнера.
– Какие‑нибудь мысли на этот счет есть? Джек откинулся на спинку стула, размышляя.
– Я много думал над этим. Не исключено, что работают два убийцы. Значительно менее вероятно, что некто пытается представить дело так, будто убийц двое.
– Каким образом ты пришел к числу «два»?
– Первый – это парень, который позвонил мне после убийства прокурора и сообщил, что никто не сможет выйти из игры по доброй воле. «Все должны умереть». Если верить словам этого мерзавца, его главная цель – отнюдь не деньги.
– Такой псих едва ли стал партнером Татума.
– Нет. Но другой убийца или по крайней мере другой участник игры, – тот, кто напал на Келси и потребовал, чтобы Татум вышел из игры.
– Минуточку. Раз ты считаешь этого человека партнером Татума, зачем ему желать, чтобы Татум вышел из игры? По‑моему, более нормальным было бы противоположное желание.
– Это ловкий ход. Он обеспечивает Татуму и его партнеру хорошее прикрытие, не так ли? Создается впечатление, будто Татума угрозами заставляют отказаться от наследства, на деле же Татум и его партнер убивают других наследников, с тем чтобы Татум остался в живых и унаследовал все состояние.
– Ты говоришь так, словно уверен, что его партнер – не наследник.
– Мое рассуждение имеет смысл только в том случае, если партнер Татума пока не является наследником и его не тошнит от вида крови.
Джек и Тео посмотрели друг на друга так, словно им на ум одновременно пришло одно и то же имя.
– Ты знаешь, о ком я думаю? – спросил Джек.
– Похоже, имя не вызывает сомнений.
– Тот, кто втянул Татума в эту игру с самого начала. Мешок с дерьмом, который свел Салли с Татумом.
– Телохранитель Салли? – предположил Тео.
– Да.
Они пристально смотрели друг на друга, подозревая, что попали в точку.
– А теперь что? Пойдешь в полицию? Джек покачал головой.
– Твой братец не принадлежит к той категории людей, которые мне нравятся, но факт остается фактом: все, что я узнал о его возможных преступных деяниях, стало известно мне в условиях, когда действует правило о неразглашении информации, полученной от клиента.
– Но я слышал, как ты сам сказал в зале, что право адвоката не действует, если клиент замышляет новое преступление.
– Я защитник по уголовным делам, Тео. И мне нужно быть совершенно уверенным в достоверности того, что я выяснил. Только тогда у меня появится основание нарушить эту адвокатскую привилегию.
– Так ты не уверен?
– Не уверен... вполне. Я не могу побежать в полицию и сказать там: «Послушайте, у моего клиента нечаянно сорвались с языка слова о разделе наследства на троих, а не на двоих, и на этом основании я полагаю, что он, возможно, договорился с бывшим телохранителем Салли об убийстве остальных наследников».
– И что же нам теперь делать?
– Прежде всего я сделаю все от меня зависящее, чтобы ты мог рассчитаться со своим никудышным братцем. Я сделаю так, чтобы ты помог самому себе.
– Слушаю.
– Тебе, по‑видимому, стоит нанести визит бывшему телохранителю Салли.
– Нанесу с удовольствием. – Сжав правую кисть руки в кулак, Тео поглаживал его.
– Никакого насилия, – предупредил Джек.
– Что же ты хочешь от меня?
– Просто следуй моему плану.
– Твоему плану? – ухмыльнулся Тео. – Прошлый раз, когда я следовал твоему плану, меня похитила русскоязычная детка из Латинской Америки, заперла в какой‑то жалкой гостиничной комнатушке и приковала на три дня к столбику кровати...
– И на что же ты жалуешься? Тео заулыбался еще шире.
– Тебе решать, Джек. И какой же у тебя план?

56

Они остановили свой выбор на револьвере «смит‑вессон» с коротким никелированным стволом.
Для того чтобы сформулировать свою стратегию, Джеку и Тео понадобилось несколько минут. Келси предложила свою помощь, и, поскольку именно ее Татум запугивал самым непосредственным образом, Джек решил, что она заслужила право на ответный выстрел. Келси согласилась поехать с Тео в оружейный магазин на бульваре Бискейн и показать ему там револьвер, больше всего похожий на тот, который нападавший приставил к ее лицу возле библиотеки юридического института.
– Вон тот. – Келси указала сквозь закрытую на замок стеклянную дверь в сторону демонстрационного шкафчика.
– Ты уверена?
– Тогда было темно, а человек был в маске. Но револьвер он приставил прямо к моему лицу, а свет из окон библиотеки позволил мне увидеть по крайней мере это. Возможно, модель не точно такая, но она очень похожа вон на ту.
– Спасибо, – улыбнулся Тео. – Это все, что я хотел узнать. Отвезти тебя домой?
– Нет, моя машина стоит около конторы Джека. Ты мог бы подбросить меня туда?
– Никаких проблем.
Келси вернулась в контору Джека, когда он стоял у бутыли с охлажденной питьевой водой. Она сказала, будто забыла что‑то в своем письменном столе, но Джек решил проводить Келси до ее автомобиля, догадываясь, что на уме у нее нечто более серьезное. Они стояли на краю тротуара между машиной Келси и темным оливковым деревом, которое росло в квадратном гнезде, пробитом в асфальте в декоративных целях.
– Тебя не удивляет, что я пришла сегодня в офис с намерением очистить свой рабочий стол?
– Никто тебя не увольнял.
– Никто не просил меня остаться.
Несмотря на то, что решение Джека не было осознанным, он не мог отрицать справедливости сделанного ею вывода.
– Мне жаль, – сказала Келси, – что своим поведением в суде я поставила тебя в неудобное положение в конце слушания. Это было не очень профессионально.
– Понимаю.
– Правда понимаешь? Или только говоришь так?
– Думаю, дело принимает совсем уж дурацкий оборот.
– Дурацкий? Джек, какой‑то негодяй на пути из библиотеки домой приставил мне к лицу револьвер и угрожал утопить моего сына. Сегодня твой клиент схватил меня и продемонстрировал, как размозжит мне голову. Я не виню тебя ни за то, ни за другое, но вот какая штука: я все еще думаю, что во мне есть нечто такое, что может оправдать меня в твоих глазах.
– Я не пытаюсь заставить тебя думать таким образом.
Ее тон стал мягче, но выражение лица оставалось печальным.
– Я хочу, чтобы мы перешагнули через это, через эту неловкость, возникшую в наших отношениях с тех пор, как журналистка позвонила мне насчет Татума.
– Хотелось бы, чтобы этого не было, но я не могу делать вид, будто ничего не произошло.
– Она взяла меня хитростью, и я совершила ошибку.
– Из‑за такой ошибки наш клиент мог бы попасть в тюрьму.
– Туда, где ему, похоже, и следует находиться.
– Дело далеко не в этом.
– Я знаю, что допустила ошибку. Я же сказала, что сожалею об этом.
Джек опустил глаза и смотрел в сторону. Келси приблизилась к нему и откинула назад голову, пытаясь поймать его взгляд.
– Эй! – Она застенчиво улыбнулась. – Если ты намерен сказать, что любовь не предполагает заявлений типа «я сожалею», то я думаю, что сейчас же задушу тебя.
По тому, как Келси смотрела на него, Джек понял, что сейчас лучше всего проявить честность.
– Келси, я...
– Не надо, – остановила она Джека.
– Это важно. Вот что я пытаюсь сказать: пять лет я был женат на женщине, которая знала все мои секреты. Не важно, какими они были – личными или профессиональными. Я полностью доверял ей, и все же мы разошлись. Каковы же будут отношения в условиях, когда доверие потеряно еще до того, как мы в такие отношения вступили?
По тротуару прошла женщина, прогуливающая кокер‑спаниеля. Сказав «привет», она оттянула собаку от ботинка Джека и направилась дальше.
– Она тебе действительно нравится, правда? – спросила Келси, посмотрев на Джека.
– Никогда раньше не видел ее.
– Я не об этой женщине, а о сестре Салли, Рене.
Джек пожал плечами. Келси глубоко вздохнула.
– Ты хороший парень, Джек. Честно говоря, доверие, о котором ты заговорил, – это не что иное, как интеллектуальная игра. Ты играешь в нее, потому что боишься связывать себя чем бы то ни было, если это не имеет смысла с интеллектуальной точки зрения. Но ты достоин иметь то, что тебе хочется, даже если не очень хорошо понимаешь, почему этого хочешь.
– Спасибо. Я подумаю.
– Надеюсь, это тебе поможет.
– Я пока не уверен, что в этом что‑то есть.
– Будет.
Джек с интересом взглянул на Келси, удивляясь, как это женщинам удается видеть в других женщинах то, что мужчинам не дано разглядеть даже в микроскоп.
– Пока я продолжу играть роль, которая отведена мне в твоем плане. Буду делать все, что понадобится вам с Тео. – Келси протянула руку, словно хотела потереть щеку, и отошла назад. – Увидимся, Джек.
– Да, увидимся.
Он смотрел, как Келси села в автомобиль и запустила двигатель. Когда она отъезжала, Джек слегка махнул рукой. Возможно, она видела это, а может, и нет. Но холодок в душе, который он почувствовал, не был связан ни с Келси, ни с Рене.
«Проклятие, – подумал Джек. – Я по‑настоящему сожалею, Нейт».

57

Тео жаждал дела. Это состояние не следовало путать с частыми позывами к действиям, которые требовали большого количества массажного масла и соответствовали его трусикам и презервативам самого большого размера, которые светились бы в темноте. (Когда же Тео выпадала удача, то к подлинной удаче это обычно не имело никакого отношения.) Он скорее готовился играть сугубо формальный спектакль типа «Я хотел бы поблагодарить Академию кинематографии», чем показать весь свой подлинный артистизм.
– Это вы говорите мне?
Даже без работающих съемочных камер не было более совершенного актерского мастерства, чем превращение Хавьера, лживого приятеля Татума, в кристально честное существо.
– Можно войти? – спросил Тео. Он стоял на ступеньках главного входа, а Хавьер стоял по другую сторону стеклянной двери, в тренировочных шортах и без рубашки. Он походил на человека, только что вставшего с кровати, а спать после двенадцати часов дня для вышибалы ночного клуба на Саут‑Бич было делом совершенно обычным. Не вызывало сомнений, что в отрочестве и несколько позднее Хавьер много занимался тяжелой атлетикой, да и сексом, наверное, не пренебрегал, но теперь он начал делать последний поворот – выходить на финишную прямую, ведущую в Жирноград. На шее у Хавьера висела толстая золотая цепочка, и Тео заметил, что кожа на его грудных мышцах красная и со следами раздражения, как у ребят из гимнастического зала, которые натирали себе грудь воском, желая понравиться девушкам, предпочитавшим мужскую грудь без волос.
Хавьер злобно посмотрел на Тео, словно пытался вспомнить, встречались ли они с ним раньше.
– Ты чертовски похож на моего дружка Татума. Ты, наверное, его младший брат, причиняющий ему боль в заднице.
– Меня зовут Тео. Нам с тобой пора поговорить.
– Это о чем еще?
– О деле.
– Что за дело?
– Такое, которое нельзя делать, стоя на ступеньках подъезда.
Хавьер слегка улыбнулся, впустил Тео и повел его в конец квартиры, на кухню. Тео подвинул себе табурет, а Хавьер убрал со стойки четыре больших пластмассовых кувшина, наполненных энергетическими белками и добавками для бодибилдинга.
– Пиво? – спросил Хавьер.
– Нет, спасибо. Я уже завтракал.
Пока Хавьер доставал себе из холодильника выпивку, Тео быстро оглядел квартиру. В комнате, расположенной возле кухни, доминирующее положение занимал телевизор с большим экраном. Мебель, казалось, досталась хозяину вместе с унылой квартирой. Если Хавьер занимался каким‑нибудь противозаконным бизнесом, то он был либо мелким игроком, либо крупным дельцом, умело скрывающим свои доходы.
Хавьер открыл пиво и сел по другую сторону стойки.
– Ну так в чем дело?
– Я пересмотрел предложение Татума.
Хавьер отпил из банки и вытер губы тыльной стороной ладони.
– Какое предложение?
– Насчет сорока шести миллионов Салли.
– Что насчет них?
Тео сузил глаза, готовясь оценить реакцию Хавьера на то, что он сейчас скажет.
– Я решил, что меня устраивает третья часть.
– Да, – презрительно усмехнулся Хавьер, – а кого бы это не устроило?
– Так ты с этим согласен? Тот отхлебнул еще глоток.
– Согласен с чем, придурок?
– Разделить на три части, а не на две. Хавьер вопросительно улыбнулся.
– Ты знаешь что‑то такое, чего не знаю я?
Тео пришел сюда, чувствуя себя вполне уверенным в затеянном им блефе, но теперь начал сомневаться, действительно ли Хавьер – партнер его брата.
– Валяешь передо мной дурака, Хавьер?
Хавьер допил остатки пива и смял рукой алюминиевую банку.
– Я похож на человека, который валяет дурака?
Нет, подумал Тео, и в этом заключалась вся проблема. Он и так выглядел настоящим дураком, что препятствовало выполнению плана Джека. Весь замысел сводился к тому, что Тео придет сюда и будет блефовать, пытаясь выяснить, на самом ли деле телохранитель Салли – партнер Татума. Но если их гипотеза верна, то Тео следовало бы продвинуться значительно дальше в разговоре с этим тупоголовым субъектом.
«Если он, конечно, не такой хладнокровный актер».
Зазвонил телефон.
– Задержи свою мысль.
Хавьер бросил смятую банку в мусорную корзину и пошел через кухню. Глядя, как он протягивает руку к телефонной трубке, Тео вдруг почувствовал беспокойство из‑за того, как претворяется в жизнь план Джека. Что, если Хавьер в самом деле хорошо играл роль дурачка? Что, если сейчас звонит Татум, который скажет ему, что Тео доверять нельзя и нужно прогнать его?
Он еще раз внимательно и с гадливостью осмотрел помещение. А когда его взгляд остановился на коллекции ножей у плиты, в месте, отведенном для разделки мяса, его сердце забилось чаще.
«Алло». – Хавьер начал разговор, и Тео захотелось узнать, кто его собеседник – тот, о ком он думал с надеждой, или тот, о ком он думал со страхом.

58

Было необходимо решить щекотливый вопрос: как поступить с Мигелем Риосом.
Предупредив Татума о том, что бывший муж Салли будет первым, кому он расскажет о намерении Татума «поделить наследство на двоих» с партнером, похоже, столь же опасным, сколь и таинственным, Джек не только блефовал. Угрожая, Джек прежде всего желал подкрепить свою уверенность в том, что нарушение адвокатом привилегии, касающейся разглашения информации, полученной от клиента, в данном случае не идет вразрез с этикой и является необходимым шагом. Однако исходная посылка была слишком натянутой. И дело было не в том, что его клиент (или бывший клиент – в данном случае это не имело значения) убивал людей в прошлом. Этих сведений Джек не имел права разглашать вообще, даже под присягой, ибо это лишило бы его права заниматься адвокатской практикой. Дело состояло в том, что Татум собирался убивать в будущем. Если Тео не добьется успеха, встретившись с Хавьером, Джек ни на йоту не приблизится к решению вопроса, намерен ли его клиент совершить очередное убийство и существует ли реальная угроза жизни ни в чем не повинного человека. Джек, разумеется, не располагал достаточными доказательствами, необходимыми адвокату, который намеревался сделать экстраординарный шаг и обмануть доверие своего клиента.
Тем не менее в данном случае важная роль отводилась моральной стороне дела. По крайней мере Джеку следует встретиться с Мигелем и убедиться в том, что один из немногих оставшихся в живых наследников Салли здраво оценивает степень угрожающей ему опасности.
– Полагаете, я не обливаюсь холодным потом от страха? – спросил Мигель.
Джек сидел на краю дивана и смотрел, как Мигель расхаживает по ковру. Мигель никак не мог сесть и успокоиться с тех пор, как пригласил Джека в свою гостиную. Говорил он быстро и с надрывом, и Джек вполне понимал его нервозность.
– Думаю, не нужно быть гением, чтобы понять, что происходит, – сказал Джек.
– Ну и что поделывает ваш клиент? Джек помедлил с ответом.
– Я больше не представляю интересы Татума.
– Почему?
– Это все, что я могу вам сказать.
Мигель наконец перестал ходить. Он смотрел Джеку в глаза и, казалось, догадывался, что тот хочет сказать нечто большее. А Джек в самом деле как бы подавал ему сигнал. Это походило на сцену в суде, когда адвокат уголовника знает, что его подзащитный лжесвидетельствует. Некоторые адвокаты полагают, что единственным этически правильным поведением защитника в таком случае было бы отойти в сторону и позволить клиенту говорить то, что тому заблагорассудится. Никто из адвокатов не может встать и заявить: «Мой клиент лжет», – но, стоит ему промолчать, не добиваясь от своего клиента каких‑либо дополнительных показаний, любой, кто знаком с правилами игры, поймет, что происходит.
Мигель был полицейским, и Джек надеялся, что у него хватит сообразительности понять, в какую сторону дует втер в его собственной гостиной.
– Вы хотите сказать...
– Я уже сказал вам все, что мог.
Мигель оперся на подлокотник дивана, потом снова заходил по комнате.
– Просто великолепно. Сначала Радски. Потом Мидоуз, затем Коллетти. Таким образом, в забеге остаемся мы с Татумом, который напугал меня еще в первую нашу встречу. И еще этот Алан Сирап. Вероятно, это псевдоним преследователя Салли. И стоит ли мне напоминать вам, что именно преследователь Салли убил нашу дочь?
– По‑моему, вы хорошо представляете себе сложившуюся обстановку.
– Лучше, чем вы думаете. Послушайте вот это. Мигель подошел к своему стереомагнитофону и извлек из пластмассовой коробочки кассету.
– Я отдал это полиции сегодня утром. Это сообщение, которое записал мой автоответчик.
– Сегодня утром?
– Да, оно пришло примерно в восемь тридцать – восемь тридцать две. Так зарегистрировал время автоответчик.
Джек отметил, что в это время Татум вместе с Тео направлялся в автомашине к его конторе. И при этом подумал, где был в это время Хавьер. Мигель готовил магнитофон к прослушиванию пленки и продолжал говорить.
– Я принимал душ, когда пришло сообщение. И оно меня очень напугало. Я сразу же позвонил в полицию. Вот почему я взял себе отгул. Детектив Ларсен хочет, чтобы я был дома на тот случай, если позвонят снова.
– Был ли голос звонившего хоть немного знаком вам?
– Нет, он был изменен. Послушайте сами.
– Привет , это Мигель. Оставьте сообщение после сигнала. 
Послышался сигнал «бип», затем последовала тишина. Джек посмотрел на Мигеля, который показывал глазами: «сейчас начнется». Наконец послышался голос.
– Ты следующий , Мигель. Но ты же об этом знал , правда? 
Услышав это, Джек похолодел. Он догадывался, что при этом испытывал Мигель. Еще более пугающим было то, что Джек слышал этот голос и раньше. Это был тот же самый металлический, идущий откуда‑то из глубины голос, голос сумасшедшего, который сообщил ему, что «все должны умереть». Но было одно существенное отличие. В сообщении Мигелю голос звучал более возбужденно.
– И даже не думай выйти из игры , ты , дырка от задницы. Это тебе не поможет. Это не помогло Мейсону Радски , ведь так ? Как я уже говорил Свайтеку , все вы должны умереть. И знаешь почему? Потому что этого хотела Салли. Она не смела сказать этого , тем более сделать. Но я знаю , чего она хотела на самом деле. Она хотела наказать вас. И теперь настало время , когда я должен покарать вас так , как вы , ублюдки , этого заслужили. Подумай над этим , Майки. Выживший наследник получит сорок шесть миллионов долларов. Экая жалость , что получать наследство будет некому. Ни одному из вас. Выживших не останется. 
В динамиках снова засвистело, что означало конец записи. Мигель выключил магнитофон. Казалось, он ждал, не скажет ли что‑нибудь Джек, но в этом не было необходимости. Как и подозревал Джек, убийца считал себя защитником Салли и мстил за нее. Его побудительным мотивом были не деньги. Он хотел добиться для Салли справедливости, болезненной справедливости, порожденной болезненной любовью. Сообщение было абсолютно ясным.
Преследователь Салли вернулся – с желанием мстить.

59

Тео, сидя на кухне, услышал из телефонного разговора ровно столько, чтобы понять: звонил не Татум. Звонила Келси в полном соответствии с задуманным планом.
Впрочем, это не было частью общего плана Джека. Этот ход придумал для Келси Тео, когда они ездили к оружейному магазину на бульваре Бискейн. Больше всего на свете Тео ненавидел головорезов, угрожающих детям. Тео обещал Келси выяснить с ее помощью, тот ли ублюдок – телохранитель Салли, который приставлял к ее лицу револьвер и угрожал убить Нейта. Тео попросил Келси позвонить Хавьеру, когда он нанесет ему визит, и сказать, что непрестанно думает о нем с момента их встречи в клубе «Вертиго». Келси должна задержать его на десять – пятнадцать минут, распространяясь о том, как деликатно он вел себя, пытаясь не смотреть на ее губы во время разговора, хотя имел пристрастие к «порнухе». Как это «круто» – встретиться с таким мыслящим парнем в Майами, особенно если этот парень еще более привлекателен, чем рок‑н‑ролл.
– Ты на самом деле так думаешь? – спросил Хавьер, по‑мальчишески улыбнувшись.
Тео должен был выйти из кухни, чтобы не рассмеяться вслух, а еще потому, что это входило в их план. Он похлопал Хавьера по плечу.
– Где ванная комната?
Хавьер лишь отмахнулся от него, словно опасаясь, что, если скажет «вон там», это прервет его общение с Келси.
Тео пошел через холл, не сомневаясь, что Келси долго удержит этого любителя «словесного секса».
Миновав ванную комнату, Тео завернул в спальню любвеобильного придурка. Келси обещала набрать номер пейджера Тео, который дал бы сигналы вызова прежде, чем она закончит разговор с Хавьером. Это позволило бы Тео вовремя вернуться на кухню, дабы Хавьер не заметил, что он копался в его вещах.
Тео искал револьвер. Келси не удалось рассмотреть лицо напавшего на нее человека, не могла она идентифицировать и его голос, поскольку говорил он так, словно у него во рту был комочек ваты. Но револьвер, находившийся у самых ее глаз, Келси опознала: именно такой она увидела в то утро в оружейном магазине – укороченный револьвер «смит‑вессон» с никелированным стволом.
Точно угадать, где владелец держит свой револьвер, весьма затруднительно. Однако, имея дело с холостым и бездетным головорезом вроде Хавьера, можно предположить, что он прячет его в тумбочке у кровати, то есть так близко, чтобы успеть схватить его в случае внезапно возникшей опасности. Разумеется, это было рискованно, но, если Тео нашел бы оружие, напоминающее укороченный револьвер «смит‑вессон», Хавьер оказался бы в очень затруднительном положении.
Дверь в спальню была открыта, и Тео тихо вошел в нее. На единственном окне без занавесок были мини‑жалюзи, и утренний свет, проникая сквозь них, оставлял на полу, на неубранной постели и на туалетном столике белые полоски, напоминающие те, что обозначают уличный переход. В такой обстановке было трудно ориентироваться, но Тео привыкал к полумраку, чтобы не зажигать свет. Поскольку дверь осталась открытой, он слышал, что Хавьер все еще разговаривает с Келси, и это придавало ему уверенность. Звуки его шагов приглушал разостланный от стены до стены толстый ковер.
У кровати Тео увидел картонку, в которых на дом доставляется пицца, быстро прошел к тумбочке и открыл верхний выдвижной ящик.
Он поморщился, увидев там таракана, но тот мгновенно ретировался. В ящике лежали полпакета картофельных чипсов, несколько монет и крошки, оставшиеся от закусок, – лакомство для насекомых. Закрыв верхний ящик, Тео выдвинул нижний. Здесь лежала всякая всячина: камера в рабочем состоянии и пленкой к ней, старые журналы и видеокассеты. Револьвера, однако, там не было.
Тео прошел к туалетному столику. В его верхнем ящике хранилось нижнее белье и носки. Этот ящик был вполне пригоден для хранения револьвера, но и там его не было. Не оказалось его и в нижних ящиках.
«Что это, черт возьми, за телохранитель, у которого нет револьвера?»
Тео посмотрел на незастеленную кровать и увидел совсем маленький просвет между матрацем и пружинной сеткой под ним. Человеку, на которого могут напасть во сне, подумалось Тео, есть смысл держать револьвер в таком легко доступном месте. Он сунул руку в пустое пространство и ощутил прикосновение холодного металла. Мать честная!
Тео схватил рукоятку и вынул револьвер. Сердце у него отчаянно билось. Он ожидал увидеть «смит‑вессон» с никелированным стволом. Но это не был револьвер, который описала Келси. Это был вороненый 9‑миллиметровый пистолет «глок». Даже Келси, совершенно не разбирающаяся в оружии, легко заметила бы разницу между никелированным револьвером и вороненым пистолетом.
Конечно, Тео не был уверен, что это единственное огнестрельное оружие в доме.
Он слышал, что Хавьер все еще разговаривает с Келси. Она хорошо справлялась с задачей, отвлекая внимание Хавьера. Обежав взглядом комнату, Тео решил проверить стенной шкаф, открыл зеркальную дверь и замер. Он ожидал увидеть там одежду, но в шкафу были полки от пола до потолка, сплошь заставленные видеокассетами в черных пластмассовых коробках, стоявшие корешками наружу. Все они выглядели одинаково – черные коробки с белыми наклейками на корешках. На каждой наклейке было только имя: Алисия, Аманда, Бриттани. На двух коробках стояло имя Кетлин, на четырех – Полин. Сотни наклеек с женскими именами на них.
Сначала Тео не понял, что все это означало, но вскоре догадался. Джек рассказал ему о скобе для камеры, которую обнаружил на чердаке старого дома Салли. Тео просмотрел ряды коробок, ища имя Салли, но кассеты на нижней полке заканчивались буквой «Р». Вторая часть алфавита должна была храниться в другом месте. Внезапно его пейджер завибрировал: это означало, что Келси не может более поддерживать разговор с Хавьером. Тео сунул пистолет Хавьера за пояс, на случай, если он понадобится ему, взял первую попавшуюся кассету и положил ее в карман, надеясь позднее проверить свои догадки. Он быстро, но бесшумно покинул спальню, поспешил через холл к ванной комнате и закрыл за собой дверь. Там Тео набрал на своем мобильнике номер Джека, спеша проверить, верны ли его догадки.
– Это я, – заговорил Тео.
– Как дела?
Тео помолчал, обдумывая то, что увидел. Он не уверен на все сто процентов, но с какой стати подонок вроде Хавьера набил стенной шкаф кассетами с именами женщин на каждой из них?
– Хочешь поспорить со мной на невыгодных для тебя условиях?
– Поспорить о чем?
– Ставлю пять против одного, что преследователю Салли удалось наняться к ней телохранителем.

60

Джек быстро прервал разговор. Тео вкратце сообщил ему о том, что узнал, и Джеку очень хотелось задать Мигелю Риосу такой вопрос: возможно ли, что Хавьер (тот, кто стал телохранителем Салли) был также ее преследователем, который убил их дочь?
Мигель сидел на диване. Джек видел, как выражение его лица становится все более серьезным, а щеки заливаются краской.
– С вами все в порядке? – спросил Джек.
– Не могу в это поверить, – ответил Мигель.
– Все это пока лишь одна из версий. Но нам известно, что Салли преследовали. Мы знаем, что кто‑то, по‑видимому, снимал ее в спальне с чердака на видеокамеру. А теперь мы обнаружили уйму видеокассет в стенном шкафу ее телохранителя.
Мигель молчал, обдумывая услышанное.
– Это также вполне согласуется со смыслом сообщения, которое зарегистрировал ваш автоответчик.
– Как это?
– Он был телохранителем Салли, ее защитником. Тот, кто оставил вам сообщение, похоже, играет ту же самую роль. Защищает Салли, мстит за ее смерть.
– Стоит ли позвонить фараонам?
– Пока нет. Тео хочет выяснить еще что‑нибудь, попытаться убедить Хавьера показать видеозапись с именем Салли на кассете. Пока мы ее не нашли, но...
– Вы никогда ее не найдете.
– Почему?
– Какой идиот станет хранить такие кассеты, зная о том, что происходит?
– Возможно, это удивит вас, но для некоторых людей это все равно что коллекционирование трофеев. Они хранят драгоценности своих жертв, их локоны, предметы одежды, самые разные вещи, которые человек здравомыслящий уничтожил бы при первой возможности. Именно поэтому я считаю, что Тео должен покопаться еще. Уверяю вас: стоит вызвать полицейских, как видеопленка тут же исчезнет.
Мигель покачал головой.
– Как она могла нанять это чудовище своим телохранителем?
– Ее обманули. Своего преследователя Салли ни разу не видела. Так что, когда он через несколько лет пришел наниматься телохранителем, у нее не было никаких оснований заподозрить, что именно он преследовал ее.
– Не поверю этому ни на минуту. – Мигель закусил губу. – Обмануть Салли было невозможно.
– Ну, в таком случае это означало бы, что она наняла человека, который... заведомо...
– Теперь вы начинаете понимать, не так ли? – У Мигеля сверкнули глаза. – Вы можете представить себе такую безумную женщину, которая прикрывала бы убийцу собственной дочери?
– Вы делаете слишком далеко идущие выводы. Неужели, по‑вашему, у Салли что‑то было с ее преследователем?
– Я не говорил, что он преследовал Салли с самого начала. Он стал ее преследователем потом. Все было так, как я думал и раньше. Этот тип начал преследовать Салли после того, как она отшила его, или после охлаждения их отношений. Я знал, что эта сука кого‑то видела. Я всегда это знал.
Джек помолчал, ошарашенный этой тирадой.
– Минуточку, во время нашего первого разговора вы сказали мне то же самое, что сообщили полиции, когда они расследовали убийство вашей дочери. По вашим словам, Салли ни разу не говорила ни вам, ни кому‑либо другому о том, что кто‑то ее преследует, пока не произошло убийство.
– Да, ну и что?
– Это не согласуется с тем, что вы сказали мне только что: будто Салли кого‑то видела. И что вы все время знали об этом.
Мигель прищурил глаза. Ему явно не понравилось то, как Джек истолковывает его слова.
– Вы, трахнутые юристы, всегда пытаетесь вывернуть любое высказывание наизнанку.
– Я лишь пытаюсь устранить противоречия в ваших высказываниях.
– Послушайте, я знал о том, что Салли мне изменяла, и выяснил это лишь после убийства нашей дочери, когда Салли сказала, будто кто‑то преследует ее.
– Нет, это вы сказали на нашей последней встрече. И сказали совсем иначе: будто всегда знали об этом.
– Чего вам от меня надо, Свайтек? Вам нравится играть в эти словесные игры? Да, я сказал «всегда». С тех пор как наша дочка умерла, а Салли рассказала историю о преследователе, у меня всегда были сомнения. Всегда. Я не имел в виду, что они появились с сотворения этого трахнутого мира.
Джек решил, что слишком перестарался.
– О'кей, я понял вас. У меня были сомнения. У меня всегда были сомнения насчет того, говорит ли Салли правду, утверждая, что не знает, кто ее преследует. У прокурора возникли такие же сомнения, когда Салли не прошла тест на полиграфе.
– Хорошо, я понял. Может быть, мне следует напомнить вам, что я прошел тест на полиграфе, когда полицейские трижды спрашивали меня в разной форме, не убил ли я свою дочь и не причинил ли ей вреда каким‑либо иным способом.
Джек смотрел в одну точку. Мигель стал походить на тех клиентов, которых он посещал в тюрьмах: они слишком настаивали на своей невиновности.
– Мне бы хотелось поговорить с вами еще, но у меня есть дела.
– Конечно, спасибо, что уделили мне время.
Мигель проводил Джека через гостиную и веранду, превращенную во что‑то вроде кабинета. Джек незаметно отмечал все, пока они не достигли двери. Он не выискивал ничего конкретного, но интуиция вдруг подсказала ему, что о Мигеле нужно узнать все, вплоть до того, как окрашены стены, и до марки его компьютера.
Мигель открыл дверь, и Джек вышел на улицу.
– Позвоните мне, если вам понадобится моя помощь.
– Позвоню, – ответил Мигель.
Дверь закрылась, и Джек понял, что Мигель не позвонит ему. Во всяком случае, в ближайшее время.

61

Когда Тео вернулся на кухню, Хавьер сидел в телевизионной комнате. Тео обошел табуреты у стойки бара, подвинул себе стул и оседлал его, положив руки на спинку. Хавьер был высокого роста, но Тео все же подавлял его – не столько ростом, сколько манерой поведения.
– Ну, как наша приятельница Келси? – спросил он. Глупая улыбка сошла с лица Хавьера.
– Ты знаешь ее?
– Знаю ли я Келси? Да ведь это я просил ее позвонить тебе.
– Ты? Вот это да! Спасибо.
– Не благодари меня, идиот. Надеюсь, ты не подумал, что это взаправду?
– Ты слышал наш разговор?
– Черта с два. Я написал его сценарий. Келси поручалось завлечь тебя в сказочную страну, чтобы дать мне возможность осмотреть твою спальню.
Хавьер открыл рот от удивления.
– Ты ходил в мою спальню?
Тео бросил на него испепеляющий взгляд.
– Знаешь, кого я ненавижу больше, чем человека, угрожающего матери? Того, кто угрожает ее ребенку. Ну так где он, сладострастник? Где ты прячешь револьвер с никелированным стволом? Тот самый, который ты совал в лицо Келси?
Казалось, Хавьер вот‑вот взорвется. Он начал было подниматься, но потом снова сел.
– Опусти свою задницу. – Тео направил на него позаимствованный пистолет.
– Эй, это мой.
– Разве тебе не говорили? Огнестрельное оружие бывает очень опасным. Может в одночасье обернуться против тебя самого.
– Осторожнее с ним, ладно? Эта штука заряжена.
– Знаю. Я догадался об этом по его весу.
Это был хороший способ сообщить Хавьеру, что Тео не новичок в обращении с пистолетом, магазин которого полностью набит патронами. Хавьер сел на диван. Глаза его напряженно бегали между строгим лицом Тео и дулом пистолета.
– Пожалуй, соглашусь выпить, поскольку ты предложил это с самого начала. Только не пиво.
Хавьер кивком показал на горку с крепкими спиртными напитками.
– Возьми сам.
Тео встал и прошел к горке, ни на секунду не сводя глаз с Хавьера и держа его на прицеле.
– Посмотрим, что у тебя есть, – проговорил он, сортируя бутылки. – Шотландское виски. Ром. Бурбон, если это можно назвать бурбоном. Моя бабушка пользовалась виски более высокого качества, когда жарила к Рождеству пончики.
– Нищим не из чего выбирать. Тео криво усмехнулся.
– Сядь прямо, дружок. Я научу тебя кое‑чему из того, как следует поступать нищим.
Хавьер подвинулся в глубь дивана на несколько дюймов. Тео посмотрел на этикетки еще нескольких бутылок и взял одну из них.
– Ну, поехали. Рюмка крепкой водки. Вот что я называю выпивкой. Тебе налить, сладострастник ты наш?
– Спасибо, не надо.
Тео подошел к нему, отвернул колпачок и поднес пистолет к щеке Хавьера.
– Вообще‑то мне бы хотелось, чтобы ты выпил.
– Как скажешь.
Тео начал лить водку на голову Хавьера, опорожняя двухлитровую бутылку, пока и сам Хавьер, и диван под ним не промокли.
– Скажи, когда хватит.
Хавьер молчал. Тео перестал поливать его, когда в бутылке оставалась одна унция водки. Вернувшись к своему стулу, он вылил оставшуюся водку на коктейльный столик, отчего на нем образовалась небольшая лужица. Затем Тео извлек из кармана зажигалку.
– Всегда можно узнать, насколько хорош напиток. Настоящая крепкая водка горит синим пламенем.
Хавьер напрягся. Тео поднес зажигалку к пролитой водке и щелкнул ею. Водка загорелась синим пламенем, которое колебалось над коктейльным столиком. Хавьер отпрянул к спинке дивана, стараясь держаться подальше от огня. Водка горела около минуты, а Тео наблюдал при этом, как потеет Хавьер от страха. Потом Тео потушил пламя громким хлопком, от которого Хавьер чуть не вскочил с места.
Тео навел пистолет на левый глаз Хавьера.
– Ты сообразительный парень, Хавьер?
– Что?
– У тебя есть мозги? Вот что мне хочется знать.
– Говорят, я довольно сообразителен, да.
– Хорошо, поскольку я хочу, чтобы ты кое над чем подумал. Как, по‑твоему, сможешь это сделать?
Хавьер молча пожал плечами.
– Я задал тебе вопрос, – серьезно продолжал Тео. – Можешь ты это для меня сделать?
– Конечно, все, что тебе угодно.
– Например, я подожгу твой дом.
– Послушай, пожалуйста...
– Заткнись! – загремел Тео. – Дай мне закончить и не прерывай! Понял?
Хавьер кивнул.
Тео заговорил мягче, но Хавьера это напугало еще больше.
– Итак, я поджигаю твой дом, а ты находишься в нем. Хавьер делал вид, что не реагирует на эти слова, но левый глаз у него дергался.
– Это всего лишь предположение, ясно, сладострастник ты мой? Когда пожар потушат, люди скажут примерно так: «Эй, слыхал, у Хавьера дом сгорел и обрушился?» А кто‑то другой добавит: «Да, а еще я слыхал, что вместе с дымом вознесся к небесам и сам Хавьер». До меня что‑то это не доходит. – Тео почесывал затылок. – А до тебя?
Хавьер растерялся.
– Что до меня дошло?
– Слушай то, что я говорю, придурок. Твой дом сгорел и рухнул, а ты вознесся. Что, черт возьми, происходит? Получается, что огонь увлекает предметы и людей в разных направлениях? Или два потока пламени каким‑то образом встречаются где‑то посредине? И на каком этапе дом обрушивается, а ты возносишься вверх?
Тео снова щелкнул зажигалкой и дал пламени немного погореть. Лицо Хавьера сразу же выразило испуг, будто он внезапно понял, что может воспламениться, поскольку пропитан крепкой водкой.
– Осторожней с зажигалкой, – взмолился Хавьер. – Пожалуйста, не поджигай меня.
– Не переживай, я не дам тебе долго гореть. Может, секунд тридцать, не больше, прежде чем пущу тебе пулю в лоб. И не боюсь я ни соседей, ни чего‑либо другого. Я не позволю тебе бегать по гостиной и вопить, как дух, предвещающий смерть. Вопить, и только. – Тео зловеще улыбнулся. – Горящий дикий дух. Мне это нравится. Хорошее название для напитка. Крепкая водка и, может быть, кусочек халапского перца. Я – трахнутый гений, тебе не кажется?
– Конечно. Как скажешь. Только убери зажигалку, ладно?
Тео отклонился назад. Улыбка его исчезла. Его обворожительная улыбка возникала непроизвольно, но он становился похож и на Татума, если хотелось. В этот момент Тео старался выглядеть как его старший брат.
– Расскажи‑ка мне, как ты выбрал себе имя Алан Сирап, подонок.
– Какое?
– Выдуманное имя, которое ты сообщил Салли Феннинг по Интернету.
– Клянусь Богом, не понимаю, о чем ты говоришь.
– В самом деле? Тогда зачем ты снимал Салли на видеопленку?
– На какую видеопленку?
– Я видел твою маленькую фильмотеку, все эти видеокассеты в твоем стенном шкафу. Не видел видеокассет с Салли, но уверен, мы их обнаружим в свое...
– Это не...
– Заткнись! – заорал Тео. – Я уже говорил тебе, чтобы ты не прерывал меня?
– Извини, но...
– Молчи, ты, дырка от задницы! Могу поспорить, ты даже не был ее телохранителем. Ты, возможно, вообще не работал на Салли? Кем ты был? Ее самозваным телохранителем? «Телохранитель» – хорошая замена слову «преследователь»?
Хавьер побледнел.
Тео щелкнул зажигалкой, потом отрегулировал ее так, что пламя вырвалось вверх на добрых шесть дюймов.
– Покажи мне свою видеозапись Салли.
– У меня нет...
– Я превращу тебя в тост.
– Я же говорю тебе, что такой пленки нет.
– Не ври!
– Я не вру! Пожалуйста, не поджигай меня! Только не поджигай!
Тео выключил зажигалку, вынул из кармана кассету с надписью «Полин» и бросил ее в Хавьера.
– Прокрути ее. Давай посмотрим твою работу.
– Это не моя работа.
– Прокрути ее! – крикнул Тео.
– Хорошо, хорошо.
Хавьер взял кассету и пошел к телевизору. Тео держал его под прицелом. Хавьер вставил кассету в видеомагнитофон и настроил телевизор.
Экран блеснул, потом стал голубым. Тео с интересом ожидал, что увидит необработанною пленку наблюдения за ни о чем не подозревающей женщиной, когда та спит в своей кровати или сидит в туалете, – за женщиной по имени Полин, которую этот извращенец преследовал со своей камерой, как и Салли.
Но на экране появилось нечто другое. Тео услышал женский стон, потом, по мере того как изображение на экране фокусировалось, еще и мужское хрюканье. Шикарная блондинка лежала на спине. Обнаженная, она свободно раскачивалась на водяном матрасе. Ее ноги были задраны вверх, к потолку, в форме буквы V. На ногах были туфли с каблучками‑шпильками. Прямо под ней лежал какой‑то малый с мощными ягодицами. Он изо всех сил старался удовлетворить ее, находясь в болезненно‑неудобной позиции, имеющей смысл только в том случае, когда любовью занимаются ради забавы и для посторонних наблюдателей.
– Это Полин Престон, – сказал Тео.
– Ты знаешь ее?
– Она одна из тех, кого я предпочитаю остальным.
– У меня есть четыре пленки с ней. Один мой приятель делает для меня копии в магазине видеозаписей. Я храню кассеты в алфавитном порядке по именам исполнительниц. Сами имена для меня ничего не значат.
– Значит, все пленки на тех полках – пиратские копии порнухи?
– Это у меня что‑то вроде хобби.
– Хобби? Да там, должно быть, кассет сто.
– О'кей, признаюсь, порой это как‑то выходит из‑под контроля. Я даже сказал твоему приятелю Джеку, когда мы были вместе в клубе «Вертиго». Думаю, я...
Тео ждал, когда он закончит, но Хавьер внезапно прилип к телевизору. Полин, по‑видимому, понадобился душ, но она заблудилась и попала в раздевалку команды регбистов.
– Как по‑твоему, кто ты такой? – спросил Тео.
– Хронический порноман, – ответил Хавьер, не отрывая глаз от экрана. – Никак не могу перестать смотреть это дерьмо.
– А все остальные разве нет? – Тео пожал плечами.

62

– Ты угрожал, что сожжешь его живьем? – спросил Джек. Он стоял на светофоре, держа в одной руке мобильник, а другой тер переносицу, словно желая'избавиться от мигрени.
– Не то чтобы я облил его бензином или чем‑то вроде этого , – ответил Тео. – Я пользовался водкой. Это похоже на детскую забаву, когда ты льешь жидкость для зажигалок на ладонь, а потом поджигаешь ее.
– По‑моему, я пропустил эту забаву.
– Жидкость горит, а рука нет. В любом случае со сладострастником ничего не случилось бы. Разве что его тело покрылось бы сильным загаром. Но он слишком глуп, чтобы предвидеть это, и поэтому рассказал мне все.
Джек сомневался в том, что трюк Тео был так безопасен.
– Тео, пожалуйста, больше никаких фокусов, подобных этому, ладно?
– Теперь в этом нет надобности. Оказывается, видеофильмы – не результат подглядывания. Все это сплошная пиратская порнуха.
– Что?
– Сладострастник настоящий извращенец, но он не преследует женщин. По крайней мере не преследовал Салли. Чтобы добыть сведения, эффективнее всего угрожать огнем. Он точно не Алан Сирап.
Опустился такой туман, что на ветровом стекле машины Джека начали собираться капли влаги и скатываться змейками вниз, к стеклоочистителям. Сумасшедшая погода Майами. То вовсю светит солнце, то идет дождь.
– Но все‑таки не исключено, что он партнер Татума, – предположил Джек.
– Нет, этого не может быть. Татум не завел бы такого глупого партнера.
– Возможно, ты и прав. Признаться, я начинаю все больше подозревать Мигеля.
– Что ты имеешь в виду?
Светофор переключился, и Джек уже хотел выехать на перекресток, но навстречу ему шла карета «скорой помощи». Джек притормозил, взглянув на перевернутую надпись на передней части встречной машины, буквально пролетевшей мимо.
Именно в этот момент его осенило.
– Черт побери! – воскликнул он.
– Что? – спросил Тео.
– Поеду‑ка я к Мигелю.
– Джек, что происходит?
– Хочу кое‑что проверить.
– Моя помощь нужна?
– Нет. Если мне понадобится огонь, я потру друг о друга две палочки.
– Это круто.
– Я позвоню тебе.
Закончив разговор по телефону, Джек развернулся и через пять минут был возле дома Мигеля. Он постучал три раза, прежде чем Мигель отозвался на стук.
– Так быстро вернулись? – спросил он, открывая дверь.
– Кажется, я забыл здесь свои солнцезащитные очки.
– Я их не видел, но сейчас посмотрю.
– Не возражаете, если я подожду в доме? На улице начинается дождь.
Мигель колебался, словно что‑то заподозрил, но потом сказал:
– Конечно, подождите здесь.
Джек вошел в дом и закрыл дверь. Как и во многих других домах Флориды, построенных в шестидесятые годы, в доме Мигеля не было прихожей. Парадная дверь вела сразу на застекленную веранду, которую Мигель превратил в пристройку и занял под домашний кабинет.
Краем глаза Джек наблюдал, как Мигель ищет в гостиной солнцезащитные очки, осматривая места за диванными подушками, на кресле – повсюду, где сидел Джек. В своем распоряжении Джек имел несколько секунд, но их было больше чем достаточно. Компьютер находился поблизости, и все, что было нужно, – это посмотреть на экран под правильным углом. Джек сделал два шага вперед, быстро взглянул и похолодел.
Компьютер был выключен, и Джек приблизился к нему так, как это делал каждый день Мигель, прежде чем включить его. На черном экране, как в зеркале, отражалась противоположная стена. На этой стене висело произведение рекламного искусства в рамке – из тех, что продавались в местах вроде «Галереи‑Зет», – большая копия плаката «Нового искусства», созданного для Всемирной выставки 1900 года. В верхней части плаката большими закругленными буквами было написано название города, где эта выставка состоялась. На экране оно отражалось задом наперед: С‑И‑Р‑А‑П. Париж.
В голове Джека тут же возникла картина: Мигель поздно вечером сидит у своего компьютера, выступая в роли преследователя и общаясь через Интернет со своей бывшей женой Салли, которая находится в переговорной комнате в Африке. Она неожиданно спрашивает, как его зовут. Конечно же, Мигель не может назвать свою фамилию. Он назвал первое, что пришло в голову. Не осознавая того, что делает, Мигель напечатал имя, которое видел как отражение на экране каждый день, месяц за месяцем, каждый раз, когда подходил к компьютеру. Имя запечатлелось в его подсознании, как и в сознании Джека несколько минут назад, когда он в первый раз покидал квартиру Мигеля. Но всплыло оно в мозгу Джека позднее, когда он прочитал обратное изображение надписи на капоте машины скорой помощи: «Я‑А‑Р‑О‑К‑С Ь‑Щ‑О‑М‑О‑П».
– Сирап, – невольно произнес он вслух.
Внезапно Джек услышал щелчок взводимого курка и почувствовал, как к его затылку приставили револьвер.
– Не двигаться.
Голос Мигеля доносился с противоположного конца комнаты. Мигель вошел со стороны лестничной клетки, которая вела на верхний этаж к спальне. Джек не видел вооруженного человека, но понимал, что кто‑то другой, а не Мигель держал револьвер у его затылка.
– Повернитесь сюда, – приказал Мигель. – Медленно. Джек повернулся. Вооруженный человек оставался позади, продолжая держать револьвер у его головы.
Теперь Джек смотрел прямо на Мигеля. Тот тоже держал его на прицеле.
– Я знал, что это были вы, – сказал Джек. – Салли один раз изменила вам, перед самой вашей женитьбой. Она призналась в этом прокурору, и это было записано на пленку. Не изменяла ли она вам и потом? Вы этого боялись, Мигель?
– Сейчас я ничего не боюсь, Свайтек.
Джек почувствовал, что револьвер у основания его черепа стал давить еще сильнее. Ему нужно было выиграть время, поэтому он продолжал говорить:
– Интересная вещь с этой видеокамерой наблюдения над спальней на чердаке вашего старого дома. На чердаке не было окон. Так что поставить камеру мог только тот, кто имел постоянный доступ в дом, тот, кто мог подниматься и спускаться, чтобы заменять пленки. Есть какие‑нибудь соображения, Мигель, по поводу того, кто это был?
– Как я уже говорил в полиции, никаких соображений у меня нет.
– Думаю, это был тот, кто жил в этом доме, – продолжал Джек. Его взгляд при этом становился все более жестким. – Вы преследовали собственную жену, верно? С какой целью, Мигель? Хотели напугать ее так, чтобы она перестала изменять вам?
Мигель выдержал взгляд Джека, но его лицо выразило злобу.
– Разве это слишком большая потребность? Иметь жену, которая не обманывает тебя?
– Это не оправдывает убийства собственной дочери.
– Да, – саркастически ответил Мигель. – Этой. Реакция Мигеля подтвердила подозрения Джека.
– Возможно, я сую нос не в свои дела, но я проверил это, когда был здесь первый раз, а второй визит лишь подтвердил мои наблюдения. Среди всех фотографий в рамках, которые стоят на вашем письменном столе, на кофейном столике и висят на стенах, нет ни одной фотографии вашей дочери.
Мигель молча целился в грудь Джека.
Джек прищурился и посмотрел на Мигеля тем взглядом, который неоднократно помогал ему, когда он вел перекрестные допросы в суде.
– Это была не ваша дочь, правда, Мигель?
Револьвер в руке Мигеля едва заметно подрагивал. Мигель был взбешен.
– Вот почему вы прошли тест на полиграфе, – продолжал Джек. – Полицейские спросили вас: «Это вы убили свою дочь?» И вы ответили «нет». Это правда. Кэтрин не ваша дочь. Как это случилось, Мигель? Дочь была от любовника, с которым вступила в связь Салли перед самой вашей свадьбой?
Гримаса на лице Мигеля подтвердила справедливость слов Джека.
– Полагаете, Свайтек, что вы семи пядей во лбу? Единственный, кто догадался об этом?
– Нет, – ответил Джек. – Салли тоже догадалась. Вот почему она сказала неправду при испытании на детекторе лжи, когда ее спросили, знает ли она, кто убил ее дочь. Она не знала этого умом. Но в глубине души знала. В глубине души Сатли знала, что Кэтрин убил ее муж. Но она слишком боялась вас, чтобы назвать ваше имя.
Злобно посмотрев на Джека, Мигель опустил револьвер. У Джека мелькнула мысль о том, что его слова чудесным образом затронули какие‑то струны в душе этого человека. Но Мигель сфокусировал взгляд на том, кто стоял за спиной Джека.
– Застрели его, Татум.
Джек вздрогнул. Для него это не было неожиданностью, но имя Татума, произнесенное здесь, потрясло его.
– Вообще‑то, босс, – сказал Татум, – теперь твоя очередь.
– Очередь?! – воскликнул Джек. – Вы, идиоты, убиваете по очереди?
– Это начиналось не так, – проговорил Татум. – Но после того, как я сказал Мигелю, что его жену трахает Коллетти во время бракоразводного процесса, ему не терпелось размозжить голову этому хлыщу. С чем я был согласен. Пока мы имели возможность заставлять всех верить в то, что это дело рук преследователя‑психа по имени Алан Сирап, мы чувствовали себя в полной безопасности.
– И чья же очередь настала, когда понадобилось совать револьвер в лицо Келси?
– Наверное, моя, – ответил Мигель, и в тот же момент Джек заметил, что он держит в руке револьвер, отделанный никелем. – Никто не собирался причинять ей вред, – продолжал Мигель. – Все это было задумано для того, чтобы полиция решила, что убийца хочет вывести Татума из игры.
– Похоже, что вы были автором всех угроз, а, Мигель? Телефонный звонок Дейрдре Мидоуз, звонок мне после убийства прокурора, фальшивая запись на вашем автоответчике сегодня утром. Все это ваши проделки, не так ли?
– Какая разница? Это мог быть я или Татум. Это способен сделать любой. Достаточно пойти и купить за сорок долларов прибор для изменения голоса в шпионском магазине.
– Неужели вы думаете, что вам удастся выйти сухим из воды?
– Возможно, – ответил Мигель. – А может быть, и нет. Но сорок шесть миллионов долларов стоят того, чтобы рискнуть.
– Но вы оба названы наследниками. Один из вас должен выйти из игры, и тогда вы поделите куш между собой, так? Или одному из вас придется убить другого, чтобы забрать все.
– В первую очередь главное, Свайтек. Застрели его, Татум.
– Нет. Я же сказал, что теперь твоя очередь.
– Почему?
– Потому что я знаю, ты способен на убийство, когда задет ваш латинский мачизмо, как в случае с Джерри Коллетти.
Я знаю и то, что ты можешь сыпать угрозами, как в случае с Келси. Но хотел бы я посмотреть, как ты убьешь за деньги. Как я убрал Дейрдре и Мейсона Радски.
– Хорошо, ты, болячка в заднице. Я сам застрелю его.
Джек посмотрел прямо на Мигеля, надеясь, что при прямом зрительном контакте у того сдадут нервы. Это срабатывало, пока Мигель держал револьвер опущенным. Потом он опустил глаза, словно переместив цель с головы Джека на его торс. Рука Мигеля поднялась, и Джек понял, что на него смотрит дуло револьвера.
Но не успел Мигель нажать на спусковой крючок, оконное стекло разлетелось вдребезги от пробившего его града пуль. Четыре пущенные одна за другой пули попали Мигелю в грудь. Он покачнулся и упал на пол, истекая кровью.
Татум скользнул на пол и потащил за собой Джека. Плотно прижав револьвер к голове Джека, он держал его как заложника. Планам Татума пришел конец.
Мощный Татум придавил Джека. Он не мог двинуться из‑за того, что к его голове был плотно приставлен ствол револьвера. Лежа на полу, Джек видел подошвы ботинок Мигеля в другом конце помещения. По углублению между керамическими плитками медленно тек ручеек крови.
Наконец из двери послышался голос.
– Отпусти его, – сказал Тео.
– Убирай отсюда свою задницу! – крикнул Татум. – Или я вышибу из него мозги!
Джек лежал, не издавая ни звука. Ему хотелось закричать Тео, чтобы тот бежал отсюда. Но Джек знал, что это бесполезно. Тео не оставит его.
Потом дверь открылась, и Джек услышал, как Тео ступает по кафелю.
– Патруль‑сюрприз, – усмехнулся Тео.
Это была его классическая шутка. Когда‑нибудь они посмеются над ней, если доживут до той поры, когда смогут рассказать эту историю. Татум вытащил Джека из‑за дивана, пользуясь им как живым щитом и все еще держа револьвер у его головы. Взгляды Джека и Тео встретились, но лишь на мгновение. Тео пристально смотрел на брата.
– Ты звонил полицейским? – спросил Татум.
– Нет. С этим делом я предпочитаю разобраться сам.
Джек нахмурился, словно желая сказать: «Было бы лучше, если бы ты позвонил в полицию». Но лицо Тео выражало решимость: эту проблему он действительно хотел устранить сам.
– Возьми револьвер Мигеля, – предложил Татум.
Револьвер лежал на полу рядом с телом Мигеля. Тео пошел в другой конец комнаты, а Татум поворачивал Джека, свой щит, по мере того как Тео проходил мимо, направляясь к телу Мигеля. Тео обошел лужу крови и нагнулся, чтобы взять револьвер– Не голыми руками, придурок! – воскликнул Татум. – Используй пиджак.
Тео снял свою ветронепроницаемую куртку, обернул ею руку, взял револьвер и вопросительно посмотрел на брата.
– Нам нужно убить его, – сказал Татум.
– Ничего нам не нужно делать.
– Верно. Ты должен сделать это, выстрелив из револьвера Мигеля.
Тео не отвечал.
– Сделай это, Тео. Застрели Джека. Если не застрелишь ты, это сделаю я.
– Думаешь, я собираюсь исполнять твои приказы?
– Я предлагаю, сделку, брат. Сорок шесть миллионов долларов. Мы разделим их. Не понимаешь, что ли? Все погибли, кроме меня. На мою улицу пришел праздник. На мою и твою. Все, что тебе нужно сделать, – это нажать на спусковой крючок, и мы станем партнерами. Все чисто.
– И что мы скажем?
– Послушай меня. Версия такая. Джек, ты и я пришли, чтобы прижать Мигеля, вон того котеночка. Признавшись в убийстве, он застрелил Джека. Потом ты застрелил Мигеля. И мы в полной безопасности, братишка. Все, что нам нужно сделать, – это избавиться от Джека.
Тео молчал.
– Ты обдумываешь это, да? – прошипел Татум сквозь зубы. – Сорок шесть миллионов долларов. Ну давай же, сделай доброе дело для своего брата. Застрели Джека из револьвера Мигеля.
Тео упорно молчал.
– Сделай же это, черт побери!
Тео опустился на колени возле тела Мигеля, вставил револьвер в его руку и медленно поднял ее.
– Так даже лучше, – заметил Татум. – Пусть спусковой крючок нажмет палец самого Мигеля.
Получалось так, будто револьвер держал сам Мигель. Взяв безжизненную руку Мигеля своими огромными руками, Тео прицеливался в голову Джека.
– Правильно, Тео. Только раз слегка нажми.
Сердце Джека пропустило один удар. Тео – его друг. Он никогда не застрелит своего приятеля, адвоката, который вытащил его задницу из камеры смертников. Ни за что и никогда.
Может быть, кроме случая, когда на кону двадцать три миллиона долларов.
– Тео! – взмолился Джек. – Это безумие, дружок. Татум подводил тебя раньше, обманет и теперь.
– Стреляй же! – кричал Татум.
В мгновение ока револьвер дернулся, и в комнате прозвучал выстрел. Револьвер Татума взлетел в воздух, а его голова откинулась назад. Джек скользнул вперед по полу. Тео поспешил к раненому брату. Татум лежал, раскинувшись на спине, судорожно глотая воздух и прижав руку к горлу. Пуля пробила ему шею. Из сонной артерии хлестала кровь. Вокруг Татума образовалась красная лужа. Глаза его выражали безнадежность. Такого взгляда Джек не видел с тех пор, когда защищал обитателей камер смертников. Это был легко узнаваемый, почти неестественный взгляд человека испуганного и удивленного, взгляд убийцы, который внезапно осознал, что тоже смертен.
Татум посмотрел на стоящего над ним Тео.
– Ты, кусок дерьма, – прошептал он, захлебываясь кровью. – Ты убил своего брата.
Лицо Тео окаменело.
– Ты опять ошибаешься, Татум, я спас его.
Голова Татума упала на пол, и тело стало неподвижным.

63

Джек стоял у штурвала и смотрел, как Тео прошел к носу рыбацкой лодки и рассыпал пепел. Стояло раннее субботнее утро. Горизонт все еще был окрашен в оранжевый цвет восходящим солнцем, а теплый ветер с востока доносил легкий плеск океана, вероятно, из Нассау. Казалось, это вполне соответствовало моменту, ибо Татум любил ездить туда и играть в азартные игры. Чайки сопровождали их лодку в надежде поживиться рыбацкой подкормкой, пока та шла по темно‑синим волнам. Одна из них нырнула в волны, схватила клювом кусочек кости, а потом, поднявшись в воздух, бросила его.
– Даже падальщикам он не нужен, – тихо сказал Тео.
Похоронить брата в море решил Тео. Рыбная ловля с лодки была единственным занятием, которое связывало братьев. Многие мили воды между ними и мир, который не встретил братьев с распростертыми объятиями. Мир, который всегда знал, что без Татума станет лучше. Он был негодяем, это точно. Но его смерть не обрадовала Тео. Нет, он не предавался печали, а хотел забыть о предательстве брата.
Джек и Тео рассказали полицейским обо всем еще на месте преступления. Джек отвечал на звонки представителей СМИ не для того, чтобы раздувать ажиотаж, не потому, что жаждал известности, а потому, что Тео избегал известности еще больше. За несколько часов в вечерних новостях появились сведения о том, что Татум убил Салли Феннинг при странных обстоятельствах, действуя как убийца, которого наняла сама Салли, и что Мигель Риос убил дочь Салли, обезумев от ревности, и что это убийство оставалось нераскрытым в течение пяти лет. Детали варьировались в зависимости от канала, передающего эти новости. Однако журналисты сообщали в основном точные сведения, главным образом благодаря серьезной подготовительной работе, проделанной в свое время Дейрдре Мидоуз. Последняя большая статья появилась в воскресном выпуске «Трибюн». Статья основывалась на выдержках из неопубликованной рукописи Дейрдре. Редактор дал восторженную оценку Дейрдре, но при этом сообщал сомнительные утверждения о том, что расследование дела Салли Феннинг, которое вела Дейрдре, поддерживала редакция «с самого начала и на все сто процентов». Все это походило на попытку представить посмертно Дейрдре к премии Пулитцера, о которой она мечтала при жизни.
– Я готов. – Тео вытер со лба соленые брызги. – Поехали.
– Ты поступаешь хорошо, – похвалил его Джек.
– Да. По крайней мере в этом случае у меня не будет соблазна прийти и нагадить на его могилу.
Джек запустил двигатель и повел лодку домой. Возвращались они почти целый час, который прошел в полном молчании. Джек решил, что Тео пойдет на пользу завтрак вне дома, притом что Тео был не дурак поесть. Поэтому они пошли в «Зеленую улицу», кафе на открытом воздухе в районе Коконат‑Гроув, чтобы не спеша позавтракать. До убийства Салли Феннинг кафе «Зеленая улица» было любимым местом Джека и его «меньшего брата» Нейта. Заходили они сюда после машинной уборки листьев с велосипедных дорожек на Главном шоссе, тенистой улице, по которой гулял ветер и где были расположены небольшие ресторанчики и магазины. Это была часть городского района Гроув, все еще сохранявшая черты деревни хиппи с тремя улицами. Мысли о Нейте удручали Джека, хотя в целом он был настроен оптимистически. Келси больше не работала на Джека, и их едва начавшийся роман закончился. После того как Келси помогла Тео, ее взаимоотношения с Джеком стали еще прохладнее. Дружба Джека с Нейтом могла бы снова восстановиться, если бы мальчик смирился с мыслью о том, что Джек и его мать явно не созданы друг для друга.
Все это было сложно, слишком сложно для простого воскресного завтрака.
Зима должна была наступить недели через две. Солнце пока грело, поэтому любители бега трусцой и велосипедисты пользовались последними погожими днями. На улице люди в теннисках рассматривали витрины и выгуливали собак. Все говорило о том, что жизнь продолжается, а декабрь на юге Флориды еще не вступил в свои права. Углубленный в чтение газетной статьи, Джек не заметил, как Тео покончил со своей порцией оладий и съел половину его порции. Джек скользнул глазами по краткому пересказу материала на первой странице «А», после чего перешел ко второй части рассказа о Салли Феннинг. Эта часть вызвала у него противоречивые эмоции, но в основном он испытал чувство облегчения оттого, что все это закончилось.
Салли умирала от СПИДа, – говорит ее сестра Рене Феннинг, педиатр, работающая в одной благотворительной организации в Африке, и последняя душеприказчица Салли. – И вообще не хотела жить после убийства ее дочери. Я не знала о том, что сестра неизлечимо больна, пока не увидела отчет о вскрытии. Вскрытие дало основания предположить: Салли овладело еще большее отчаяние, когда она убедилась в том, что второй муж заразил ее смертельно опасным вирусом иммунодефицита.
Рене отрицала, что сестра вторично вышла замуж только «из‑за денег». Однако «Трибюн» выяснила, что бывший муж Салли ко времени ее смерти входил в число двадцати пяти самых богатых людей Франции. Большая часть его денег, около сорока шести миллионов, после развода отошла к Салли. Их брак длился менее двух лет. Полученные деньги так и не принесли ей счастья, – говорит Рене.
Эта трагедия привела к тому, что Салли убил человек, которого она для этого наняла. В сущности, это можно расценить как самоубийство. Согласно источникам, близким к следственным органам, Салли, по‑видимому, не могла найти лучшего способа уйти из жизни, чем заставить тех, кто довел ее до этого, драться за ее миллионы – то есть вступить в смертельную игру за выживание наиболее алчного, игру, которую наемному убийце и преследователю, известному под именем Алан Сирап, предстояло сделать захватывающей.
Джек пропустил многословное описание завещания Салли, развернувшуюся игру и убийства, то есть все то, что он уже знал, и стал читать заключительную часть статьи, цитирующей слова Рика Ларсена, детектива по делам об убийствах.
Она, возможно, не планировала это именно так, но должна была предположить формирование альянсов, а также и то, что некоторые игроки способны пойти на крайние меры. Так, Татум и Мигель Риос объединились, оказывая друг другу взаимную помощь в устранении других претендентов, и представляя эти убийства как дело загадочного преследователя‑психопата, отсутствующего Алана Сирапа. – Ларсен пожал плечами, вынул изо рта что‑то в виде сигары и добавил: – Всеобщее мнение защитников, работающих по понедельникам с похмелья, сводится к тому, что Салли, вероятно, догадалась, что все кончится борьбой между Татумом Найтом и Аланом Сирапом, так и не узнав, что последний был ее мужем.
В конечном счете недостаток сведений, которыми располагала Салли, имел трагические последствия для адвоката Майами Джерри Коллетти, помощника прокурора штата Мейсона Радски и репортера «Трибюн» Дейрдре Мидоуз. Ясно, что ситуация вышла из‑под контроля, – говорит Рене Феннинг. – Уверена, Салли ожидала мелких столкновений и, может быть, даже судебных тяжб между наследниками. Но мне кажется, она также предполагала, что кто‑то из наследников выйдет из игры еще до того, как эта игра превратится в физическое насилие. Моя сестра никогда не запустила бы этот процесс, если бы считала, что люди, одержимые алчностью, способны пойти на убийство.
Примечание редактора: Репортер «Трибюн» Дейрдре Мидоуз внесла свой вклад в этот отчет статьями, ранее опубликованными в нашей газете и материалами книги, которую она писала перед смертью.
Джек отложил газету. Тео сидел напротив него за небольшим круглым столом, быстро прожевывая пищу.
– Что‑то не так? – спросил он сдавленным голосом, поскольку говорил с набитым ртом.
– Довольно слабая статья.
Проглотив слишком большой кусок оладьи, Тео поморщился. Джек был почти уверен, что сейчас увидит на его шее такое же вздутие, как у питона, проглотившего кролика.
– Слабая в каком смысле?
– В ней нет и намека на ответ на очень важный вопрос.
– На какой?
Джек полез в карман за бумажником, полагая, что Тео снова забыл свой. Посмотрев на друга, он пояснил:
– Это вопрос, в поисках ответа на который погибли пять человек, – а именно: кто получит деньги?

64

– Я собираюсь вернуться в Африку, – сказала Рене. Она стояла на ступеньке у входа в дом Джека в свитере без рукавов и джинсах, которые сидели свободно, но не мешали разглядеть очертания ее фигуры. Джек, прислонившись к косяку открытой двери, не знал, что ответить.
– Так скоро?
– Боюсь, это так. Я уже направлялась в аэропорт, но решила остановиться, чтобы поблагодарить вас.
– Я рад, что вы это сделали. Входите, пожалуйста, если у вас есть минутка.
– Спасибо.
Джек посторонился и пропустил ее. Из кухни вышел Тео, чтобы приветствовать их. Он вернулся с рыбалки на лодке, стоявшей за домом Джека, и от него пахло рыбой.
– Извините за запах, – смущенно проговорил Тео.
– Рене возвращается в Африку, – сообщил Джек.
– Опять на борьбу с работорговцами, да? – спросил Тео.
– Моя работа там еще не закончена.
– Браво! Вы удивительная девушка. Вам это известно?
– Спасибо. Отчасти.
– Послушайте, я вот все думал кое о чем, – продолжал Тео. – Однажды по телевизору передавали, что у человека возникает вожделение как от шоколада, так и от секса.
– Тео, перестань! – взмолился Джек.
– Это связано со стимуляцией определенной части мозга, – ответила Рене.
– Точно. Значит, люди, которым не хватает секса, сгорают от страсти к шоколаду?
– Думаю, это вытекает из сказанного.
– Значит ли это, что люди, которым не хватает шоколада, сгорают от страсти по сексу?
Рене улыбнулась.
– Тео! – простонал Джек.
– Ну, дерьмо, Свайтек. Она окажется в трех тысячах миль отсюда и будет спать одна в какой‑нибудь лачуге, пока ты не соберешься с духом и не попросишь ее.
– Тео, будь добр, принеси нам что‑нибудь выпить.
– У меня есть как раз то, что вам нужно.
Джек подождал, когда его друг исчезнет на кухне, после чего пригласил Рене в гостиную. Они сели в кресла по разные стороны коктейльного столика.
– Тео – это бесконечное развлечение, правда? – улыбнулась Рене.
– Он всегда наготове, этого у него не отнять. Они переглянулись.
– Не возражаете, если я задам вам вопрос сугубо личного свойства?
– Возможно, нет. Смотря какой вопрос.
– О Салли.
– Это представляется мне открытой территорией после всего, через что вам пришлось пройти.
– Меня удивляет то, что она вложила все свои сорок шесть миллионов в игру, задуманную ею для шестерых или, как потом оказалось, для пятерых людей, которых считала своими врагами. Полагаю, она могла бы достичь цели и с двадцатью шестью миллионами или даже с шестью.
– Она ушла со всем, что имела.
– Именно это и смущает меня. Такой тип, как Татум, дрался бы и за гораздо меньшую сумму. По‑моему, Салли не следовало совсем лишать наследства сестру. Она могла бы оставить вам двадцать миллионов и позволить другим драться за двадцать шесть.
– Могла, но не сделала этого.
Джек подождал, надеясь, что она скажет еще что‑нибудь. Но Рене молчала.
– Именно это я и собиралась сказать вам, заехав сюда. Джек соскользнул на самый край кресла.
– Да?
– Оказывается, она не оставила меня без наследства. Джек заморгал, словно не был уверен в том, что расслышал правильно.
– Повторите еще раз.
– Одной из моих обязанностей как душеприказчицы Салли является поиск всех завещаний и дополнений к ним. Так вот, выяснилось, что было еще одно завещание.
– Еще одно?
– Да. Составленное на французском языке, оно хранилось в сейфе одного парижского банка. Оно датировано более поздним числом, чем завещание, составленное во Флориде.
– Это означает, что завещание, составленное во Флориде, недействительно?
– Именно так я это и понимаю.
– И по этому завещанию наследство получает...
– Я, – серьезно ответила Рене.
– Все?
– Да, все.
Джек не мог сдержать улыбки.
– Прекрасно. Значит, эти придурки здесь, во Флориде, дрались и убивали друг друга из‑за завещания, которое...
– Не стоило и бумаги, на которой было написано, – решительно добавила она.
– Ну, знаете ли... – удивился Джек.
– Да, знаете ли.
– А может, правильнее было бы сказать: что вы знали?
– О чем вы?
– Вылили вы удивлены, обнаружив новое завещание? Или вы знали, что у Салли был СПИД? Вы знали о том, что она задумала план уничтожения своих врагов, хотела посчитаться с людьми, которые сгубили ее жизнь? Знали ли вы, что она гарантировала себе посмертный смех, составив второе завещание в пользу сестры?
– Надеюсь, мы с вами согласимся на том, что я очень удивлена.
– У меня есть основания думать иначе?
– Нет, если, конечно, вы не думаете, что я стояла в стороне и смотрела на эту кровавую бойню, прекрасно зная: только у меня есть возможность рассказать о существовании второго завещания и прекратить кровопролитие.
– Мне отвратительна сама мысль об этом.
– Я никогда не сделала бы этого. Заметьте, я не объята горем из‑за смерти кого бы то ни было из них. Адвокат по делам о разводе, прокурор, репортер, мечтавшая разбогатеть и прославиться, написав эту мерзкую книгу. Все они сделали жизнь Салли невыносимой. Но я лечу людей, а не убиваю их.
Джек задумался. Рене смотрела ему в глаза, и этот взгляд пронзал его. Ему хотелось верить ей, и он чувствовал, что его убедили. Джека обманывали и раньше, по большому счету обманывала его бывшая жена, и он был вполне уверен, что знал разницу между ложью и правдой.
Тео появился из кухни с шестью стаканами на подносе – в трех был коктейль, в остальных – вода.
– Напитки? – спросил он.
– Хотелось бы, – ответила Рене, – но из‑за всех этих дополнительных мер предосторожности в аэропорту мне пора ехать. Увы! Обещаете, что мы снова увидимся?
– Конечно. – Джек поднялся, чтобы проводить ее. Рене попрощалась с Тео, который, конечно же, не преминул заключить ее в объятия, обдав запахом рыбы. Джек открыл дверь.
– И что же вы собираетесь делать со всеми этими деньгами?
– М‑м... Это очень пригодится для благотворительных целей в Африке.
– Я надеялся, что вы скажете именно это.
– Конечно, я не идиотка. Я думала над тем, что, пожалуй, отложу миллион или два на случай, если рано отойду от дел.
– Я надеялся на то, что вы скажете и это.
– Как бы там ни было, вы удивитесь тому, как много позволят сделать в моем скромном занятии эти сорок шесть миллионов. Приезжайте как‑нибудь повидаться со мной. – Рене сделала полшага вперед и поцеловала Джека в уголок губ. – Точнее сказать, приезжайте в любое время.
Он смотрел со своей веранды, как Рене шла к взятому напрокат автомобилю. Тео присоединился к нему и предложил выпить.
– Ты отпустишь ее?
– Она вернется.
– Нет, не вернется.
– Ты снова прав, дружище, – вздохнул Джек. Тео сунул ему в руку стакан.
– Выпей‑ка вот это и почувствуешь себя лучше.
Джек сделал быстрый глоток, вздрогнул и сразу же запил коктейль большим стаканом воды.
– Ух ты! Такое чувство, словно весь рот в огне.
– Это потому, что настолько холодная водка почти обжигает, попадая внутрь. А может, я чуток перелил соуса халипе‑ньо.
– Халипеньо? Что это еще за чертовщина?
– Это «горящий дикий вопль».
– Никогда о нем не слышал.
– Мы с любвеобильным мальчиком сочинили его несколько дней назад.
Джек сделал еще два глотка, вспоминая, как Тео угрожал Хавьеру поджечь его.
– Едва ли он войдет в моду.
– Черт возьми, а я‑то думал, что он сделает нас богатыми.
Хлопнула дверца машины Рене, и Джек услышал, как заработал двигатель. Джеку не удавалось избавиться от мысли о том, как Рене выходит из самолета в Абиджане, едет по длинной и пыльной дороге после Корхого и в конечном счете меняет кишащую мухами хижину с глинобитными стенами и гниющей крышей на приличное место для лечения своих пациентов. Вспомнил он также о Джерри Коллетти и других, которые отдали жизнь за обладание состоянием Салли. Потом Джек поймал взгляд Рене, когда машина задним ходом выезжала с подъездной дорожки, и увидел выражение удовлетворения на ее лице, того же удовлетворения, которое делало присутствие в доме Тео таким забавным.
Он слегка улыбнулся Тео.
– Ну почему людям так хочется разбогатеть?
– Перечислить тебе причины в алфавитном порядке или по номерам – от первого до сорокашестимиллионного?
Джек засмеялся, но его глаза затуманились, когда Рене нажала на сигнал и уехала.
– Тео?
– Да?
– Было бы неплохо взять небольшой отпуск. Ты не подумаешь, что я сошел с ума, если я проведу его в Африке?
Тео опрокинул порцию «горящего дикого вопля», едва поморщившись.
– Я подумаю, что ты сошел с ума, если не сделаешь этого.