Annotation

Стивен – уважаемый профессор. Элли – подающая надежды студентка, получает ученую степень в университете.

Элли и Стивен уезжают из Нью-Йорка, где на них всегда обращены сотни глаз, в романтический отпуск в уединенный дом на природе. Их ждут долгие горячие ночи и возможность лучше узнать друг друга. Ну… таков был план.

Но ночью начинается сильный снегопад, а с ним приходит понимание – и Элли, и Стивен скрывают друг от друга кое-что важное. Настолько, что один из них не переживет эту ночь.

Только ты и я

Только ты и я

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

От автора

Благодарности

Только ты и я

Только ты и я

Я страстно желаю вещей, которые

меня в конце концов погубят.

Сильвия Плат, «Полный дневник»

Laure Van Rensburg

NOBODY BUT US

Copyright © 2022 by Laure Van Rensburg. All rights reserved.

Перевод с английскогоВладимира Гришечкина

В коллаже на обложке использованы фотографии: © il21, Nina Buday, Pixel-Shot, AVOCADO FAM, 55th / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Гришечкин В., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Эти стены знают, что произошло. Они расскажут. Каждая вещь в доме станет уликой. Говорят, правда делает человека свободным.

Как бы не так.

Все начинается со вспышек синего света, который беззвучно пульсирует за стеклами окон. Потом внешний мир вторгается в дом топотом и стуком. Холод врывается в распахнутую дверь и устремляется вверх по лестнице второго этажа. Дом вздрагивает и просыпается.

Голоса заполняют пространство комнат, прогоняя тишину. В нарастающем шуме все отчетливее звучат слова: «жертва», «не реагирует», «Господи Иисусе». Их произносит полицейский с усами как у Берта Рейнольдса. На его груди блестит значок помощника шерифа с именем черными буквами–Д. Х. Уилкокс. Буква «о» процарапана и похожа на второе «с». Уилкскс. Уилл-кыс-кыс. В его глазах стоит вопрос–он очень хочет поскорей разобраться, что здесь произошло. От него пахнет кофе, да и на усах поблескивает кофейная пенка, между потрескавшимися губами видны желтоватые зубы, которым не помешало бы отбеливание. Взявшись рукой за подбородок, Уилкокс разглядывает открывшуюся ему картину, которую, несомненно, редко встретишь в этих спокойных краях. Автомобильная авария, несчастный случай на лесопилке–вот, наверное, и все, с чем ему до сих пор приходилось сталкиваться. Но такое… Подобное могут делать друг с другом дикие звери, да и то где-нибудь в мрачной чащобе, а не в комнатах модернового особняка. То, что здесь произошло, испятнало ковер и стены кровью, насытило воздух тошнотворными запахами. На мгновение Уилкокс даже закрывает глаза, но увиденное не отпускает его, вставая с обратной стороны опущенных век словно на экране, следуя за ним, даже когда он спускается на первый этаж. Но и там обстановка напоминает декорации из «Ужасов по дешевке».

На третьей снизу ступеньке валяется брелок в виде сердца. Серебряная цепочка порвана. Это подарок девушке, которой больше нет. Один из коллег Уилкокса поднимает брелок и опускает в прозрачный пластиковый пакетик, где он превращается в улику, в еще один ключ к мрачным событиям, которые развернулись здесь несколько часов назад. Запечатанный пакет отправляется к другим, побольше, которые до упора набиты обрывками одежды. Еще в одном пакете лежат осколки белой фаянсовой кружки.

На первом этаже работают сразу несколько полицейских. Здесь еще больше вопросительных взглядов, взволнованных восклицаний, больше хаоса и суеты. Сверкает фотовспышка, шипят полицейские рации, щелкают натягиваемые перчатки. Воняет здесь еще сильнее, и шериф Уилкокс старается дышать через рот. Густой запах смерти и физиологических жидкостей неподвижно висит в воздухе. Стены и дверные косяки покрыты брызгами крови, кровь размазана и по разделочному столику в кухне; ее капли и потеки на дереве и штукатурке похожи на шифр, который ему предстоит разгадать. В гостиной, словно раненое животное, валяется на боку инвалидное кресло на колесах, а в камине дотлевают остатки женской сумочки.

Каждая деталь, каждая вещь здесь рассказывают свою историю.

Повернувшись к разгрому спиной, шериф Уилкокс медленно бредет к распахнутой, как рот, входной двери.

Холодный воздух снаружи обжигает кожу. Солнце окрашивает горизонт в оранжевый и бледно-желтый цвета–наступает новый день. Облака разошлись еще ночью, ясное голубое небо кажется бездонным, и в нем кувыркаются серебристые чайки, которые сердито покрикивают на незваных гостей, осквернивших своим присутствием безмятежную тишину побережья.

На снегу перед крыльцом чернеет кровавый след. Один из полицейских проходит по нему до конца и рукой в перчатке извлекает из снежной могилы длинный кухонный нож. Чуть дальше зияют распахнутые ворота гаража. Полицейский заходит внутрь и, присев на корточки, разглядывает глубокие порезы на спущенных передних колесах.

Среди стоящих вкривь и вкось полицейских машин выделяется фургон «Скорой помощи». Позади его высокого кузова с работающей мигалкой наверху виден лес, но это уже не та мрачная чащоба, что была здесь раньше. Освободившись от объятий тьмы, деревья утратили свой зловещий вид, да и все остальное с наступлением дня стало другим. Дует свежий ветер. Снежный покров сверкает под лучами солнца, но замерзшая земля под снегом все еще мертва.

Два санитара выпрыгивают из задних дверей «Скорой». В кузове сильно пахнет нашатырем. Меня укладывают на носилки. Тонкий матрас поскрипывает при каждом движении.

–Куда повезете?–спрашивает Уилкокс.

–В Центральную, на авеню Милосердия,–отвечает один из санитаров. У него длинные светлые волосы, стянутые резинкой в конский хвост. Выглядит он совсем юным. Даже странно, как такому молодому парню можно доверять чужие жизни.

Дверцы захлопываются, «Скорая» отъезжает, и только одно слово остается висеть в воздухе, словно едкий дымок от зажженной спички. Единственное слово, которое кажетсяздесьабсолютно неуместным.

Это слово–«милосердие».

1

Элли

Проклятье, как скользко-то!.. Только грохнуться не хватало!..

Стараясь дышать как можно ровнее, я делаю несколько шагов. Под ногами – сплошной лед, и каждый новый шаг подвергает серьезному испытанию мою способность передвигаться в вертикальном положении. В руке у меня большая дорожная сумка для уик-энда, на плече – сумка поменьше, но такая же тяжелая, и я с трудом удерживаю равновесие. Я старалась брать с собой только самое необходимое, и все же вещей получилось много. Все-таки мы едем на три дня. Впрочем, сначала нужно выбраться из города.

До машины остается всего ярд или меньше. Казалось бы, достаточно одного шага, и тут моя нога все-таки едет в сторону. К счастью, Стивен успевает подхватить меня под локоть и не дает растянуться на льду. Я благодарно улыбаюсь. Пару дней назад я все-таки грохнулась, и у меня до сих пор болит бедро. Благо Стивен этого не видел. Я спешила домой, выскочила из метро, но, поскользнувшись на последней ступеньке, во весь рост растянулась на грязном снегу. Моя сумочка открылась, ее содержимое раскатилось во все стороны, и я довольно долго собирала свое имущество, ползая на четвереньках под ногами прохожих, которые держались на ногах лучше, чем я.

– Держись! Ведь ты не хочешь, чтобы наше путешествие закончилось еще не начавшись, – смеется Стивен, одаряя меня одной из своих очаровательных улыбок.

Продолжая опираться на его руку, я с опаской выпрямляюсь. Убедившись, что я крепко стою на ногах, Стивен берет у меня дорожную сумку и кладет в багажник «Лексуса». Несмотря на то что на нем обычные офисные туфли, он ухитрился ни разу не поскользнуться.

– Извини, – невпопад говорю я, чувствуя, как наливаются краской щеки, и поспешно прячусь в салон. Хватит с меня унижений.

На сиденье я падаю словно шерстяной куль. Погода стоит холодная, и на мне много чего наверчено: свитер, куртка, перчатки, длинный вязаный шарф темно-синего цвета и легкомысленная шапочка без полей. Стивен тем временем делает легкое движение плечами, и теплая куртка каким-то чудом оказывается у него в руках. Аккуратно сложив ее в длину, Стивен укладывает куртку на заднее сиденье, а я все еще ерзаю на пассажирском сиденье, пытаясь освободиться от лишних одежек.

Я окончательно запутываюсь в рукавах куртки, когда воздух перед моим лицом начинает слегка вибрировать. Следом раздается низкое гудение телефона, укрепленного на приборной панели и включенного на вибрацию. Прежде чем я успеваю бросить взгляд на экран, телефон оказывается у него в руках. Стивен улыбается, читая сообщение, и тут же хмурится.

– Что-нибудь случилось? – спрашиваю я, но он не отвечает. Все его внимание поглощено телефоном. – Все в порядке? – повторяю я громче.

– Да, конечно. Извини. Это по работе.

Но выражение его лица мне не нравится.

– Тебе придется вернуться?

Одно его слово – и все погибло. Так уже бывало раньше. Всего пару недель назад он получил эсэмэску за каких-нибудь два часа до нашего свидания, и долгожданный ужин в «Ящерице» накрылся медным тазом. Сама мысль о том, что наша юбилейная поездка тоже может сорваться подобным образом, просачивается мне в мозг, и я вздрагиваю. Сражаясь с приступом бессильной паники, я одновременно пытаюсь застегнуть ремень безопасности, который тоже не поддается. Чем сильнее я дергаю, тем крепче он застревает в креплениях. Твою мать!.. Только этого мне не хватало. Да еще Стивен, как назло, не делает ни малейшей попытки мне помочь. Хуже того, по его лицу я никак не могу угадать, какое решение он примет.

– Что бы ни понадобилось моим коллегам, на этот раз им придется обойтись без меня, – говорит он наконец. – На ближайшие три дня я твой. Со всеми потрохами, – добавляет Стивен, поймав мой взгляд, и я… я ему верю.

С облегчением откинувшись на спинку сиденья, я легко вытягиваю ремень на нужную длину и застегиваю пряжку. Теперь я полностью готова к нашему первому загородному уик-энду вдвоем.

Решив для себя все служебные вопросы, Стивен вставляет телефон обратно в держатель рядом с рукояткой ручного тормоза. Экран гаснет, подмигнув мне напоследок, и я вдруг вспоминаю, что так и не перезвонила Коннору. Пока я собирала вещи, его имя появилось на экране моего телефона, и я молча пообещала себе перезвонить ему, как только закончу, но бесконечные перемещения между спальней и ванной отвлекли меня, и я обо всем забыла.

А теперь уже слишком поздно.

«Лексус» бесшумно отъезжает от тротуара – только шины хрустят по песку, которым посыпана обледенелая мостовая. Пока мы пытались втиснуться в поток ползущих по улице машин, глаза Стивена метнулись к зеркальцу заднего вида, но на дорогу впереди вернулись не сразу. Казалось, он на мгновение задержал взгляд на чем-то, от чего очень хотел, но никак не мог отделаться. Неглубокая морщинка между его бровями сделалась чуть заметнее, и я неуклюже завозилась на сиденье, чтобы обернуться назад, но тут мы повернули за угол, и единственное, что мне удалось разглядеть, это ярко-алую куртку и копну светлых волос.

– Ну, с почином, – говорит Стивен, прежде чем я успеваю задать вопрос, который вертится у меня в голове. – В этом, 2018 году это наш с тобой первый выезд…

– Первый выезд за город, – уточняю я.

Он кивает.

– Отличный способ отпраздновать наши с тобой полгода.Первыеполгода.

Я киваю.

Машины движутся по шоссе бампер к бамперу, но мы все же покидаем Манхэттен. Затянутое облаками небо окрашивается оранжевым – верный признак того, что скоро снова пойдет снег. Снегопады шли уже несколько дней, потом температура резко упала. Тротуары и улицы обледенели, и количество сломанных конечностей и легких сотрясений в городе возросло в разы. Увы, погода не собиралась радовать нас и в будущем – прогноз обещал снегопады и в ближайшие три-четыре дня, и не только в Нью-Йорке, но и на побережье Чесапикского залива, куда мы и направлялись.

После Ньюарка дорога становится посвободнее. Стивен знает, куда ехать, но включенный навигатор продолжает снабжать его полезными советами относительно того, по какой полосе и с какой скоростью лучше ехать. Абсолютно бесполезные советы, потому что перестроиться мы не можем и вынуждены ехать со средней скоростью потока. Откинувшись на спинку пассажирского кресла, я пытаюсь представить, что мы будем делать, когда доберемся до места. Я очень надеюсь, что выходные пройдут как я задумала.

Нам остается примерно час пути, когда топливомер показывает, что бензин в баке заканчивается, и Стивен сворачивает на скользкую боковую дорогу, ведущую к заправке.

– Возьми мне «Поцелуйчиков Херши», ладно? – говорю я, оставляя его под навесом с заправочным пистолетом в руках. Сама я тем временем беру у дежурной по заправке – совсем юной девицы с кобальтово-синими волосами и выражением скуки на лице – ключ от туалета. Грязный истоптанный снег на дорожке снаружи превратился в скользкую слякоть, и мне приходится держаться рукой за стену, пока я бреду к двери туалета у задней стены заправки. Злой январский морозец кусает меня за открытые части лица, и я прячу нос в обмотанный вокруг шеи шарф, чтобы дышать сквозь мягкий, теплый кашемир. Этот шарф подарил мне Стивен. О том, сколько он сто́ит, мне не хочется даже думать. Наверное, очень дорого, но Стивен не пожалел денег: он знает, что я не выношу холода. Я просто не создана для него. И все же по мне лучше мороз, чем сырость. Холод только пробирается под одежду, а сырость проникает сквозь кожу и остается там еще долго после того, как войдешь в теплое помещение. Я вздрагиваю.

Воздух внутри тесной комнатки без окон пропитан резким запахом мочи и дешевых антисептиков. Стараясь дышать ртом, я нависаю над унитазом, спеша как можно скорее закончить свои дела. На стены, сплошь покрытые короткими энергичными высказываниями и сомнительного свойства «наскальной живописью», я не обращаю внимания.

Всего сто миль отделяют нас от места назначения. А потом… Только он и я. Целых три дня! Семьдесят два часа, четыре тысячи триста двадцать минут, в течение которых мы будем только вдвоем. Рядом ни души, и некуда спрятаться друг от друга. Надеюсь, я ничего не испорчу. Не зря же говорится, что человека можно узнать по-настоящему только тогда, когда пробудешь с ним пару дней наедине. Интересно, где это я прочла столь потрясающе мудрую мысль? Но еще интереснее другое – то, что́ еще я узнаю о Стивене за эти короткие выходные.

Машинально пожав плечами, натягиваю легинсы. Неплохо было бы сполоснуть руки, но взглянув на раковину, в которой, словно в чашке Петри, вот-вот зародится новая жизнь, я решаю пренебречь мытьем.

Выйдя на улицу, я делаю глубокий вдох, и напрасно. Морозный воздух насыщен бензиновыми парами, от которых першит в горле. Мелко перебирая ногами в коричневой слякоти, я возвращаюсь к офису-магазинчику и успеваю увидеть, как дежурная густо краснеет от какого-то комплимента Стивена. Поигрывая дюжиной тонких браслетов, болтающихся у нее на запястье, синеволосая заправщица улыбается и что-то говорит в ответ. Подсмотренная сцена заставляет меня замереть у самого входа в магазин. Мое лицо под шарфом становится влажным от моего же дыхания, но я не двигаюсь и только смотрю, как шевелятся губы Стивена, – смотрю и гадаю, какие слова он сейчас произносит. Свет люминесцентной лампы падает на его висок, и серебряные нити в его аккуратно подстриженных темных волосах слегка поблескивают, придавая его чеканному профилю еще более кинематографически-благородный вид.

– Прошу прощения, мисс…

Эти слова выводят меня из транса, и я машинально отступаю в сторону, пропуская к дверям женщину средних лет с добрым лицом, которое немного портят слишком большие очки. Женщина входит в магазин, я иду за ней, чувствуя, как оттягивает руку ключ от туалетной комнаты.

Между тем обстановка внутри успела измениться. Стивен смахивает с прилавка свою карточку «Америкен экспресс» и квитанцию. Кассирша-заправщица с профессиональной улыбкой поворачивается в мою сторону, и я возвращаю ей ключ от туалета. Потом Стивен обнимает меня рукой за талию, а я, в свою очередь, прижимаюсь к нему.

– Твоих «Поцелуйчиков» не было, я взял «Ризез» с арахисовым маслом, – сообщает Стивен, пока мы, повернувшись спинами к синеволосой заправщице, идем к выходу.

– Спасибо. – Я киваю. «Ризес» – его любимые конфеты, а не мои, к тому же в них слишком много арахисового масла, а меня от него всегда начинает подташнивать. Но прежде чем я успеваю что-то добавить, Стивен сует мне в руки свою кредитную квитанцию.

Отзываясь на нажатие кнопки на брелке, «Лексус» приветственно чирикает, приглашая нас поскорее спрятаться от холода в уютный салон. Пока мы заправлялись, с неба начинают сыпаться первые снежинки. Их пока мало, но каким-то образом они все же попадают в щель между шарфом и моей кожей, и я ощущаю их холодное прикосновение словно уколы, от которых по плечам бегут мурашки.

Стивен возле водительской дверцы несколько раз энергично наклоняет голову сначала в одну сторону, потом в другую, и я слышу, как похрустывают его шейные позвонки.

– Если хочешь, я могу повести, – предлагаю я, перегибая в несколько раз квитанцию.

– Нет, все в порядке. Справлюсь.

– Ты уверен? Мы уже давно в пути, а ты, наверное, устал.

– Нет, ничего. К тому же мне не хочется, чтобы ты нервничала из-за всего этого снега на дороге.

– Ты же знаешь, я хорошо вожу.

– Конечно, знаю, но… Ты лучше расслабься и думай о чем-нибудь приятном. Не успеешь оглянуться, как мы уже будем на месте, – отвечает Стивен, усаживаясь за руль.

Мы возвращаемся на шоссе, и я чувствую, как с каждой милей наш уик-энд вдвоем становится все более реальным. Из решеток отопителя струится живительное тепло, и я бросаю быстрый взгляд на своего спутника. Его лицо, повернутое ко мне в профиль, освещают попеременно то дорожные фонари, то фары встречных машин. Свет и тени проносятся по лбу и щекам, словно вторя движению мыслей.

Мой взгляд продолжает метаться между созвездиями хвостовых огней впереди и лицом Стивена, но в конце концов задерживается на последнем. Я смотрю на четкий абрис его прямого носа, на линию высокого лба, на изгиб чуть выпяченной нижней губы, и в моем сердце вскипает такая буря чувств, что мне становится трудно удерживать их внутри. Мне даже приходится ущипнуть себя за складку кожи между указательным и большим пальцами левой руки. Я сжимаю ее до тех пор, пока боль не пересиливает все остальное. Мне с трудом верится, что мы вместе целых шесть месяцев – своего рода рекорд! Да, в последнее время нам многое мешало, но все это мы оставили в городе, так что сейчас в машине были только он и я. И никого, кроме нас…

Мы пересекаем границу штата, и монотонный гул шоссе начинает меня усыплять. Веки тяжелеют, и я, откинув спинку сиденья немного назад, с наслаждением вытягиваю ноги, готовясь с комфортом провести остаток пути до залива. Но мои ноги упираются в сумку, и я несколько раз пинаю ее, надеясь отвоевать себе побольше места.

– Положи ее на заднее сиденье, – советует Стивен, не поворачивая головы.

– Да нет, все нормально. – Наклонившись вперед, я придвигаю сумку вплотную к своему сиденью и наконец-то вытягиваю ноги на полную длину.

– У твоей сумки такой вид, словно она вот-вот лопнет по швам, – смеется Стивен, и его смех словно птица мечется в ограниченном пространстве салона. Я снова наклоняюсь и прячу в сумку неоткрытый пакет «Ризес».

– Что у тебя там? – спрашивает он, бросая в мою сторону быстрый взгляд, но я успеваю закрыть сумку на молнию. – Небось припасла для меня какой-нибудь подарок?

– Вот и нет. – Я очень не хочу, чтобы он увидел, что́ я для него «припасла». Во всяком случае, не сейчас. – У меня там… вещи. Самые обычные. Кошелек, туалетные принадлежности, книги и все такое прочее.

– Книги? Ты что, взяла с собой домашнее задание?

– Да. То есть нет… Это не домашка, а так… Одно исследование. Мне нужно написать эссе по Достоевскому, и я подумала – может, я успею кое-что почитать.

Его глаза на несколько мгновений отрываются от асфальтовой ленты впереди, которую вырывают из темноты наши фары. Бросив в мою сторону вопросительный взгляд, Стивен снова начинает смотреть на дорогу.

– Мне казалось, ты давно его сдала. Это то самое эссе, по «Идиоту»?

– Нет, другое. По «Бесам».

Стивен снова смеется.

– Превосходно! Я-то думал, мы с тобой как следует отдохнем, а теперь ты заявляешь, что намерена вместо этого заниматься русскими бабниками и убийцами!

– Я подумала,профессор, что вам было бы полезно посоревноваться за мое внимание хоть с кем-нибудь. Пусть даже с литературными персонажами… А если мы вдруг исчерпаем темы для разговоров, вы могли бы дать мне пару советов по проблеме «вины и гордыни» в «Бесах».

– Надеюсь, я сумею найти для нас занятие поинтереснее, и нам не придется обсуждать Достоевского, – говорит он и, отняв руку от рулевого колеса, легко касается пальцами моей щеки.

– Там видно будет, – отвечаю я.

Он кладет руку мне на затылок и, притянув к себе, быстро целует.

2

Стивен

Стивен выключил мотор. За последние сорок пять минут его телефон начинал вибрировать несколько раз. В замкнутом пространстве салона этот зудящий гул казался необычайно громким, но Элли, которая мирно спала на пассажирском сиденье, не проснулась, и это было как нельзя кстати.

Играя перстнем на мизинце, Стивен стал читать поступившие сообщения.

«Скучаю. Хочу тебя».

«Нужно поговорить».

«Почему ты не отвечаешь?!»

«Я все знаю. Знаю, что ты сейчас с ней».

Последнее сообщение заставило Стивена нахмуриться. Дело было не столько в непонятной осведомленности отправительницы этого сообщения, а в том, что́ это могло означать. А означать это могло вполне определенное преимущество – власть, которую она могла использовать против него. И тогда…

Он не встречался с Д. с тех пор, как обратил внимание на Элли, к тому же, – если быть откровенным до конца, – их отношения успели подвыдохнуться, потерять новизну и привлекательность. В последние недели две Д. буквально бомбардировала его эсэмэсками, но он не отвечал и не перезванивал. Несколько раз Стивен видел ее слоняющейся у входа в Ричмондскую подготовительную , но он, к счастью, был занят разговором с коллегами-преподавателями, и она не осмелилась подойти. А потом он ускользнул. Ее навязчивость уже давно стояла ему поперек горла: с ее стороны это было так глупо и так по-детски… Другое дело – Элли. Ну просто никакого сравнения! Просто великолепно, что возможность поехать с ней за город на уик-энд подвернулась именно сейчас. Уж он-то постарается извлечь из этой поездки максимум удовольствия.

Несколько мгновений Стивен смотрел на мерцающий экран телефона, пытаясь сформулировать в уме ответ. Несколько раз он даже начинал набирать какие-то слова, но они передавали слишком много или слишком мало, и Стивен стирал их, так и не закончив предложения. В конце концов он выбрал простой и надежный вариант, который как минимум мог помочь ему выиграть время.

«Здесь не принимает. Перезвоню, как только смогу».

Стивен нажал кнопку «Отправить» и спрятал телефон в нагрудный карман. Он не допустит, чтобы то, что происходит сейчас в Нью-Йорке, испортило ему долгожданные выходные. Что бы там ни происходило.

С приборной доски глядел на него журавлик – оригами, которое Элли сложила из бумажной квитанции.

Повернувшись на водительском месте, Стивен посмотрел на нее. Она спала, свернувшись клубком и по-прежнему пристегнутая зигзагом ремня безопасности. Ее волосы отливали разными оттенками жженого сахара, шоколада и светлого меда, пальцы были чуть согнуты, на выглядывающем из рукава запястье темнела маленькая татуировка, немного похожая на знак бесконечности. Сверху линии обеих петель были разорваны, и рисунок отдаленно напоминал стилизованную букву «в». Татуировка Стивену не нравилась – он вообще не одобрял, когда молодые девушки расписывали себя геометрическими узорами, китайскими иероглифами и странными символами. Но такова была современная мода, и он был вполне в состоянии представить, как другие парни целуют чернильный символ, поднимаясь все выше по обнаженной руке Элли. Но сейчас она принадлежит ему, и Стивен постарался отбросить все мысли о прошлых и будущих соперниках. Подняв руку, он отвел с лица Элли упавшую на него прядь, любуясь ее припухшими губами – чуть выпяченными, как у младенца, когда он сосет собственный палец.

Еще до того, как она заснула, признаки и приметы цивилизации за окнами машины начали исчезать один за другим, и они, смеясь, прощально махали им руками. Хорошо освещенное шоссе уступило место темным сельским дорогам. Исчезли густонаселенные, мерцающие огнями кварталы пригородов, остались далеко позади загородные торговые центры, перестали попадаться даже уединенные придорожные мотели. Последними пропали другие автомобили, остался только их летящий сквозь тьму «Лексус», темное полотно зимнего леса по сторонам дороги да мелькающие в зеркале заднего вида фары какой-то попутной машины, которая в конце концов тоже свернула куда-то в сторону. Какое-то время эти одинокие огни служили им развлечением, из-за чего они едва не проскочили поворот на замерзшую грунтовку, служившую чем-то вроде подъездной аллеи – короткий темный разрыв в сплошной стене безмолвных, темных деревьев.

– Элли, проснись! Приехали!

Она пошевелилась, посмотрела на него, сонно моргая, и ему снова захотелось ее поцеловать. Наконец она выпрямилась и посмотрела вперед – на темный силуэт дома, освещенного только фарами «Лексуса». Несмотря на то что в доме было всего два этажа, его темная громада нависала над ними как скала, загородив полнеба, и Стивену пришлось наклониться над рулем и изогнуть шею, чтобы разглядеть на фоне темного неба острый треугольник конька. На первый взгляд дом выглядел состоящим из противоречий – дерево и стекло, сталь и кирпичная кладка. Каким-то образом он и сливался с окружающим ландшафтом, и в то же время выделялся на фоне стоящего позади него леса. Фары «Лексуса» отражались в высоких окнах, отчего казалось, будто дом уставился на пришельцев своими огненными очами. Стивен даже подумал: дом словно рассматривает их, оценивает, решая про себя, достаточно ли они хороши, достойны ли провести под его крышей целых три дня.

Все остальное тонуло в темноте, из которой доносился тихий шепот набегающих на берег волн – звуковой мираж океана, который вздыхает и жалуется среди бесконечной пустоты.

– Мы приехали, – повторяет за ним Элли. Она словно обращается к дому за лобовым стеклом. Звук ее голоса освобождает его от наваждения.

– Как здесь темно!

– Что ж, давай войдем внутрь и зажжем свет. Согласна?

Стивен открыл дверцу со своей стороны и выбрался в морозную тьму. Пока он доставал из багажника вещи, Элли отыскала в почтовом ящике ключи. С сумками в руках Стивен двинулся к крыльцу, но внезапный порыв ветра поднял с земли вихри свежевыпавшего снега и толкнул его в грудь. Именно в этот момент включился фонарь-автомат, настроенный на движение, и над его головой алмазами засверкала на козырьке крыльца бахрома острых сосулек. Не без труда преодолев сопротивление ветра, Стивен поднялся по ступенькам и остановился, дожидаясь, пока обогнавшая его Элли вставит ключ в замочную скважину.

– Давай быстрее, я уже замерз, – сказал он, притопывая ногами и вжимая голову в плечи.

– Я стараюсь, но…

Элли сделала неловкое движение и выронила ключи. Сорвавшееся с ее губ крепкое словцо заставило Стивена улыбнуться.

Наконец ключ вставлен, но дверь по-прежнему не открывается.

– Наверное, замок замерз. Надо немного покрутить ключом из стороны в сторону, – сказала Элли, и почти сразу послышался долгожданный щелчок замка.

Они вошли, и Элли ногой закрыла за ними дверь. Шаги по каменной плитке пола разбудили гулкое эхо, дававшее примерное представление о величине прихожей. Здесь было еще темнее, чем снаружи, и Стивен совсем не видел Элли, которая смело двинулась вперед. Но и она тоже не видела ничего, поэтому, когда он со стуком уронил сумки на пол, вскрикнула от неожиданности.

Стивен направился на звук.

– Черт, это еще что такое?! – воскликнул он, запнувшись ногой о какой-то предмет.

– Моя сумка, наверное, – откликнулась Элли. – Как вы думаете, профессор, не зажечь ли нам свет, а то в темноте как-то…

Следуя ее указаниям, Стивен чуть не ощупью вернулся к парадной двери и принялся шарить руками по стене, пока не наткнулся на гладкий пластик выключателя.

Щелчок, и в прихожей вспыхнул яркий свет. В просторном помещении с высоким потолком Элли выглядела совсем маленькой и юной, и Стивен невольно улыбнулся, думая о том, как они будут три дня жить в этом огромном доме, затерянном в глухих лесах на Чесапикском берегу. Пол в прихожей был выложен крупной черной и белой плиткой, и Элли стояла на нем словно одинокая пешка на шахматной доске. И она улыбалась ему – черному королю, который вот-вот сделает свой победный ход.

Стивен почувствовал в чреслах растущее напряжение. Теперь, когда они наконец добрались до места назначения, его фантазии обрели вполне конкретные очертания. Три дня уютных ужинов вдвоем, три дня романтических прогулок по побережью, три дня взаимного наслаждения близостью. И никаких помех – никаких лекций, никаких заседаний, никаких домашних заданий и других срочных дел. Можно отбросить благоразумие и осторожность, все равно поблизости нет никого, с кем ему пришлось бы ее делить. Здесь все внимание Элли будет принадлежать ему одному. Здесь их никто не увидит, и они могут, не стесняясь, проделывать все, что только взбредет в голову, не заботясь о том, что скажут соседи.

Хорошо, что они сюда приехали. Поначалу, правда, Стивен сомневался – уж очень неожиданным показалось ему предложение Элли, но сейчас он думал о том, что провести три дня вдали от цивилизации было превосходной идеей.

Что ни говори, а она молодец. А уж он постарается ее не разочаровать.

3

Стивен

Чмокнув его в щеку, Элли вызвалась сходить к машине, чтобы забрать оставшиеся в багажнике продукты. Стивен согласился, и она двинулась к входной двери. Стоило ей, однако, шагнуть за порог, как ее тут же скрыл из глаз вихрь шелестящих снежинок.

– Главная спальня наверху, первая дверь направо, – крикнула она ему из снежного облака, и Стивен представил себе, как она улыбается и моргает, пытаясь стряхнуть с ресниц налипшие снежинки.

Пока ее не было, Стивен подхватил сумки и, шагая через две ступеньки, начал быстро подниматься по лестнице – внушительной конструкции из дерева, стекла и металла, спеша поскорее водвориться в спальне, где готовность Элли угождать должна была проявиться в полной мере. На верхней площадке он увидел сразу несколько дверей по обеим сторонам коридора, но, вооруженный точными указаниями, двинулся к первой двери справа, решив отложить обследование остальных комнат на потом.

Хозяйская спальня – как и весь остальной дом, точнее та его часть, которую он успел осмотреть, – сразу же завладела его вниманием. Стивен даже задержался на пороге, разглядывая огромные, от пола до потолка, окна и стену голых деревьев по другую сторону стекла. Внутри него даже проснулось легкое беспокойство, вызванное видом огромных, черных, многоруких призраков, которые раскачивались снаружи на ледяном ветру.

Наконец он поставил сумки на королевских размеров кровать и достал оттуда свою тщательно сложенную одежду. Повесив рубашку на плечики, Стивен любовно расправил рукава и только потом отнес ее в глубокий стенной шкаф. Рядом с его сумкой лежала пузатая сумка Элли, набитая, несомненно, всяким барахлом. Глядя на сумку, Стивен невольно нахмурился. Небрежность и неаккуратность Элли нередко его раздражали. Порой ему казалось, что она просто не способна аккуратно повесить куртку на вешалку, предпочитая швырнуть ее на спинку стула или на поручень дивана. Именно поэтому Стивен даже не пытался представить себе, что она носит в этой своей дурацкой сумке через плечо. Слава богу, он сумел хотя бы отучить ее загибать уголки страниц в книгах, которые она читала. В первый раз, когда Элли проделала это у него на глазах, Стивен не выдержал и, вскочив с дивана, выхватил у нее книгу, прежде чем она успела испортить ее еще больше. На лице Элли промелькнул самый настоящий испуг, и он постарался обратить все в шутку, вручив ей комплект фабричных закладок. После этого случая Элли не раз принималась поддразнивать его, называя старомодным, но – и это было главным – больше никогда не пыталась загибать уголки страниц.

Подойдя к окну, Стивен поискал взглядом ее фигуру внизу возле машины, но сумел разглядеть только оставленные ими обоими следы на снегу. Пока он смотрел, прожектор-автомат, снабженный датчиком движения и таймером, погас, и площадка перед домом погрузилась во мрак. Элли по-прежнему нигде не было видно, и Стивен машинально прислушался к звукам, доносившимся до него сквозь распахнутую дверь спальни, стараясь обособить каждый из них и определить его природу. Вскоре он различил шаги и попытался представить, как Элли ходит кругами по комнатам первого этажа, рассматривает незнакомую обстановку, разыскивает шкафы, буфеты, кладовки. Ее шаги звучали почти робко, и его это не удивило: Стивен давно понял, что незнакомая обстановка действует на Элли угнетающе. Он подметил это еще на вечеринке у Джеффри.

В первый раз он взял ее с собой на светское мероприятие всего через месяц после того, как они начали встречаться. Как и следовало ожидать, Элли повисла у него на руке и не отпускала ни на секунду, ожидая, что он познакомит ее с друзьями и коллегами. Она старалась держаться уверенно, но Стивен чувствовал, как ее пальцы крепче сжимают его бицепс каждый раз, когда к ним кто-то приближался.

– Привет, Джеффри.

– Привет, Стивен. Очень рад, что ты смог приехать. Как поживает твой отец? – спросил Джеффри, протягивая ему руку. Стивен ответил на приветствие, но, пожалуй, сжал руку приятеля чересчур сильно.

– Спасибо, у него все хорошо. Планирует заняться продвижением своей новой книги.

Каждый раз, когда Стивен оказывался среди коллег, всюду повторялась одна и та же история. Кто бы ни заговаривал с ним, первый вопрос неизменно был о его отце, о том, что он поделывает и что собирается делать. Из-за этого Стивен начинал чувствовать себя мальчишкой, который никак не может выйти из тени своего знаменитого отца. К счастью, в последнее время у него появилась надежда: декан Колумбийского университета предложил ему место на кафедре литературы, где ему предстояло преподавать «Введение в литературоведение». Стивен ответил согласием, что не только обеспечивало ему вожделенное звание профессора престижного университета, входящего в Лигу плюща  (с такой же точно позиции начинал тридцать лет назад его отец), но и открывало заманчивые карьерные перспективы. Скоро, очень скоро он навсегда распрощается с крошечным кампусом и своими двумя часами в неделю в Ричмондской подготовительной и начнет преподавать английскую литературу юношам и девушкам из самых известных семейств в Верхнем Ист-Сайде! Несомненно, он стоит на пороге успеха, и теперь уже скоро, совсем скоро его перестанут считать всего лишь сыном профессора Стюарта Хардинга.

– А как зовут твою очаровательную спутницу? – спросил Джеффри, разглядывая Элли, которая еще крепче стиснула локоть Стивена. Проследив за взглядом приятеля, Стивен не мог не признать, что Элли, одетая в узкое вечернее платье без бретелек, выглядит просто великолепно. Он был совершенно прав, когда настоял, чтобы она надела именно его.

– Познакомься, это Элли Мастертон. Элли, это Джеффри Киркленд. Он преподаватель кафедры математики Нью-Йоркского университета.

– Рада познакомиться, Джеффри.

– Зовите меня просто Джефф. Полным именем называют меня только моя матушка да вот этот старый зануда, – рассмеялся Джеффри, легко касаясь губами ее протянутой руки. – Я тоже очень рад нашему знакомству, Элли.

Стивен сдержанно улыбнулся. Он очень гордился своими принципами и своей способностью не отступать от них ни при каких обстоятельствах. В частности, Стивен не признавал никаких прозвищ и уменьшительных имен – особенно по отношению к мужчинам. Их использование казалось ему пошлым и унизительным, словно подобные слова превращали его в более дешевую версию себя самого. Неудивительно, что он слегка забеспокоился, когда Элли впервые назвала ему свое имя. «А как твоеполноеимя?» – переспросил он. «Элли, – ответила она. – Просто Элли, и все». Но он уже тогда догадывался, что ничего простого в ней не было.

Оставив свою спутницу болтать с Джеффри, Стивен направился к бару, где взял себе бурбон. Не спеша потягивая виски, он смотрел, как Элли слушает истории Джеффри о том, как много лет назад они со Стивеном вместе учились в Принстоне. Джеффри всегда их рассказывал. Элли кивала, изредка заправляя за уши пряди длинных волос; во все остальное время ее руки были скрещены перед собой.

Стивен был не единственным, кто наблюдал за Элли. У другого конца бара небольшая группа профессорских жен, включая супругу Джеффри, пристально следила за ней, негромко переговариваясь, кивая, оценивая. Когда же они перенесли свое внимание на него, Стивен изобразил улыбку и слегка приподнял свой бокал в знак того, что заметил и их, и то неодобрение, с которым они отнеслись к значительной разнице в возрасте между ним и его спутницей. Элли привлекала к себе и немало мужских взглядов, но против этого Стивен не возражал. Напротив, он был даже доволен. Парни могут облизываться и флиртовать сколько угодно, все равно сегодня вечером Элли ляжет в постель с ним, и ни с кем другим.

И, отвернувшись, Стивен сделал бармену знак повторить.

– Как ты? – Какое-то время спустя рука Элли снова легла на его локоть.

– А ты? – ответил он вопросом на вопрос. – Скучаешь?

Она пожала плечами.

– Я не знаю никого из этих людей. Они ведь все, наверное, профессора, преподаватели, ученые… С ними я чувствую себя неловко. – Она улыбнулась профессорским женам и, понизив голос, добавила: – Кроме того, эти женщины, кажется, думают, что я, как другие студентки, которые не прочь подработать, должна бы сейчас сидеть с их детьми, а не шляться по приемам с мужчиной, который старше меня на семнадцать лет.

– Двадцать три года – многовато для студентки-бебиситтер.

– Ты прекрасно понял, что я имею в виду.

– Идем, – сказал он ей и взял Элли за руку. Сплетя свои пальцы с ее, он повел девушку наверх, где находилась туалетная комната. На вечеринке было достаточно гостей, чтобы их пятнадцатиминутное отсутствие могло пройти незамеченным.

– Стивен!!!

Его имя пронеслось в воздухе как стрела. Выбежав из спальни, он ссыпался по лестнице, чувствуя, как стучит в висках насыщенная адреналином кровь. Почему-то этот дом нервировал его, хотя он не мог бы сказать, в чем дело. Не следовало ему оставлять Элли одну…

Вот он уже в прихожей, но здесь никого нет, и в стылом воздухе не ощущается ни малейшего движения.

– Элли?

Быть может, его раздражала слишком современная – ультрамодерновая – архитектура дома: холодность стекла, безличность прямых линий и острых углов. Стивену нравились другие дома – дома с собственной историей, со стенами, которые десятилетиями и веками противостояли непогоде, с покоробленными половицами, которые приобрели свою форму под тяжестью поколений жильцов.

– Я здесь, – голос Элли донесся из комнаты справа, которая оказалась просторной гостиной/столовой.

Широкое панорамное окно, фактически стеклянная стена, заставило Стивена ненадолго утратить дар речи и вселило в сердце новую смутную тревогу. За окном царила полная темнота, но он знал, что в ней скрывается угрюмый, заваленный снегом лес, который тянется от дома до самого океанского побережья с его бушующими волнами, грозный гул которых был слышен в комнате, даже несмотря на тройное остекление. Природа в самой суровой своей ипостаси буквально ломилась в комнату, и Стивен почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

– Ты только посмотри на это! – сказала Элли. Ее взгляд был устремлен на противоположную от окна стену, и Стивен, повернувшись в ту сторону, с трудом подавил удивленный возглас. Вся стена целиком была от пола до потолка уставлена книгами.

– Как ты думаешь, сколько их здесь? – спросила Элли, которая, задрав голову, разглядывала бесчисленные корешки.

Стивен провел рукой по лицу и нахмурился.

– Господи, Элли, я уж думал – с тобой что-то случилось!

В другое время он был бы только рад как следует порыться в этой внушительной библиотеке в надежде раскопать что-нибудь интересное – какое-нибудь литературное сокровище, спрятанное на тесных деревянных полках, например первое издание или том с авторским посвящением на титульном листе. Но не сейчас. Эти три дня на берегу Чесапика он планировал посвятить Элли.

– Извини. Мне просто хотелось тебе показать… – В ее голосе больше не было слышно ноток воодушевления, и Стивен немного смягчился.

– Я понимаю. Спасибо. Наверное, я просто немного устал с дороги. Мы все здесь как следует рассмотрим, но только завтра, а сегодня давай отдыхать…

Как и всегда, его улыбки оказалось достаточно, чтобы выманить Элли из ее раковины.

– Только после тебя…

Стивен первым пошел к лестнице. Элли, шаркая ногами, шла следом.

– О черт!.. – услышал он и обернулся. Оказалось, что Элли отстала и стоит посреди прихожей, вертя в руках телефон.

– Ну, что теперь?..

– Похоже, здесь нет сети, – откликнулась она, тупо уставившись на экран.

– Ты уверена? Но я только что… – Стивен выхватил свой телефон и увидел, что две полоски, которые он видел еще полчаса назад, исчезли. В задумчивости он поднялся по лестнице на несколько ступенек, потом снова спустился, но картина не изменилась. Похоже было, что в ближайшие три дня они будут полностью зависеть не только от капризов погоды, но и от капризов связи. Что ж, по крайней мере теперь Д. совершенно точно не удастся засыпа́ть его сообщениями, а значит, никто и ничто не омрачит ему предстоящие выходные. Отлично!

– Идем, – сказал Стивен, снова пряча телефон в карман. – Надеюсь, ты сумеешь прожить без телефона ближайшие три дня.

4

28 августа

Вчера в конце дня твоя дверь была открыта. Когда я переступила порог, твоя рука легла мне на шею сзади. Слегка надавливая на нее кончиками пальцев, ты направлял меня куда тебе хотелось.

Неожиданное прикосновение поначалу заставило меня напрячься. Я вглядывалась в твое лицо, но оно ничего не выдавало, и я так и не поняла, был ли твой жест целенаправленным или чисто рефлекторным.

Ты открываешься мне. Мы с тобою – родственные души, которые нашли друг друга в этом странном месте, в лабиринте коридоров и комнат, среди моря безымянных лиц. Ты такой же, как я. Как и у меня, здесь у тебя никого нет. И для тебя это тоже внове.

Крутя на мизинце этот свой перстень, ты сказал:

– Очень приятно поговорить с кем-то, кто тебя понимает.

Сегодня я заметила, что ты глядишь на меня. Сначала я думала – это просто совпадение. Просто я случайно подняла голову как раз в тот момент, когда твой взгляд, обегавший комнату, упал на меня. Зачем бы тебе на меня смотреть? Я никто. Во мне нет ничего особенного. Но когда я осмелилась посмотреть на тебя снова, я наткнулась на твой взгляд. Ты ждал, чтобы я посмотрела на тебя.

И в твоих глазах я увидела улыбку.

5

Элли

Осевший на зеркало влажный пар исчезает под моей рукой, и я вижу размытое отражение собственного лица на фоне темного прямоугольника распахнутой двери позади. Какое-то время я сомневалась, что мы сюда доберемся. В последнее время он казался слегка рассеянным, его взгляд блуждал, мысли убегали неизвестно куда. Мне даже показалось – я могу его потерять. Да и причины для сомнений у меня тоже были. Последняя из них, мелькнувшая в запотевшем зеркальце заднего вида, была одета в ярко-алую лыжную куртку и имела растрепанные светлые волосы. А еще раньше Стивен был странно холоден, а потом… потом эта ужасная ссора в галерее… Как близко мы подошли к тому, чтобы расстаться? При одной мысли об этом я испытываю в подвздошье сосущее чувство страха. Теперь все будет зависеть от того, как пройдет эта наша юбилейная поездка. Впрочем, я постараюсь, чтобы все было как надо.

Сырой воздух ванной комнаты наполняет меня ожиданием. Я сижу на унитазе и, согнув спину, упираюсь локтями в колени. То, о чем я так мечтала, все-таки происходит: я здесь, с ним. Только я и Стивен, и ни души вокруг… При мысли об этом у меня по спине бегут мурашки.

Я встаю, роняя на пол полотенце, в которое была завернута. Одеваюсь. Мои пальцы сражаются с пуговицами пижамы. Пижаму подарил мне на Рождество Стивен, хотя мы и договорились ничего друг другу не покупать.

Как-то вечером, когда мы засиделись в гостиной за бутылкой дорогого вина, я проболталась, что с самого детства, когда я впервые увидела фильм «Римские каникулы», мне очень нравятся мужские пижамы: Одри Хепберн в пижаме Грегори Пека меня буквально зачаровала. И вот, дня за два до Рождества, Стивен устроил мне сюрприз, преподнеся картонную коробку, в которой лежала точная копия знаменитой кинопижамы.

Подобное проявление внимания застало меня врасплох. На какое-то время я даже утратила дар речи. Мне было приятно, и в то же время я чувствовала себя обманутой. Ведь мы же договорились ничего друг другу не дарить! А главное – что теперь делать мне? Что вообще можно подарить мужчине, который живет на Сентрал-Парк-Уэст и даже в магазин надевает золотую «Омегу», словно это дешевые китайские кварцевые часы?

Как и следовало ожидать, не успела я примерить пижаму, как ему загорелось ее с меня снять. Стивен даже сказал – ему, мол, нравится, как знаменитая пижама смотрится на полу его спальни.

Короткий приступ сентиментальности проходит, и я снова сосредотачиваюсь на очередной пуговице, которая никак не лезет в петлю. «Ну давай же!.. Я все равно тебя застегну!»

Мысль о том, что сейчас он находится совсем рядом, за этой стеной, и что на много миль вокруг нет больше ни одного человека, наполняет меня волнением и… предвкушением. Торопливо покинув ванную комнату, я быстро пересекаю спальню, сопровождаемая его удивленным взглядом.

– В чем дело?

– Все в порядке, просто я решила заранее принести снизу стакан воды. А тебе что-нибудь нужно?

– Ничего, спасибо, – отвечает он, забираясь под одеяло. – Только поспеши, я жду.

Эти слова он сопровождает одной из своих обаятельнейших улыбок, которые неизменно влекут меня к нему, и мои пальцы соскальзывают с дверной ручки.

– Я быстро, – говорю я и, с трудом разорвав зрительный контакт, выскальзываю за дверь.

Коридор погружен в темноту, но я не включаю свет. На противоположной стене темнеют три двери. Я смотрю на них, и мне кажется: одна из них вот-вот отворится, а я понятия не имею, кто или что окажется с другой стороны. Понемногу мною овладевает желание запереть их как следует, хотя я твердо знаю – за ними нет ничего, кроме мебели, которая замерла, застыла вне времени в ожидании момента, когда нужно будет исполнить свое предназначение.

Я росла в разных домах. Их было много; я даже затрудняюсь сказать – сколько, но все это были не настоящие дома. Это были просто оболочки из дерева, гипсокартона и штукатурки – совсем как раковины моллюсков или раков-отшельников. Их пустые, гулкие комнаты только и ждали, чтобы мы сложили там наши вещи, наполнили их своими голосами и согрели своим теплом, но только до очередного переезда. Пожалуй, только один дом сумел незаметно просочиться ко мне в память, остаться там. Почему?.. Причина не имела отношения ни к самому дому, ни к городу, ни к прекрасному климату.

Нет, я вовсе не жалею обо всех наших бесчисленных переездах. Благодаря им –в том числеблагодаря им – на папины похороны пришло, приехало, прилетело так много людей. Да и то сказать: на протяжении почти трех десятков лет он находил друзей и знакомых в самых разных уголках страны, которые в течение какого-то отрезка времени считал своим домом. У папы был этот талант, у меня – нет. «Притворяйся, пока не получится, Букашка!» – говорил он мне, и я старалась. Старалась, но…

Коридор передо мной дрожит и расплывается, и я несколько раз моргаю, чтобы отогнать печаль.

Затолкав воспоминания поглубже, я шагаю к лестнице. На площадке я останавливаюсь и рассматриваю перила из темного махагони, на которых лежит моя рука, потом наклоняюсь вперед, чувствуя, как врезается в живот твердое дерево. Высота здесь футов пятнадцать, если не больше, и клетчатый как шахматная доска пол внизу виден в полутьме как чередование светлых и темных пятен. Я приподнимаюсь на цыпочки и сдвигаюсь чуть дальше вперед, повисая над пустотой. Глубокий вдох наполняет меня тишиной и неподвижностью зимней ночи. Только он и я… Тяжесть этих слов давит на меня изнутри, и мои пятки снова касаются коврового покрытия. Чуть слышно скрипит подо мной толстая деревянная половица.

Вода с шумом вырывается из кухонного крана. Наполнив стакан, я выключаю воду и на несколько секунд замираю, слушая тишину, вбирая в себя давящий мрак. Окно кухни – черный квадрат, врезанный в серую стену. Тишина снаружи кажется зловещей, и я крепче прижимаю к груди стакан с водой. На Манхэттене такой тишины не бывает – там всегда шумно, светятся окна домов, вспыхивают фары машин, и со всех сторон доносятся звуки: шаги и голоса множества людей, которые живут на противоположной стороне улицы или в квартире наверху или рядом. Здесь ничего этого нет и в помине. На много миль вокруг нет ни одной живой души, и я ловлю себя на том, что воспоминания о других людях отдаляются и тают. Еще немного, и я начинаю чувствовать себя человеком, который, как в фильме-катастрофе, пережил ядерный апокалипсис на уединенной ферме в горах и не имеет ни малейшего представления о том, уцелел ли кроме него еще хоть кто-нибудь.

Мои глаза понемногу привыкают к темноте. Внезапно я замечаю какую-то тень, которая мелькает на опушке и сразу же скрывается за деревьями. По спине бежит холодок, руки покрываются гусиной кожей. Никаких звуков я, разумеется, не слышу – тройные стеклопакеты надежно ограждают нас от внешнего шума, но… Что это могло быть? Водятся ли в Мэриленде медведи? Или не медведи, а… волки? Койоты?

Между деревьями снова что-то движется, и я делаю шаг к окну. Опасность, которая чудится мне снаружи, притягивает меня к себе, и мне хочется дать ей имя, чтобы она сделалась менее страшной. Я вглядываюсь в частокол черных стволов, пока весь окружающий мир не перестает для меня существовать и я не остаюсь со своим страхом один на один.

Тяжелая рука опускается на мое плечо, и я, вскрикнув от неожиданности, подскакиваю чуть не на фут.

– Это всего лишь я.

– Господи, Стивен, как же ты меня напугал!

Он весело смеется над моим испугом.

– Тебя долго не было, вот я и решил посмотреть, где ты застряла.

– Я… мне показалось – я что-то видела там, в лесу! – Я снова поворачиваюсь к окну, но там ничего нет, только ветер взметает вверх вихри колючих снежинок.

– Наверное, енот рыщет в поисках поживы, – отвечает он и, сделав шаг к кухонной двери, берется за ручку. Нажимает. Дверь не открывается, она надежно заперта. Стивен удовлетворенно кивает и, вернувшись ко мне, обнимает за талию.

– Ну, пойдем. Пора в кроватку.

В спальне я беру в руки свою книгу и устраиваюсь под одеялом поудобнее. Но прежде чем я успеваю найти нужную страницу, Стивен выхватывает у меня книгу и аккуратно кладет на пол.

– Извините, мистер Достоевский, но здесь вы лишний.

– Странно слышать подобные вещи от профессора литературы.

Он целует меня. Сначала медленно, неторопливо, но чем дольше его губы задерживаются на моей коже, тем сильнее становится его желание. Сначала он целует меня в щеки, потом в шею, в плечи. Рука Стивена находит под одеялом мою руку и направляет ниже – совсем как тогда, когда мы оказались в постели в первый раз. В ту ночь он тоже направлял меня, обучал своему ритму, показывал, как ему приятнее. Помню, когда я прикоснулась к нему в первый раз, меня удивило его тело. Это не было тело преподавателя – оплывшее, одряблевшее после многих часов сидения за бумагами. Вместо складок кожи я нащупала выпуклые мускулы – твердые и гладкие, словно окатанные морскими волнами камни.

Тем временем его губы – и его внимание – концентрируются где-то между моей шеей и плечом. Горячее дыхание щекочет мне ухо, а пальцы быстро и без усилий расстегивают пуговицы моей пижамы. Стивен совершенно уверен, что мне хочется этого так же сильно, как ему.

Я отвечаю на его ласки, но совершенно машинально. На самом деле я продолжаю прислушиваться к темноте снаружи. Там, за задернутыми занавесками, мечется ветер – он завывает и стучит в стекло, словно сошедший с ума невидимка, требуя, чтобы его впустили, дали согреться, защитили от огромного ледяного мира, который содрогается сверху донизу, словно вот-вот готов похоронить все и вся под своими обломками. Слава богу, эти огромные окна достаточно прочны, чтобы сдержать непогоду.

А это значит, что и наружу они ничего не выпустят.

Последняя пуговица расстегнута, и Стивен спускает пижамную курточку с моих плеч. Я освобождаю руки из рукавов и обнимаю его. Его ладонь ложится на мою щеку, пальцы касаются шеи. Он улыбается и слегка нажимает мне на затылок, направляя меня туда, куда ему хочется.

Меня будит какой-то шум. Оторвав голову от подушки, я напряженно прислушиваюсь, пытаясь понять, действительно ли я что-то слышала или мне это только приснилось. По мере того как мои глаза привыкают к отсутствию освещения, из темноты выступают две двери: одна из них ведет в коридор, другая – в большой стенной шкаф.

Чуть слышный шорох повторяется, и мое воображение мигом набирает обороты, наполняя мою голову цитатами и образами из «Сияния» и «Призрака дома на холме» . Проходит совсем немного времени, и я уже не сомневаюсь: стоит мне посмотреть наверх, и я увижу, как по потолку подкрадывается к нам кошмарная фигура с уродливо вывернутыми конечностями. Рядом спокойно дышит Стивен. Он крепко спит. Одной рукой он продолжает обнимать меня за плечи, но его объятия меня не успокаивают. Больше всего мне хочется, чтобы мне не пришлось его будить. Я бы хотела, чтобы он проснулся сам и, посмеявшись над моими глупыми страхами, поцеловал меня в макушку и сказал что-нибудь вроде «не бойся, милая, я ведь с тобой».

Но он не проснулся, и я снова уронила голову на подушку, удивляясь самой себе. В конце концов, я же не ребенок, чтобы бояться буки под кроватью. Да и дом этот не такой старый, чтобы в нем могли водиться привидения. Вот если бы мы заночевали в средневековой разваливающейся усадьбе, сложенной из замшелых каменных глыб, в комнатах с отстающими обоями и гнилыми стропилами, которые за века сделались свидетелями многих странных смертей, тогда, быть может, у меня и были бы основания бояться. Но не здесь, не в этом модерновом особняке из стали, стекла и бетона, построенном современным архитектором не больше десятка лет назад. С другой стороны, дома́ – они как люди, и у них в любом возрасте могут быть свои демоны.

Завернувшись в одеяло, я пытаюсь заснуть. Я считаю слонов и верблюдов, а сама думаю о том, что привидения могут появиться в любом доме вне зависимости от его возраста. Это мы, люди, приносим с собой своих призраков, которые остаются в наших жилищах, когда мы уезжаем, уходим надолго или навсегда.

Еще один скрип достиг моего слуха, но я только крепче зажмурила глаза. Наверное, это дом пытался сказать мне, что я ошиблась и что мне не стоило сюда приезжать.

6

17 октября

Ты сказал, что я очень красивая. Твои слова застали меня врасплох, но ты улыбнулся и придвинулся ближе. Наши тела соприкоснулись, и ты добавил:

– Что ты со мной делаешь!.. Это колдовство какое-то. Я просто не могу с собой справиться!

Твои губы прильнули к моим, и у меня занялось дыхание. Твой язык медленно скользил у меня во рту…

Ты меня целовал.

Я замерла. Я боялась помешать тебе, боялась, что любое мое движение ты можешь истолковать как просьбу перестать, остановиться… Но я не хотела, чтобы ты останавливался.

Твои руки обхватили меня за плечи, прижали к груди, и я почувствовала, как нарастает внизу живота сырое тепло. Твои ладони опустились к талии, пальцы взялись за край футболки, которую ты мне дал. Ты стащил ее через мою голову, и с этого момента пути назад уже не было. Твои губы шептали мне нежные слова, и я, набравшись храбрости, погладила тебя по щеке. Наш поцелуй длился, казалось, целую вечность, а потом ты взял мои руки в свои и направил их в свои «боксеры».

– Ты не против?

Ты был твердым, горячим и гладким. Мое прикосновение исторгло у тебя прерывистый вздох. Я была источником твоего наслаждения. А ты – моего… Твои пальцы знали такие тайны моего тела, о которых я понятия не имела, и я буквально корчилась от наслаждения.

Тяжесть твоего тела буквально расплющила меня, превратила в горячее, расплывающееся нечто. Боль и удовольствие мешали дышать. Я могла только держаться за тебя, и мои ногти впивались в твою влажную кожу.

– Все в порядке? – спросил ты.

Но я не могла вымолвить ни слова и только кивнула.

Сначала ты двигался медленно, потом – быстрее. Твой ритм захватил меня, и мир вокруг стал меняться. Ты сделал меня другой, новой, незнакомой. И сам ты тоже стал другим, обменяв власть на удовольствие.

Ритм нарастал, он стал лихорадочным. Крепко зажмурив глаза, я сдерживалась из последних сил.

Наконец, опустошенный, ты повалился на меня. Мне было тяжело, но я не стала отстраняться. Мне не хотелось отпускать тебя, не хотелось, чтобы ураган чувств, бушующий в моем теле, сошел на нет так скоро. Наконец ты откатился в сторону, и я избавилась от тяжести, но не от связи, которую мы только что создали. Мне хотелось спросить, что все это означает и кто мы друг другу теперь, но все слова, которые приходили на ум, исчезали, так и не сорвавшись с губ.

В ванной я включила воду и уставилась на свое отражение в зеркале. Я искала видимых перемен в чертах и красках своего лица, но видела только, как блестят мои глаза. Мне даже показалось, что они стали больше, чем полчаса назад. С края белой фаянсовой раковины подмигнул мне твой перстень, и я машинально примерила его на свой палец, но он был для меня слишком большим и тяжелым. Сняв перстень, я поднесла руку к лицу и почувствовала идущий от пальцев запах. От них пахло тобой, и я не стала мыть руки. Выключив воду, я вернулась в комнату.

– То, что произошло… – начал ты, и я встала как вкопанная. Я была уверена, что ты вот-вот разобьешь мне сердце, положив конец тому, что едва началось, но ошиблась.

– Никому об этом не говори, хорошо? – сказал ты. – Люди не поймут… Да и у меня могут быть неприятности.

Утром я проснулась, все еще ощущая жар прошедшей ночи, который сконцентрировался дюймов на пять ниже пупка. В кои-то веки я встречаю наступающий день с нетерпением. Все изменилось, все стало другим. Я сижу, ем и гуляю одна, но теперь меня это не пугает. Я больше не одинока.

Я смотрю на других женщин, и мне их жаль, ведь они не знают, какой вкус у твоих губ.

С наслаждением потянувшись, я глажу себя по животу. В голове всплывают воспоминания о нашем поцелуе, о прикосновении твоих пальцев, и я, отбросив глупый стыд, просовываю руку под резинку трусиков.

7

Стивен

Стивен приподнялся на локте. Элли спала на боку, изогнувшись вопросительным знаком. Прошлой ночью она лежала в точно такой же позе, но не спала и только кусала нижнюю губу. Отведя ее волосы в сторону, он целовал выступающие бугорки ее позвонков, понемногу опускаясь все ниже, к пояснице и венериным ямкам. А потом прелюдия осталась позади, и Элли следовала каждому его движению, выгибаясь ему навстречу, пока они не измотали друг друга до последней крайности.

Воспоминание пробудило в нем особого рода голод, который он никогда не мог утолить до конца. Он мог бы взять ее снова прямо сейчас – хотя бы просто для того, чтобы еще раз услышать, как она шепчет его имя, пока он движется внутри нее. И ничто ему не помешает.

Прошлой ночью он тоже хотел сделать это еще раз. Элли возбуждала, стимулировала его и физически, и умственно. Стивен никак не мог поверить, что они вместе уже полгода – целых шесть месяцев, сто восемьдесят три дня! Все его прежние связи подходили к концу гораздо скорее. Другое дело – Элли… С самого начала, с их самой первой ночи она стала той, кому суждено было задержаться надолго. В ней было что-то непостижимое, неудобопонимаемое; это что-то имело над ним власть, и Стивен, как ни старался, никак не мог разрешить эту загадку. А результатом было то, что он неизменно возвращался к ней, как бы далеко его ни заносило. Элли. Надо же, Элли!.. Девушка, которая задержалась… Иногда это его даже беспокоило – он боялся, что под угрозой может оказаться его свобода, однако желание установить с ней более глубокие и полные отношения делалось сильнее день ото дня, и это было удивительно ему самому. Удивительно и непонятно. В последние несколько недель Стивен дошел до того, что почти забыл об осторожности. Элли была создана для него, и при одной мысли о том, что она может оказаться с кем-то другим, Стивен яростно стискивал зубы.

Что она будет делать без него? Только на прошлой неделе, придя к ней на свидание в один из баров, он обнаружил, что Элли о чем-то болтает с каким-то молодым, самоуверенным парнем, по виду – типичным «волком с Уолл-стрит». Он сидел к ней так близко, что Стивен с возмущением подумал о том, что этот субъект вторгся в ее личное пространство, а она… она притворяется, будто ничего не замечает! Впрочем, если Элли и делала что-то подобное, то исключительно из дурацкой вежливости. Любезная улыбка, словно приклеенная к ее лицу, почти не скрывала, как неловко она себя чувствует. Ей очень хотелось, чтобы Стивен ее спас, и он не стал медлить: подойдя к ней сзади, он обнял ее за талию и привлек к себе для поцелуя. Нахал понял намек. Когда он разжал объятия, его и след простыл.

Стивен непроизвольно покосился на дверь стенного шкафа. Там лежала его дорожная сумка, а в ней – кое-что особенное, что он припас для этой поездки, но почти сразу его мысли снова вернулись к Элли. Одной мысли о том, чтобы приподнять ее пижамную курточку и прильнуть губами к горячей гладкой коже, было достаточно, чтобы пожар внутри него вспыхнул с новой силой.

Стивен предавался своим причудливым фантазиям еще довольно долго, пока его не отвлекло громкое бурчание в животе. Приподнявшись на локте, он бросил взгляд на светящиеся цифры на экране кварцевого будильника. Будильник показывал начало одиннадцатого утра. Ничего себе!.. Похоже, завтрак они проспали.

Стараясь не побеспокоить Элли, Стивен тихонько встал и спустился в кухню. Он поджаривал уже пятый оладушек, когда позади него заскрежетал по полу отодвигаемый стул.

– Почему ты меня не разбудил? – Голос у Элли был хриплым со сна.

– Я собирался, – улыбнулся Стивен. – Но ты так сладко спала, что я решил тебя не тревожить.

– Пахнет вкусно.

– Учитывая, что сейчас уже почти одиннадцать, я подумал, что нам нужно как следует подкрепиться. Совместить завтрак и ланч.

– Не возражаю. А что ты готовишь?

– Оладьи и яичницу с беконом.

– Я думала, готовить завтраки во время нашего романтического путешествия – моя обязанность.

Обернувшись, он успел заметить у нее на лице самоуверенную ухмылку. Волосы Элли кое-как собрала на макушке, стянув резинкой, под левым глазом темнела размазавшаяся тушь, и Стивен подумал, что она была, наверное, единственной девушкой в мире, которая казалась ему привлекательной даже в таком виде. Сидя на высоком стуле, Элли подперла подбородок рукой. Очертания ее тела были почти полностью скрыты просторной мужской пижамой, которую он подарил ей на Рождество.

– На дворе две тысячи пятнадцатый, а не пятидесятые, – заметил он. – Разве ты не слышала о гендерном равноправии?

– Скажи это моей мамочке, – рассмеялась Элли.

Тут в их разговор вмешалась зафыркавшая кофемашина. Стивен нажал кнопку и вылил на сковородку очередную порцию жидкого теста, которое громко зашкворчало. Запахи свежего кофе и горячих оладий наполняли воздух обещанием прекрасного дня.

– Из-за тебя я чувствую себя виноватой. Дай я все-таки тебе помогу, – заявила Элли и, не дожидаясь ответа, соскочила со стула и энергично засновала по кухне. Она достала из буфета чашки и кленовый сироп, потом разыскала в одном из ящиков пачку бумажных салфеток. Глядя за тем, как она хлопочет, Стивен улыбнулся и поставил на стол тарелку со стопкой готовых оладий. Ему казалось – сейчас они похожи на детей, которые затеяли игру в «дом». Наклонившись, он поцеловал Элли в теплую макушку и, пока она разливала кофе, достал из духовки подрумяненный бекон. Достал – и сам себе удивился. Стивен никогда не считал себя склонным к домашним заботам, скорее наоборот. Скучную рутину семейной жизни он терпеть не мог, искренне считая, что создан для большего.

– А это что? – Снова сев на стул, Элли кивком показала на свою салфетку, под которой что-то лежало.

– Не знаю. – Стивен улыбнулся, и Элли достала из-под салфетки маленькую голубую коробочку. Удивление, любопытство и волнение промелькнули в ее глазах, пока она развязывала белую ленточку, которой была перевязана коробочка. В эти минуты Элли выглядела совсем юной, и Стивен, следивший за ее нетерпеливыми движениями и сосредоточенно сощуренными глазами, мог без труда представить себе маленькую девочку, какой она когда-то была, которая рождественским утром распаковывает найденные под елкой подарки.

– Какая прелесть, Стивен! – воскликнула Элли, доставая из коробочки серебряную цепочку с кулоном в виде сердечка. – Скорее помоги мне его надеть! – добавила она, протягивая ему украшение, и Стив надел цепочку ей на шею и застегнул крошечный замочек.

– Ты меня балуешь, правда! Спасибо! – Она поцеловала его в щеку (как всегда по утрам, ее благодарность слегка отдавала мятной зубной пастой) и несколько мгновений смотрела на него, зажав серебряное сердечко в кулаке.

Стивен почувствовал легкое стеснение в груди.

– Ну, давай скорее завтракать, а то все остынет, – сказал он преувеличенно-бодрым тоном и, сев за стол рядом с ней, вооружился вилкой и ножом. Наклонившись над тарелкой, Стивен аккуратно отделил ломтик яичницы, отрезал бекон, подцепил за уголок оладушек и наконец обмакнул все, что было на вилке, в сироп. Элли разрезала свою порцию на маленькие кусочки и не столько ела, сколько раскладывала их по тарелке. Интересно, подумалось ему, она всегда такая сдержанная или она ведет себя подобным образом только в его присутствии?

– Расскажи мне про твою маму, – попросила Элли, деликатно откусывая кусочек бекона.

Этот вопрос заставил Стивен, оторваться от яичницы, которую он тщательно резал ножом. Его отношения с женщинами еще никогда не становились настолько доверительными и требовавшими откровенности.

– Она очень приятная женщина и очень меня любит. Думаю, ты бы ей тоже понравилась. – И он утопил кусочек поджаренного теста в лужице сиропа на тарелке.

Это было практически все, что Стивен мог позволить себе рассказать. Марго Хардинг – любящая жена и мать. Даже слишком любящая. Еще ребенком он видел, как отчаянно она жаждала внимания мужа и как счастлива она бывала, когда ей доставалось хоть что-нибудь – пусть даже откровенная грубость. Да, Марго Хардинг была благодарна мужу за любые крохи внимания, которые ей перепадали, – благодарна настолько, что напрочь забывала о таких вещах, как гордость и чувство собственного достоинства. А спустя какое-то время она начала цепляться за сына точно так же, как когда-то цеплялась за мужа – отчаянно, безудержно, до самоотвержения, и Стивен нередко спрашивал себя, действительно ли мать так нуждается в его внимании, или ее просто привлекают те его черты, которые были у него общими с отцом. В детстве ему это скорее нравилось, но уже в подростковом возрасте всеохватная материнская любовь начала его душить, и он нередко отталкивал мать, испытывая одновременно и стыд, и отвращение. Да и как он мог ее уважать, если она сама себя не уважала? До сих пор, вспоминая мать, он начинал злиться на ее безволие и слабохарактерность.

– А что мы будем делать после завтрака? – спросила Элли. Губы у нее были липкими и блестящими от сиропа.

– Предлагаю одеться потеплее и погулять немного в лесу. Исследовать, так сказать, окрестности.

Элли бросила быстрый взгляд за окно. От дома до леса тянулся нетронутый глубокий снег, а небо было закрыто слоем серых облаков, похожих на толстое пуховое одеяло.

– Ты действительно хочешь прогуляться? Мне кажется, на улице очень холодно.

– Холод – ерунда. Надо сходить, пока снег не пошел.

Вместо ответа она спряталась за своей чашкой с кофе, сделав большой глоток.

– К тому же после прогулки у нас появится предлог понежиться перед камином, – добавил Стивен.

Вопрос, таким образом, был решен, и сразу после завтрака они отправились одеваться для прогулки. При этом Стивен постоянно старалсяснятьс нее какой-нибудь предмет одежды, а Элли отбивалась, игриво шлепая его по рукам. В этой войне она одержала верх, переплетя свои пальцы с его. В конце концов Стивен позволил ей выиграть этот раунд.

– И это все, что ты надела?..

Элли уже тащила его к выходу из спальни, но этот вопрос застал ее врасплох.

– Да, а что?

– Но снаружи действительно холодно. Мне кажется, в этом ты замерзнешь.

Прежде чем Элли успела ответить, Стивен уже скрылся за дверцей стенного шкафа. Вскоре он вышел оттуда с толстым свитером, связанным косичкой. Элли взяла его и без возражений натянула через голову. Помогая ей, Стивен высвободил из воротника свитера ее длинные волосы и поправил перекрученные рукава.

– Вот, так-то лучше. Я не хочу, чтобы ты превратилась в сосульку.

Его руки скользнули вниз по ее покатым плечам и по холмикам грудей. Тело Элли затрепетало от его прикосновений, и Стивен непроизвольно бросил взгляд на кровать, словно приглашавшую их посвятить остаток дня неспешным ласкам.

– Потом. После прогулки! – рассмеялась Элли и, ловко вывернувшись из его объятий, выскользнула за дверь. Она как будто прочла его мысли, и Стивен почувствовал себя слегка обескураженным.

– А здесь что? – спросил он, выходя из комнаты следом за ней и кивая в сторону еще одной двери в самом конце коридора. В отличие от дверей спален она была меньшего размера и более грубой.

– Наверное, ход на чердак.

– Наверное?

– Я так думаю. Она заперта, а где ключ, я не знаю.

Стивен шагнул к двери, нажал на ручку, но та не поддалась.

– Я же говорю – заперто!

– Интересно, что там, наверху?

– Какая разница? Наверное, пыльное старое барахло, которое свалили туда хозяева. Ну, что встал? Идем же!

Элли нетерпеливо потянула его за рукав, но, когда он повернулся, ее рука соскочила, и она, оступившись, невольно попятилась назад и наткнулась спиной на перила, ограждавшие площадку лестницы. В ее глазах промелькнул испуг, руки взлетели вверх. Мгновения тянулись как резина, потом вдруг понеслись с удвоенной быстротой. Стивен только и успел почувствовать, как похолодело от страха все внутри. В следующий миг он рванулся вперед и схватил Элли за свитер.

– Господи, Элли, осторожнее!

– Я… Прости, я не… – На глазах Элли выступили слезы. Казалось, она только сейчас поняла, чем все могло закончиться. Стивен перевел дух.

– Ты тоже меня, прости, но… ты меня очень испугала. Свалиться с такой высоты на каменный пол… Ты могла… – Он не договорил. Новый приступ страха лишил его дара речи.

Элли снова взяла Стивена за руку, сплела свои пальцы с его. Он в ответ несильно сжал ее ладонь, и она улыбнулась. Опасность была позади, и Стивен почувствовал, как по его членам растекается мягкое тепло. Оно прогнало прочь последнее напряжение, но пока они спускались по лестнице, Стивен снова и снова спрашивал себя, что могло случиться, если бы он оказался недостаточно проворным.

8

Стивен

Воздух снаружи оказался по-зимнему свежим, холодным, насыщенным запахом океанической соли и гниющих водорослей.

– Посмотри, какие большие!.. – сказала Элли, и Стивен, который возился с замком, стараясь получше запереть дверь, обернулся. Чуть запрокинув голову, Элли рассматривала зазубренную гирлянду сосулек, свисавших с козырька крыльца.

– Вчера, когда мы приехали, ты, наверное, не обратил на них внимания, – добавила она. – Видишь, какие они красивые?

Подняв руку, Стивен отломил сосульку поменьше. Когда он сжал ее рукой, толстая кожа перчатки чуть слышно скрипнула по льду.

– Если такая штука упадет кому-то из нас на голову, этому кому-то не поздоровится, – заметила Элли.

– Я думаю, такая сосулька может послужить превосходным оружием для идеального убийства, – сказал Стивен. – Достаточно воткнуть ее кому-нибудь в сердце, – проговорил он и непроизвольно взмахнул рукой, имитируя знаменитую сцену в ду́ше, – и немного подождать, пока лед растает… Никакого тебе орудия убийства, никаких отпечатков. – Он бросил сосульку в снег.

Все еще смеясь, они тронулись в путь. После непродолжительного спора на берег решено было не ходить, поэтому, спустившись с крыльца, оба направились к лесу. Океанские волны чуть слышно шумели далеко позади, поскрипывал под ногами снег. Крепко держа друг друга за руки, Стивен и Элли вступили в сверхъестественную тишину зимнего леса. Как только дом пропал за деревьями, их со всех сторон обступил ландшафт, похожий на великолепный рисунок черной тушью на белой бумаге. Белыми были и земля под ногами, и небо над головой, а линия горизонта почти перестала существовать, скрытая покрытыми черной корой стволами деревьев. Каждый шаг оставлял на снежной пелене неглубокую ямку, которая почти сразу заполнялась сыпучими кристаллами.

Да, здесь снег был совсем не таким, как мокрая бурая слякоть в городе. Здесь он был чистым, сухим, сверкающим. Ночной снегопад стер их вчерашние следы, словно они вовсе сюда не приезжали, тогда как в том же Центральном парке нельзя было найти ни уголка, который не был бы испещрен следами бесчисленных подошв и автомобильных шин, не испорчен песком, копотью и сажей, беспрерывно осаждающимися из воздуха. Здешний нетронутый снег служил еще одним напоминанием о том, в каком уединенном и безлюдном месте они оказались.

Что касалось леса, пусть и спящего глубоким зимним сном, то он был напоен молчаливой силой, которая полностью завладела их вниманием, пока они молча брели между деревьями. В глубине леса, впрочем, снеговой покров был не таким глубоким, как на открытом месте. Кое-где из-под него даже проступали полоски земли, которые казались подсохшими болячками на алебастрово-белой коже.

Элли шла рядом с ним. Она держала Стивена за руку и, положив голову ему на плечо, с каким-то даже изумлением разглядывала плотно переплетенные ветви над их головами. Стивен, искоса на нее поглядывавший, догадывался, что она думает о чем-то важном, значительном, но о чем – он не знал, а сама она ничего не говорила. Порой в ее глазах появлялась вполне отчетливая мысль, но она так и оставалась у нее внутри, не облекаясь в слова. Стивену очень хотелось узнать, каков тот мир, что скрывается за ее выпуклым лбом и почему он порой кажется ей более привлекательным, чем мир этот, где они были вместе. Это желание понять, какова его роль в этом ее мире и насколько она значительна (или, наоборот, ничтожна), было для него внове. Встречаясь с другими девушками, Стивен никогда особенно не задумывался о том, что он для них значит, но с Элли все было иначе. Ах если бы только он мог завладеть ее вниманием полностью, без остатка!

– О чем ты думаешь? – спросил наконец Стивен.

– Мне почему-то вспомнилось одно стихотворение Сильвии Плат.

– И какое же?

– Оно называется «Любовная песня безумной девушки».

Вот и ответ, подумал Стивен. Ее голова наполнена стихами поэтессы, которая покончила с собой больше полувека назад. Что ж, с такой соперницей он вполне в состоянии мириться достаточно долго. В знак признательности он чуть сильнее сжал ее пальцы, и Элли улыбнулась в ответ, но порыв холодного ветра тут же унес ее улыбку в белесую мглу между деревьями.

– Почему-то мне казалось, что ты должна больше любить Эмили Дикинсон с ее готическим романтизмом…

– Эмили – гениальная поэтесса, и я действительно ее очень люблю, но… Сильвия Плат кажется мне ближе. Она обращается ко мне на более глубоком личном уровне.

И Элли снова погрузилась в собственные мысли, но то, что́ она только что сказала, напомнило Стивену, что, несмотря на их тесную душевную связь, ни он, ни она ничего не знают о прошлом друг друга.

Другое дело – те шесть месяцев, которые они провели вместе. Он отлично их помнит, помнит почти каждый день и каждую минуту.

– Если не ошибаюсь, когда мы с тобой впервые встретились, ты как раз читала Сильвию Плат…

Появление Элли в его жизни сопровождалось буйством стихий, словно она была богиней или мифическим существом. В тот день Стивен сидел в своем любимом кафе и, не обращая внимания на черные тучи и раскаты грома за окном, просматривал стопку студенческих работ, которые ему предстояло оценить. Как и всегда, больше других его огорчила работа Стюарта Уинтропа. Он как раз подумал, что, если бы не состояние родителей, парень давно бы вылетел из университета, когда дверь кафе отворилась и жестяная дробь дождевых капель на мгновение стала громче.

Она вошла, промокшая до нитки, и, не обращая внимания на сбегающие с одежды потоки воды, обвела взглядом зал то ли в поисках знакомого лица, то ли просто свободного столика. Пока она нерешительно мешкала на пороге, Стивен успел оценить и ее просвечивающие сквозь намокшее платье гру́ди, и стройные ноги, облепленные прилипшим к ним подолом, и даже темную родинку – точнее, призрак родинки, – которая темнела сквозь ткань чуть ниже ключицы. Помнится, Стивен даже подумал, какова эта родинка на ощупь – гладкая или, наоборот, приподнятая.

Свободных столиков в кафе не было, а остальным посетителям, занятым собственными важными беседами, было наплевать на промокшую девушку, которая по-прежнему стояла на пороге кафе, откровенно сексуальная и в то же время хрупкая и ранимая. Подобный коктейль неизменно действовал на него неотразимо, поэтому Стивен поднялся со своего места и, выдвинув из-под стола свободный стул, жестом пригласил незнакомку сесть. Еще раз окинув взглядом зал, девушка досадливо скривила губы и только потом решилась принять приглашение незнакомого мужчины. Она уже сидела за столом, когда официантка принесла ей полотенце, чтобы вытереть лицо. Девушка взяла его обеими руками и тут же уронила на пол насквозь промокший томик стихов Сильвии Плат.

Стивен быстрым движением сдвинул свои бумаги на угол стола.

– Извините, я, кажется, намочила ваши документы, – сказала девушка, и ее бледные щеки окрасились в очаровательный нежно-розовый цвет. Подняв руки, она продолжала промокать полотенцем волосы, словно не замечая, какое впечатление производит на Стивена ее ставшее почти прозрачным от воды платье.

– Ничего страшного, – сказал он и улыбнулся.

– А что это у вас? – спросила она, кивая в сторону стопки бумаг.

– Студенческие работы. Я – профессор литературы.

– О-о!.. Я тоже учусь – пытаюсь получить степень магистра сравнительного литературоведения  в Университете Нью-Йорка.

Потом они немного поговорили о Сильвии Плат и о своей общей любви к книгам. Она внимательно слушала все, что он говорил, то складывая, то снова разворачивая бумажную салфетку. Стивену она казалась робкой, застенчивой и немного отстраненной, и это его буквально пьянило. Ее реплики были уклончивыми и в то же время исполненными интереса, и эта смесь заставила его кровь быстрее побежать по жилам.

Он понял, что должен непременно увидеться с ней снова. Увидеться и сделать ее своей.

Сейчас Элли смотрела на него с той же сдержанной серьезностью, как в тот день в кафе. Иногда Стивен даже думал, что она каким-то образом его околдовала, и это его немного пугало, однако вожделение каждый раз оказывалось сильнее страха. Поддавшись внезапному порыву, он резко остановился и, обняв, прижал к себе, чтобы поцеловать. Ее щеки и нос показались ему ледяными, но губы, до которых он в конце концов добрался, сдвинув несколько витков шарфа, были, как всегда, горячими и мягкими.

– Я помню, однажды ты сказала, что ненавидишь свое имя, – проговорил он, разжав объятия.

– Ненавижу. Ну и что?

– По-моему, Элли – нормальное имя.

Она пожала плечами.

– Это имя больше подходит маленькой девочке лет десяти-двенадцати, ты не находишь? – На этот раз уже она обвила руками его шею.

– Даже не знаю… Мне, во всяком случае, оно нравится.

– Что ж, уже хорошо, что оно нравится хотя бы одному из нас. Кстати, ты однажды тоже сказал, что твое имя тебе не нравится.

– Неужели ты помнишь?..

– Я помню о тебе все. – Элли засмеялась. – Но ты тогда не объяснил – почему. Что плохого в том, чтобы называться Стивеном?

Он покачал головой. Стивен терпеть не мог не свое имя как таковое, а то, что́ оно воплощало. Стивен было похоже на имя его отца, Стюарта, настолько похоже, что их легко можно было перепутать. Кроме того, оно напоминало ему о том, что он, по-видимому, был недостаточно хорош, чтобы удостоиться титула Стюарта Хардинга-младшего. Отец, во всяком случае, не упускал возможности напомнить сыну о том, что ему никогда с ним не сравняться и что он всегда будет лишь его бледным подобием. Так было, например, на традиционном летнем барбекю, которое родители Стивена устраивали каждый год. В тот год он как раз поступил на первый курс, и мать с гордостью сообщила гостям, что ее сын получил за отборочный тест  одну тысячу четыреста восемьдесят четыре балла. «Действительно неплохо, но все же на пятьдесят баллов меньше, чем было в свое время у его отца, – пошутил тогда Стюарт, пожалуй чересчур сильно сжимая плечо Стивена. – Но мы все равно им гордимся», – добавил он и похлопал сына по спине. Это был комплимент, но Стивену он показался горьким, как милостыня, как подачка. А к концу барбекю испытанное им унижение превратилось в острую боль, когда он заметил, что отец уединился в беседке с его девушкой. Сосредоточенно подавшись вперед, Стюарт Хардинг что-то ей говорил, поигрывая надетым на мизинец перстнем с печаткой, а девушка улыбалась и смотрела на него с обожанием.

С тех пор прошло почти двадцать лет, но боль от обиды до сих пор не притупилась.

– Ты права. Стивен звучит гораздо лучше, чем Элли. – Он самодовольно усмехнулся.

– Могло быть и хуже.

– Как так?

– Ты мог бы прозываться Стюартом-младшим.

Стивен снова поцеловал ее, прерывая разговор, который принимал неприятный оборот и мог завести неизвестно куда. Зато поцелуй вышел что надо. Это был один из тех поцелуев, которые длятся и длятся, укрепляя связь между людьми. Которые открывают новые горизонты. Танец сцепившихся языков, костяное постукивание зубов… Хоть и без слов, ее рот красноречиво говорил ему о том, как сильно он ей нравится и как крепко она его любит или почти любит. Они еще никогда не произносили этого слова вслух, но каждое их прикосновение друг к другу недвусмысленно свидетельствовало о том, что за их взаимным желанием стоит нечто большее, чем просто секс.

Но сейчас Стивен вдруг подумал, что, помимо всего прочего, их поцелуй только подчеркивает, как далеко от людей, от цивилизации они находятся. В этом замерзшем, занесенном снегом Эдеме были только они двое: Адам и Ева, он и женщина, которая, похоже, была создана для него одного.

9

19 октября

Сегодня я в первый раз увидела тебя после того, как все изменилось. Увидела и почувствовала, как мое сердце затрепыхалось в груди как напуганная птичка в слишком тесной клетке. Я боялась, что ты даже не взглянешь на меня, сделаешь вид, будто прошедшие выходные не имеют никакого значения. Я боялась, ты будешь вести себя так, словно ничего не было. Но я ошиблась. Пока остальные склонялись над столами, я подняла голову и наткнулась на твой взгляд. Ты ждал меня. Твои глаза ждали… И когда ты улыбнулся мне, твое лицо озарилось радостью.

Для меня этого было достаточно.

10

Элли

Сухая ветка ломается с громким сухим щелчком, и в небо вспархивает стая вспугнутых птиц.

– Черт, что это?! – вскрикиваю я, прерывая поцелуй, и прислушиваюсь к торопливому хлопанью множества крыл, разбивающих тишину леса. В самом деле – что?..

– Наверное, олень или лиса. Кто знает? – Он по-прежнему прижимается лицом к моей шее, не замечая, как напряглось мое тело. Высвободившись из его объятий, я всматриваюсь в провалы между деревьями, пытаясь обнаружить источник звука, но вижу только черные стволы и кривые черные ветки, слишком похожие на декорации из фильма ужасов, в котором первой съедают наивную студентку, отправившуюся в лес на свидание со своим парнем. Небо над нами по-прежнему матово-белое, а свет такой рассеянный, что ничто не имеет теней.

Даже мы.

– У меня от этого леса мурашки по коже бегают. – Я вздрагиваю.

– Ты сама настояла, чтобы пойти сюда, а не на берег.

Тем временем в лесу становится темнее, словно деревья незаметно для глаза придвигаются ближе, смыкаясь вокруг нас. В их голых вершинах шумит ветер, но у земли по-прежнему спокойно. Краем глаза я замечаю движение. Что-то мелькнуло и пропало между стволами слева от нас, но все произошло так быстро, что я опять не успела ничего разглядеть. Только кривые ветки кустов и деревьев удлиняются и корчатся, как живые, а весь лес начинает кружиться вокруг меня. Со всех сторон я вижу только черную, потрескавшуюся от морозов кору, и мне становится жутко. Вцепившись пальцами в рукав Стивена, я закрываю глаза, но ощущение, что за нами наблюдают, становится только сильнее.

Я делаю несколько глубоких вдохов. Стук моего сердца становится чуть тише, и я открываю глаза.

– По правде говоря, профессор, я думала, что чем безлюднее, тем романтичнее, – говорю я с вымученной улыбкой, и он снова заключает меня в объятия. Мы еще раз целуемся, но я чувствую: что-то изменилось. Мои губы прижимаются к его губам, но думаю я о том, с кем или с чем мы можем столкнуться в лесу. Хорошо, если просто с соседом, который отправился на прогулку, но еслинес соседом… Чей это силуэт промелькнул только что за ближайшим деревом?.. Ветер усиливается, он наконец-то добирается до нас, обжигает морозом мои щеки и раздувает волосы, пытаясь добраться до горла.

– У меня такое чувство, будто за нами кто-то следит, – говорю я, мягко, но решительно отстраняя его руки. Холодный воздух наполняет мою грудь, пока я еще раз оглядываю ряды деревьев в поисках спрятавшегося чужака, но вижу только несколько осин, отдаленно похожих на человека, а единственные глаза, которые смотрят на нас, это «глазки́» на их серо-зеленой коре.

– Ерунда, – небрежно говорит он. – Здесь никого нет.

Но я вспоминаю вчерашний вечер, когда я заметила на опушке какую-то тень. Я и сейчас словно наяву вижу, как быстро она двигалась, и моя уверенность, что она может скрываться где-то поблизости, с каждой минутой становится все сильнее. Ветер тем временем набирает силу, лес глухо шумит, и меня пробирает дрожь. Мне кажется, я снова слышу тот сухой треск, который один раз меня уже напугал, но это просто ветки, качаясь, стучат друг о друга.

Илиневетки?..

– Пойдем лучше на берег, ладно?..

– Трусишка. – Стивен снисходительно улыбается. Так взрослые улыбаются ребенку, который капризничает, настаивая на какой-то безобидной глупости. Прижавшись к нему, я кладу ладони на его затянутую в гортекс  грудь и улыбаюсь как можно храбрее.

– Мне просто хочется побыть на открытом пространстве.

Он кивает, и мы бредем обратно, продираясь сквозь скрюченные ветки кустов, которые яростно цепляются за нашу одежду. Время от времени я опасливо поглядываю на темные провалы между деревьями, но там ничего нет. И все же я вздыхаю с облегчением, когда мы выходим из леса и оказываемся на узкой полоске засыпанного снегом песчаного пляжа. Океан, тусклый и серый, тянется до самого горизонта, словно жидкий гранит с редкими вкраплениями плавучих льдин. Здесь намного холоднее, чем в лесу, но я этого не замечаю, радуясь простору и свету.

Некоторое время мы шагаем вдоль самой кромки берега, где прибой лижет подтаявший снег, обнажая мокрый песок. Вдали над горизонтом собираются пузатые кучевые облака. Ветер треплет мои волосы, пряди которых больно хлещут меня по лицу. От холода и резкого запаха йода на глазах выступают слезы, они стекают по щекам, собираются в уголках губ, и я промокаю их перчаткой.

– Что-нибудь не так? – спрашивает Стивен.

– Нет, все в порядке.

– Что-то не верится.

– Это место… оно… оно напоминает мне одного человека. – Я снова тру перчаткой глаза. – Чертов ветер!

Стивен поднимает руку и большим пальцем вытирает сбегающую по моей щеке слезинку. На его губах появляется ласковая улыбка, которая на секунду отвлекает меня.

– А почему ты такая грустная?

– Потому что мы расстались. Это было давно.

– Расстались? Почему?

– Честно говоря, мне бы не хотелось… Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Он снова поворачивается ко мне, чтобы убрать с моего лица прилипшую к мокрой щеке прядь волос. Рука у него такая горячая, что буквально обжигает.

– Ну разумеется!.. Давай поговорим о другом. – Он крепко обнимает меня. Я прижимаюсь к его груди и слышу, как стучит его сердце. – А о чем?..

Я сглатываю.

– Ну-у… Расскажи мне, что у тебя новенького…

Мы идем вдоль берега дальше, и Стивен рассказывает мне о своей последней статье «Литература XIX и XX веков: зарождение и становление модерна». Ритм его слов, накладываясь на мерный шум прибоя, успокаивает. Я начинаю забывать о своих страхах, и тут мы набредаем на затянутую льдом лужу, в которую вмерзла сизая чайка. Она еще жива, хотя одно крыло и половина тела скрыты под ледяной коркой. Чайка хрипло кричит и бьется в ледяном плену, хлещет по поверхности лужи свободным крылом, но холод и голод уже сделали свое дело. Птица слабеет на глазах, ее глаза мутнеют, крики стихают, а крыло, бессильно трепеща, распластывается на льду.

– Вот бедняжка! Надо же было так попасться! – Опустившись на корточки, я осторожно протягиваю к чайке руку. Напуганная птица пытается меня клюнуть, и я отдергиваю пальцы.

Стивен присаживается рядом со мной и, сняв перчатки, гладит чайку по голове тыльной стороной ладони.

– Кажется, у нее сломано крыло.

– Мы что-нибудь можем сделать?

Убрав перчатки в карман, Стивен осматривает птицу, а я оглядываюсь по сторонам в поисках подходящего камня, которым можно было бы разбить лед. Его пальцы медленно скользят по голове, по шее чайки, и в конце концов она успокаивается, смирившись с его близостью и его прикосновениями. Несмотря на то что сидеть на корточках очень неудобно, я все же улыбаюсь. Я уже представляю, как мы освободим чайку из ледяного плена, завернем в шарф Стивена, отнесем домой, забинтуем раненое крыло и положим ее на ковре возле камина. Я все еще ищу подходящий камень, когда его ладонь ложится чайке на затылок.

– Все в порядке, все будет хорошо… – успокоительно шепчет он и, повернувшись ко мне, добавляет громче и резче: – Иди вперед, я тебя догоню.

Его слова звучат как приказ, и я повинуюсь. Я успеваю сделать всего пару шагов, когда за моей спиной раздается короткий сухой щелчок.

11

3 ноября

Помнишь, как ты разрешил мне называть себя по имени? Исчезло формальное «мистер», и твое имя перекатывается у меня на языке точно леденец. Я исследую его вкус, форму, текстуру. Уходя, я снова и снова повторяла его про себя, с нетерпением предвкушая следующий четверг, когда я снова смогу произнести его вслух.

Кроме своего имени ты сделал мне еще один подарок. «Я для тебя кое-что приготовил, – сказал ты, и твоя рука, скользнув в сумку, вернулась с книгой. – Мне кажется, она должна тебе понравиться. А когда ты ее прочитаешь, мы можем ее обсудить».

Я провела кончиками пальцев по вытисненному большими белыми буквами названию: «Джейн Эйр».

Я начала читать твою книгу, как только вернулась домой. Она понравилась мне с первых же строк. Ты знал, что́ мне подарить – похоже, ты изучил меня достаточно хорошо. А кроме всего прочего, книга была материальным свидетельством того, что ты обо мне думал, вспоминал меня, даже когда меня не было рядом.

Сегодня мы вместе стояли в ду́ше. Воздух в кабинке был таким густым и влажным, что нам приходилось дышать через рот.

Сегодня ты дал мне новое имя.

Сегодня ты назвал меня «моя милая Джейн».

12

Элли

Начавшаяся вскоре легкая метель быстро превращается в настоящий снежный буран. Пронзительный ветер швыряет нам в лица огромные хлопья снега, и мы поворачиваем к дому. Сырой холод пробирается под одежду, снег забивается за воротник и тает, превращаясь в струйки ледяной воды. Нахохлившись, как большие замерзшие птицы, мы бредем по пляжу, стараясь держаться поближе друг к другу. Ноги увязают в снегу, а холод пробирает до костей, недвусмысленно напоминая о том, что любой зимний пейзаж, который так красиво выглядит на картинке, на самом деле ширма, за которой скрывается суровая стихия, которая вполне может убить, если мы будем небрежны или чересчур самонадеянны.

Самая смертоносная из опасностей та, которая имеет вид красоты.

Снег размывает мир вокруг, превращая и море, и берег в один молочно-серый вихрь. Но вот на фоне однообразного штормового задника появляется какой-то темный силуэт, который имеет правильные геометрические очертания.

Это дом. Молчаливый и пустой, он ждет… Образцовый хозяин, который готов дать вам все, что только захочется: тепло очага, комнату для бесед, место в шкафу, чтобы повесить промокшую одежду. Он становится тем, что необходимо гостю: убежищем, укрытием, временным жильем… но только до тех пор, пока они не уезжают. Тогда дом засыпает и, тихий и пустой, терпеливо ожидает новых гостей.

И, разумеется, дом хранит все секреты, все тайны тех, кто когда-либо провел ночь под его крышей.

Кухонная дверь была ближе, поэтому парадным входом мы пренебрегли. Наконец-то мы дома!.. Вместе с нами в кухню врывается снежный вихрь, но как только дверь за нами закрылась, он стихает и ложится на пол россыпью сверкающих снежинок. Стряхнув с ботинок и воротников налипший снег, я снимаю куртку и оглядываюсь по сторонам, прикидывая, на какой стул ее бросить. Стивен, однако, не спешит раздеваться.

– Пожалуй, лучше загнать машину в гараж, пока ее окончательно не занесло, – говорит он.

– Хорошо. А я пока приготовлю кофе. Кстати, Стивен…

– Что?

– Захвати из гаража несколько поленьев, а я растоплю камин в гостиной.

– Ладно.

– Спасибо.

Он снова выходит на улицу, плотно закрыв за собой дверь, которая отгораживает меня от холода и завываний ветра снаружи. Привстав на цыпочки, я тянусь за кофейными кружками на верхней полке буфета. Одну я достаю сразу, но вторая стоит слишком глубоко, и я лишь касаюсь ее гладкой ручки кончиками пальцев. Я тянусь изо всех сил, сжимаю ручку и начинаю осторожно подтаскивать кружку к себе. Я уже почти схватила ее, когда по всему дому разносится громкий, протяжный вой. Кружка выскальзывает из моих дрогнувших пальцев, падает набок и откатывается куда-то в сторону.

– Черт!

Я непроизвольно морщусь, ожидая, что кружка вот-вот свалится на пол и разобьется вдребезги. И… что это за звук? Мне показалось, он донесся откуда-то из глубины дома и стих так же внезапно, как возник. Насторожив все пять чувств – или их все-таки шесть? – я напряженно прислушиваюсь, принюхиваюсь, всматриваюсь в тишину, но она остается такой же глухой и непроницаемой, как раньше. Ни звука, и только сердце глухо стучит у меня в груди – стучит так часто, что мне снова становится страшно. Только сердечного приступа мне не хватало!.. Только не сейчас.

И я начинаю считать от сотни до ноля:

– Девяносто девять… девяносто восемь… девяносто семь…

Называя каждую цифру, я делаю глубокий вдох, а во время паузы медленно выдыхаю. Примерно на семидесяти пяти сердце начинает биться спокойнее. Кризис миновал, теперь можно оглядеться.

Опустившись на четвереньки, я собираю с пола осколки фарфора. (Когда кружка свалилась с буфета, я так и не заметила.) Нервный спазм, заставивший сократиться, свиться узлами мышцы шеи и спины, отпускает, и мне приходит в голову, что, если я буду действовать проворнее, мне удастся скрыть доказательства своей неловкости на дне мусорного ведра раньше, чем вернется Стивен. Я подбираю уже последние осколки, когда снова звучит этот страшный то ли вой, то ли вопль – хриплый, протяжный, исполненный муки. Наверное, так мог бы кричать человек, который сходит с ума. Напуганная этим воплем, я машинально сжимаю кулак и чувствую, как острый осколок впивается в мой указательный палец.

– Ай!..

На пальце набухает куполком рубиновая капля. Я поскорее сую палец в рот, чтобы она не скатилась на пол и не испачкала плитку. Протяжный вой стих, и в кухне снова воцаряется тишина – воцаряется до тех пор, пока сквозь открытую дверь за моей спиной не врываются внутрь свист и стон ветра, за которыми следует облако морозного воздуха, наполненное редкими колючими снежинками.

Я оборачиваюсь и вижу, как в кухню входит Стивен. Снег лежит у него на голове и на плечах, даже на ресницах поблескивают ледяные кристаллики. Обеими руками он прижимает к себе охапку поленьев.

– Что случилось?! – Выронив дрова, Стивен бросается ко мне.

– Ничего страшного, просто я разбила кружку. – Не вынимая пальца изо рта, я опускаюсь на корточки, чтобы подобрать последние осколки. Мне очень не хотелось признаваться в своей неловкости, но теперь уже ничего не поделаешь.

– Эл-ли-и… – Стивен произносит мое имя нараспев, отчего мне начинает казаться, будто мне и впрямь лет десять или около того. Опустившись на корточки рядом со мной, он принимается мне помогать и почти сразу подбирает крупный осколок, испачканный красным. – У тебя кровь идет! Ты порезалась?

– А-а, ерунда!

Взяв меня за руку, он подносит ее к глазам и внимательно смотрит, потом сует мой палец в рот и начинает слегка посасывать. Мы оба по-прежнему сидим на полу и со стороны выглядим, должно быть, довольно странно, но меня это не смущает. Во-первых, нас никто не видит, а во-вторых, в эти секунды между нами возникает атмосфера такой глубокой близости, какой мы не испытывали, даже когда лежали в одной постели. Мне так приятно ощущать, как пульсирует у него во рту мой порезанный палец, что хочетсяпрыгнутьна него, поцеловать, почувствовать вкус собственной крови у него на языке. Но, прежде чем я успеваю пошевелиться, в воздухе раздается еще один нечеловеческий вопль. Я вздрагиваю, отдергиваю палец и едва не теряю равновесие.

– Что это было?!

– Это просто ветер. Ветер в каминной трубе, – смеется Стивен.

Я чувствую, как горит от смущения мое лицо. Не в силах выдерживать его взгляд, я хватаю осколки и несу к мусорному ведру. Ах если бы я только могла запихнуть в него и себя! Стивен, плечи которого все еще вздрагивают от смеха, собирает с пола разбросанные поленья. Ситуация кажется мне еще хуже, чем вчера, когда я поскользнулась и едва не грохнулась на снег у него на глазах. К счастью, Стивен с дровами уже выходит из кухни, и я перевожу дух.

Когда я появляюсь в гостиной, в камине уже потрескивает только что разожженный огонь. При дневном свете комната выглядит совершенно потрясающе! Высокие – от пола до потолка – окна тянутся вдоль всей ее длинной стены. Чисто вымытые стекла почти не видны, и кажется – стоит сделать шаг, и ты окажешься на снегу среди деревьев, которые стоят почти вплотную к дому. Чуть дальше их частокол обрывается, открывая изумительную панораму зимнего океана. От этой картины буквально захватывает дух, хотя и океан, и небольшой причал на берегу буквально на глазах исчезают в молочно-белой пелене несущихся почти параллельно земле снежинок. Но снег и ветер меня больше не пугают. Дом не только защищает нас от непогоды, но и дает отличную возможность наблюдать за буйством стихии, самим оставаясь в безопасности.

– Выглядит довольно внушительно, не так ли? – говорит Стивен, кивком показывая на ряды деревьев.

– Внушительно? Я бы сказала – угнетающе… – Я протягиваю Стивену кофе и, подобрав под себя ноги, устраиваюсь рядом с ним на диванчике перед камином. Камин в гостиной – настоящее архитектурное сооружение; он грандиозен и монументален, так что называть его просто камином у меня не поворачивается язык. Какого-то особого слова я подобрать для него не могу, поэтому – по аналогии с Гранд-Каньоном – я решаю про себя называть его гран-камином. Сложен он из массивных, грубо обтесанных каменных глыб и занимает почти всю торцевую стену.

Некоторое время мы сидим, глядя на огонь, потом Стивен спрашивает:

– Чем бы ты хотела заняться завтра?

– Даже не знаю… Я… Я все время думаю про ту бедную чайку…

– Поверь, мы все равно ничего не могли для нее сделать, так что… Лучше забудь. Выбрось из головы. – Он улыбается мне, потом отпивает маленький глоток кофе.

– А чем бы хотел занятьсяты?

– Можно было бы проехаться в Стоктон, пройтись по антикварным и букинистическим лавчонкам, пообедать в ресторане на берегу. Как тебе такой план?

– Отличный план. – Я тоже улыбаюсь. – Если только снег нас выпустит.

– Надеюсь, этот снегопад ненадолго, – говорит он, охлопывая свободной рукой карманы джинсов. – Слушай, ты не видела мой телефон?

– Наверное, ты, как всегда, оставил его в кармане куртки.

– Как всегда?..

– Каждый раз, когда ты спрашиваешь, не видела ли я твой телефон, он оказывается в кармане твоей куртки или пиджака. Хочешь, я схожу посмотрю?..

Я встаю, но он хватает меня за руку и усаживает обратно на диван.

– Да нет, не надо. Все равно сейчас он мне не нужен. Посиди со мной, ладно?

– Ладно.

В комнате снова наступает тишина – плотная, как падающий снаружи снег. Некоторое время мы сосредоточенно дуем на горячий кофе. Лес и побережье за окном окончательно скрываются за сплошной белой пеленой.

– Ты действительно так думаешь? – спрашиваю я, прислонившись виском к его плечу.

– О чем?

– Ну, насчет этой чайки. Что правильнее всего было…

Он обнимает меня за плечи и целует в волосы. Это его единственный ответ.

Нагревшаяся кружка жжет мне пальцы. Каждый глоток кофе – горячего и крепкого – стекает по пищеводу точно вулканическая лава, и я чувствую, как мои щеки снова начинают гореть. Тугой узел в подвздошье рассосался, и я расслабленно откидываюсь назад, навалившись всей тяжестью на плечо Стивена. Нет, не время спать… Потом. Потом будет много времени и для сна, и для отдыха, и для всего остального.

С сожалением расставшись с удобным диваном, я некоторое время брожу по комнате, пока в конце концов не останавливаюсь перед стереосистемой, рядом с которой на стеллаже-вертушке хранится целая коллекция компакт-дисков. Мой указательный палец скользит по пластиковым коробочкам, по названиям альбомов и именам исполнителей. Я не оборачиваюсь, но чувствую, что Стивен наблюдает за мной. Наконец одно имя привлекает мое внимание. Я достаю диск, вынимаю из коробки и вставляю в систему.

Через секунду из невидимых колонок доносятся первые гитарные аккорды. Я прибавляю громкость, и угрюмый голос Криса Айзека заполняет собой всю комнату. Уголки моих губ сами собой приподнимаются в улыбке. Не обращая внимания на Стивена, я возвращаюсь к камину и, прижав к груди кружку с остатками кофе, закрываю глаза. Огонь согревает мне спину. Мои бедра начинают покачиваться, превращая музыку в серию плавных движений, тело и кожа впитывают чувственный ритм, пока он не становится моим настроением. В гостиной темнеет, но даже не открывая глаз я по-прежнему ощущаю на себе взгляд Стивена. Отвернувшись от дивана, я танцую с огнем, который бросает оранжевые отсветы на мои ноги и согревает своим теплом.

Потом я улавливаю какое-то движение. Крис Айзек как раз рассказывает о грешных играх, когда ладони Стивена ложатся на мои плавно колышущиеся бедра, а тело прижимается к спине. Вот он разворачивает меня к себе лицом, берет из рук кружку… Я по-прежнему не открываю глаза и не вижу его лица, но я знаю, о чем он думает. Мы разговариваем друг с другом без слов – нам хватает лишь звука нашего учащенного дыхания. Я танцую, а Стивен медленно раздевает меня, и огонь камина ласкает своим теплом мою обнаженную кожу. Вот его пальцы протискиваются под пояс моих джинсов. Легко выскальзывает из петли пуговица, с негромким жужжанием расходится молния, джинсы падают на пол, и Стивен помогает мне не запутаться в них ногами. Потом соскальзывают вниз трусики.

Когда звучат первые аккорды «Ты задолжала мне любовь», я уже полностью обнажена, и Стивен, все еще полностью одетый, крепко прижимает меня к себе. Впрочем, он тоже возбудился – я чувствую это внутренней поверхностью бедра. В одно мгновение мои глаза распахиваются, но сейчас мой мир заполнен только им одним, и я обхватываю его руками за шею и, сплетя пальцы, заставляю наклониться, пока наши губы не соприкасаются. Я целую Стивена с убежденностью, которая на время делает меня лидером нашего тандема. Мои губы и язык задают ритм, но Стивен быстро перехватывает инициативу.

В камине с треском обрушивается прогоревшее полено, и сноп горячих искр с воем устремляется в дымоход. На мгновение мы замираем, потом он увлекает меня на пол. Несмотря на ковер, я довольно чувствительно ударяюсь плечом о паркет – наверняка останется синяк. В глазах Стивена мелькает тревога, но я привлекаю его к себе для еще одного поцелуя.

Его рука ласкает меня, гладит мою кожу. Это та же рука, которая пару часов назад свернула голову живой чайке. Стивен быстро сбрасывает одежду, но я еще не готова. Воспользовавшись тем, что он занялся пуговицами на рубашке, я пытаюсь выбраться из-под него, сбросить с себя его вес. Стивен удерживает меня, но я снова и снова отталкиваю его руки, добиваясь, чтобы его желание стало сильней. Я вижу, как оно нарастает, и в конце концов он не выдерживает. Его тело снова обрушивается на меня, прижимая к ковру, пальцы впиваются в запястья моих поднятых над головой рук. Я еще борюсь, но его хватка становится крепче. Бесполезно. Он очень силен, и я ничего не могу сделать – буквально ничего. Стивен стискивает меня в медвежьих объятиях, и я слышу – или мне кажется, что я слышу, – как трещат мои ребра. Некоторое время я терплю, но потом сдаюсь. Почувствовав, что сопротивление сломлено, Стивен обрушивает на меня всю мощь своего жестокого поцелуя. Он – победитель, и я его законная добыча. Его вес буквально расплющивает меня в блин. Стивен ждет, пока я сама раскроюсь ему навстречу, но я продолжаю держать колени сомкнутыми.

– Покажи мне, как сильно ты меня хочешь… – шепчу я ему.

В ответ он пытается твердым как камень коленом раздвинуть мне ноги. Я не уступаю, и Стивен нажимает сильнее.

– Давай же!..

Желание обладать мною горит в его глазах и кривит его губы, и я прекращаю сопротивление. Одной рукой Стивен направляет себя внутрь меня и снова перехватывает мои запястья. Его пальцы судорожно сжимаются. Он вот-вот получит то, что хочет. Меня. И я поощряю его короткими, отрывистыми фразами, произнесенными хриплым шепотом:

– Ну давай же!.. Давай!

Освещенные оранжевыми отблесками огня из камина, мы движемся ритмично и быстро. Огромные окна не зашторены и не загорожены жалюзи, но увидеть нас могут разве что дикие звери.

Или вообще никто.

13

Стивен

Стивен сидел на полу, опираясь на диван спиной. Голова Элли покоилась у него на груди. В комнате было тепло, но они все равно укрылись взятым с дивана декоративным пледом, потому что были по-прежнему полностью обнажены. Толстая шерстяная ткань слегка покусывала кожу, и Стивен подумал, как непрактично кутаться во что-то такое, чем можно пользоваться, только когда ты одет. Дрова в камине почти прогорели, и тускло-багровый отсвет тлеющих углей разгонял темноту лишь на крошечном пятачке перед самой топкой, тогда как по углам гостиной тени сгустились еще сильнее, сделавшись черными и непроницаемыми.

Ранний и темный зимний вечер незаметно подкрался, пока они упивались своими следовавшими один за другим оргазмами. И без того слабый дневной свет померк, и деревья за окнами сомкнулись еще теснее, превратившись в сплошную черную стену. Стивен сосем забыл, какими короткими бывают дни в январе. В городе почти не бывает настоящей ночи, темноту сдерживает оранжевый свет уличных фонарей и бесчисленных окон, но здесь, где природа оставалась первобытной и дикой, а человек был незваным гостем, которого только терпят, ночной мрак был по-настоящему непроницаемым и густым. Он будет царствовать над землей до тех пор, пока над горизонтом снова не покажется солнце, но до рассвета еще очень долго – несколько часов, которые им с Элли придется провести в мрачном логове тьмы.

– Кажется, усиливается…

– Что именно? – спросил Стивен, поглаживая кончиками пальцев ее кожу возле локтя.

– Снег. Снаружи снова идет снег.

Стивен бросил еще один взгляд на окно. За темным стеклом кружились в вихре мохнатые снежные хлопья, несомые свирепым ветром. Глядя на их белые штрихи на черном холсте ночи, Стивен подумал, что природа научилась неплохо копировать манеру Джексона Поллока .

Единственным звуком, проникавшим сквозь тройные стеклопакеты, был приглушенный грохот обрушивающихся на берег волн.

– Похоже, наша поездка в Стоктон накрылась.

– Ну и что? Я знаю не менее интересный способ скоротать время. – Его дыхание коснулось ее уха – теплое, словно обещание.

– Но мне действительно хотелось там побывать!

– Ехать куда-то в такую погоду было бы крайне неразумно…

Элли открыла рот, собираясь что-то возразить, и он быстро добавил:

– …А поскольку в этой поездке водителем назначили меня, за мной последнее слово. – И он игриво постучал пальцем по кончику ее носа, положив, таким образом, конец дискуссии.

– Наверное, ты прав… – Элли вздохнула, поудобнее устраиваясь у него на плече. От нее исходило ощутимое тепло, а гладкие щеки все еще были розовыми после нескольких пережитых оргазмов. Стивен обнял ее за плечи и погладил большим пальцем выступающую ключичную косточку.

– Значит, остаемся только ты и я, и еще этот дом, – добавила она.

Он кивнул.

– Это удивительное место. Кстати, как ты его нашла?

– Мне посоветовал его один приятель.

– Какой еще приятель?

– Мой бывший одноклассник. Этот дом когда-то снимали друзья его родителей. Каждый раз, когда мы встречаемся, он начинает рассказывать мне, какое это замечательное место.

Стивен насторожился. До сегодняшнего дня Элли еще ни разу не упоминала ни о каких приятелях-мужчинах. Зная ее добросердечную натуру, Стивен предположил, что это был вовсе не бывший одноклассник, а какой-нибудь приставучий ухажер с курса, которого Элли по доброте сердечной не решалась отшить. Сам он давно заметил, что мужчин притягивает к ней точно магнитом. Они постоянно роились вокруг нее, и Стивен не раз замечал их плотоядные ухмылки. Казалось, все эти парни просто не способны пройти мимо нее – ни дать ни взять соро́ки, которые любят хватать все красивое и блестящее. Взять хотя бы того ублюдка на открытии галереи «У Саши»… Впрочем, он был всего лишь последним и самым ярким примером среди себе подобных. Он тогда слишком много выпил, и Элли надулась и ушла. Ожидая, пока бармен нальет ему еще порцию, Стивен размышлял, стоит или не стоит ему пойти за ней и извиниться, как вдруг мимо него на всех парах промчался этот тип с небольшой бородкой и бросающейся в глаза золотисто-рыжей шевелюрой. Он видел, как парень выскочил сквозь стеклянную дверь на улицу и схватил Элли за локоть, а она остановилась, обернулась и что-то ему сказала… Этот тип явно посягал на то, что принадлежало ему, и Стивен напряг мускулы, готовясь вмешаться, но пять порций бурбона сделали его медлительным. Пока он соображал, как лучше действовать, незнакомец за стеклянной дверью что-то быстро и горячо говорил Элли. «Чертов марафетчик», – с презрением подумал Стивен, заметив, что рыжий постоянно трет нос тыльной стороной ладони. Что́ означает этот жест, он знал, хотя сам никогда кокаином не увлекался. То, что на Элли обратил внимание наркоман, ему очень не понравилось – мало ли что могло прийти в голову этому типу, который буквально пожирал Элли взглядом. Такой взгляд был ему очень хорошо знаком – самые разные мужчины смотрели на нее именно так, пытаясь проникнуть взглядом сквозь одежду и поджимая губы, чтобы скрыть сжигающую их похоть, а некоторые даже слегка подавались вперед в надежде на случайное прикосновение.

Козлы! Все до одного!

Тем временем на лице Элли появилось недовольное выражение, а глаза гневно сверкнули. Эта картина наконец-то заставила Стивена сдвинуться с места. Не без труда протолкавшись сквозь толпу критиков, обозревателей и дилетантов-любителей, загораживавших дорогу к выходу из галереи, совершенно очумевший Стивен наконец-то вывалился из автоматических стеклянных дверей галереи и увидел, что незнакомец стоит на тротуаре один, а Элли нигде не видно.

К счастью, здесь, на берегу Чесапика, ни о каких посторонних мужчинах не могло быть и речи.

Его размышления прервал голос Элли:

– Хотела бы я знать, как долго человек сможет протянуть в такую погоду без нормальной одежды.

– А почему ты спрашиваешь? – удивился Стивен.

– Не знаю… Просто так.

Он улыбнулся.

– Мне иногда кажется, что ты слишком много беспокоишься о всякой ерунде. – Ее по-детски непосредственное замечание заставило его еще раз постучать ей по носу согнутым пальцем и удостоить еще одной покровительственной улыбки.

– А вотмнекажется, что ты вообще мало о чем беспокоишься. Разве тебе не о чем жалеть? – спросила она после довольно продолжительного молчания.

– Абсолютно не о чем.

– Довольно-таки самонадеянное заявление.

– Все, что я до сих пор делал в жизни, так или иначе привело к тому, что сегодня я оказался здесь, с тобой. О чем же мне жалеть, скажи на милость?

Элли рассмеялась.

– Ты за словом в карман не лезешь!

В ответ он обнял ее чуть крепче, наслаждаясь тяжестью ее лежавшей у него на плече головы. Щека Элли, горячая и чуть влажная, прижималась к коже, и это было приятно. Стивен улыбнулся. Они здесь одни, и на мили вокруг больше никого нет. Снаружи бушует ветер, он швыряет в стекло пригоршни злых, скрипучих снежинок, нагромождает сугробы на крыльце и у задней двери и, кажется, не собирается ослабевать. Непогода разыгралась не на шутку, и вероятность того, что завтра они куда-то поедут, упала почти до нуля. Нет никаких сомнений – Элли полностью в его власти.

14

Элли

Все должно быть безупречно, хотя для обеда час довольно поздний. Мурлыканье вентилятора в духовке нарушает тишину в полутемной кухне, где я в одиночестве пытаюсь приготовить что-нибудь вкусное. За застекленной дверцей начинает пузыриться расплавившийся сыр, и я уменьшаю температуру. Следующие два выходных зависят от того, как пройдет сегодняшний вечер.

В последнее время взгляд Стивена стал другим. Еще недавно его глаза улыбались, туманились от желания. Они раздевали меня или всматривались в черты моего лица. Но сейчас их выражение постоянно меняется: узнавание сменяется озлоблением или, иногда, равнодушием. Порой, когда я обращаюсь к нему, его взгляд устремляется в пустоту за моей спиной. Что он там видит? Светлые волосы и малиново-алую куртку, промелькнувшие в зеркальце заднего вида, или что-то другое? Если я спрашиваю, что с ним такое, он отделывается однообразными расплывчато-уклончивыми фразами, которые ничего не объясняют и не проясняют. Кроме того, он стал раздражительным. Теперь Стивен с легкостью теряет то хваленое самообладание, которым он всегда так гордился. Ну что ж, если все пойдет как планировалось, тонкое облегающее платье, которое я надела, должно пробудить его интерес.

Наконец еда готова, и я направляюсь в гостиную, но мое внимание привлекает глухой удар, донесшийся от парадной двери. Выйдя в прихожую, я открываю дверь и останавливаюсь на пороге – на границе между светом и тьмой, между уютным теплом и лютым холодом. Некоторое время я прислушиваюсь к тишине, в которую погрузился окружающий мир. Ни шагов, ничего… Снег лежит таким толстым слоем, что в нем тонут любые звуки.

– Эй, кто здесь? Алло?

Ничего. Только ветер свистит в ветвях.

Напрягая зрение, я всматриваюсь в частокол древесных стволов, а тени между ними смотрят на меня. Ни одна из них не движется. Я перевожу дух, и тут – чу! – со стороны гаража доносится какой-то шорох. Я смотрю туда, и мне мерещится, что темнота как-то странно клубится, меняет форму. Или это просто падающий снег играет со мной шутки?

Прежде чем я успеваю найти ответ на свой вопрос, очередной порыв ветра обхватывает мое тело ледяными щупальцами и, заставив меня вздрогнуть от холода, толкает назад в теплую прихожую.

В гостиной я раскладываю приборы рядом с тарелками, двигаю с места на место винные бокалы, пока они не занимают идеальное положение по отношению к остальной посуде. В центре стола матово поблескивает бутылка каберне-совиньон. Я беру в руки штопор, но потом откладываю его в сторону. Лучше поручить открывание бутылки Стивену, это мужская работа. Кроме того, ему нравится откупоривать бутылки и первым пробовать вино. Вместо этого я зажигаю свечи, расставленные по всей комнате. Жар огня плавит воск, и я макаю палец в маленькую маслянистую лужицу, образовавшуюся на верхушке одной из них. Воск несильно обжигает мне кожу, я отдергиваю палец, и воск застывает на нем матовой корочкой. Я снимаю ее ногтем и роняю обратно, где она растворяется в горячей лужице. Глядя, как под действием температуры исчезает без следа воск, я думаю о всем том снеге, который выпал снаружи. Тепло и холод – вот главные факторы, которые превращают воду в ледяные кристаллы или плавят твердый воск, превращая его в жидкость. Вода или воск остаются теми же самыми, они лишь переходят в другое состояние.

На тележке для напитков поблескивают еще бутылки. Я потуже затягиваю пробку на бутылке с джином и гадаю, сколько Стивен выпьет сегодня. В последнее время изменилось не только то, как он глядит на меня, но и количество алкоголя, которое он употребляет. Он стал пить не только больше, но и чаще, поправляю я себя. Быть может, я и молода, но я не какая-нибудь наивная дурочка. Стивен переживает из-за того, что его отца номинировали на Национальную книжную премию .

Последний скандал из-за его неумеренного употребления алкоголя вышел у нас дня три назад в художественной галерее «У Саши», куда нас пригласили на открытие. Точнее, пригласили Стивена, а он потащил с собой меня в качестве, так сказать, бесплатного приложения. Для начала мне пришлось четверть часа дожидаться его на улице, где я металась из стороны в сторону по тротуару, выглядывая Стивена среди прохожих, словно брошенный щенок – хозяина. Каждый раз, когда я замечала в толпе высокую мужскую фигуру в дорогом верблюжьем пальто, я с облегчением выпрямлялась, но каждый раз это оказывался не он, и мои плечи снова никли от обиды. В конце концов охранник на входе сжалился надо мной и пропустил внутрь, чтобы я могла ждать своего пропавшего кавалера в теплом зале с бесплатным баром. Прошло еще почти полчаса, прежде чем Стивен соизволил появиться. Как ни в чем не бывало он по хозяйски положил мне руку на поясницу и чмокнул в щеку.

– Двойной бурбон, пожалуйста, – сказал он бармену за стойкой.

– Одну минуту, сэр. Со льдом?

– Да, будьте любезны.

Он осушил свой бокал одним глотком – только кадык запрыгал, пока спиртное стекало по пищеводу в желудок. Поставив опустевший бокал на стойку, Стивен зна́ком велел бармену повторить.

– А где Саша? Ты ее не видела? Нужно подойти поздороваться… – Глядя поверх моей головы, Стивен высматривал виновницу торжества, а я чувствовала себя одной из скульптур, которые были расставлены по всей галерее.

– Ты опоздал!

– Да, немного задержался. Извини… – небрежно откликнулся он, по-прежнему выглядывая Сашу в битком набитом гостями зале.

– Я беспокоилась. Где ты был? – Я произнесла эти слова тихим, напряженным шепотом, словно в моих расспросах было что-то унизительное.

– Только пожалуйста, Элли, не надо вести себя как…

– Как кто?

– Это тебе не идет, детка.

Прозвучавшая в его голосе холодность и обвиняющий тон заставили меня прекратить дальнейшие вопросы. Раньше он никогда не был жестоким. Равнодушным, отчужденным – да, но не жестоким. Но сейчас… Бежать мне было некуда, и я отступила внутрь себя. Я не стану устраивать сцену, подумала я. Только не здесь. Я совершила ошибку, когда повела себя как стерва. Я не хотела быть стервой, я ненавидела эту роль еще больше, чем он, но… Каким-то образом Стивен мне ее навязал, а потом обвинил в том, что я предъявляю ему какие-то претензии. Требования. Почему мужчины постоянно так поступают? Так или еще хуже… И почему мы им это позволяем?..

Не найдя ответа на этот вопрос, я уткнулась носом в бокал белого вина, пытаясь отыскать хоть капельку смысла в разноцветных пятнах, которыми пестрели холсты на стенах галереи.

Следующие сорок пять минут напомнили мне хорошо отрепетированную пьесу. Мы переходили от холста к холсту, вели ничего не значащие разговоры со знакомыми, обменивались глубокомысленными замечаниями и через регулярные промежутки времени возвращались к бару, чтобы подзаправиться. Точнее, заправлялся один Стивен, я же тянула и тянула один и тот же бокал, в котором оставалось еще больше половины.

Пока Стивен ждал пятую порцию виски, я случайно обернулась – и так крепко сжала свой бокал, что еще немного, и стекло могло бы лопнуть. Возле одной из скульптур стоял Коннор. Даже со спины я сразу узнала его растрепанные рыжеватые волосы, узнала его манеру потирать мысок ботинка о штанину. Я поняла, что пора смываться. Срочно!

Снова повернувшись к Стивену, я набрала в грудь побольше воздуха.

– Слушай, может, хватит? Мне кажется, ты поступаешь неразумно. – Я кивком показала на бокал, который протягивал ему бармен.

– Что? – отозвался Стивен, дыхнув на меня пара́ми виски.

Глядя поверх плеча Стивена, я видела, что Коннор перешел к другой скульптурной композиции, которая стояла слишком близко к бару. Еще немного, и не миновать взаимных представлений, вопросов, объяснений и прочего.

– Я думаю, мне пора.

– Слушай, сначала ты набросилась на меня из-за того, что я опоздал, а теперь, когда я наконец-то здесь, ты хочешь уйти? – Он нахмурился.

Мне очень не хотелось выглядеть самовлюбленной эгоисткой, но альтернатива была еще хуже. В конце концов, я всегда могу заставить Стивена меня простить.

– Если ты и дальше намерен говорить со мной в таком тоне…

Он только пожал плечами и, отвернувшись, занялся своим бокалом. Разговор был закончен, и я направилась в гардероб, а потом выскользнула на мокрую от дождя улицу, собираясь остановить такси.

На следующее утро я прочла в профильном интернет-издании статью о том, что отец Стивена был номинирован на престижную литературную премию. А спустя несколько часов – уже после дневных занятий – мне на телефон пришло сообщение с предложением мира. О статье я Стивену говорить не стала, но его реакция стала мне понятнее.

Несмотря на то что впоследствии Стивен много извинялся, надеясь заставить меня забыть об этом случае (роскошный обед в дорогом ресторане, огромный букет лилий и калл, и вся ночь, посвященная исключительно мне и моему удовольствию), я ничего не забыла. Я просто не могла забыть, не могла заглушить настойчивый тихий голос, который нашептывал мне в уши, что Стивен не так уж мне предан и что наши отношения в любом случае обречены. Да и Коннор не давал мне ни о чем забыть, задавая все новые и новые вопросы… Кончилось дело тем, что каждый раз, когда мы со Стивеном встречались, я сначала испытывала облегчение оттого, что мы все еще вместе, а потом начинала бояться, что это конкретное свидание может оказаться последним. И то же самое относилось к каждому звонку, к каждой эсэмэске, к каждой проведенной нами вместе минуте, так что перевести дух я смогла только вчера, когда «Лексус» Стивена со мной на борту наконец-то тронулся с места.

Тонко нарезанные ломтики сыра я раскладываю веером на деревянном блюде, пристраиваю в вазе кисти винограда. Чем-то они напоминают мне тех беззаботных, уверенных в себе леди, которые на излете столетия так любили позировать в шезлонгах. Ну вот, все готово… Комната выглядит как безупречная декорация для образцового романтического ужина при свечах, и я киваю сама себе и в последний раз оправляю на себе платье. Мое отражение, промелькнувшее в темном стекле окна, удовлетворенно улыбается, но за окнами – тьма.

15

18 декабря

Вот и наступили рождественские каникулы. Сегодняшний день мы проведем вместе, а в следующий раз увидимся только в будущем году.

Но ты вовсе не исчезнешь из моей жизни. На прошлой неделе я сфотографировала нас с тобой на телефон: ты лежишь рядом со мной и дремлешь. Снимок я распечатала на фотопринтере в аптеке, а оригинал стерла, чтобы на него никто случайно не наткнулся.

Сейчас ты на другом конце страны, проводишь праздники с родителями. Я осталась одна, но моя память, словно календарь рождественского поста , полна воспоминаний, поэтому мне нисколько не скучно. Каждый день я открываю новое окошко, и – хоп! Готово! Ты снова со мной. Сегодня, например, я вспоминала, как ты забрел в комнату, где я копировала учебные материалы. От неожиданности я сделала неловкое движение и смахнула на пол свою сумку. Ее содержимое рассыпалось по всему полу, и ты опустился радом со мной на корточки, чтобы помочь мне собрать вещи.

– Твоя сестра? – спросил ты, показывая на карточку, которую я носила в бумажнике (он открылся, когда вывалился из сумки).

На карточке мы сфотографировались вдвоем на берегу моря. Ветер развевал наши волосы, и мои светло-рыжие кудряшки перепутались с ее длинными темно-русыми прядями. На нас надеты одинаковые черные толстовки-худи, но на этом сходство заканчивается. Я всегда немного завидовала ее стройному телу, ее округло-соблазнительной груди и по-женски широким бедрам. Что касалось меня, то я тогда состояла из одних только прямых линий и углов. И никаких тебе плавных изгибов.

– Кстати, – сказал ты, прежде чем я успела рассказать тебе о Ви и о том дне на побережье, – ты не против, если на будущей неделе мы встретимся на полчасика пораньше? Ко мне приезжает, гм-м… один мой приятель.

Слово «приятель», а точнее крохотная пауза, которую ты сделал перед тем, как его произнести, заставило меня похолодеть от страха. Эта пауза завладела всеми моими мыслями, повернув их во вполне определенное русло. Приятель… Почему ты запнулся? Почему?

Тревога охватила меня, и я принялась грызть ногти, хотя почти справилась с этой дурной привычкой.

Не потому ли, что твой «приятель» был красивой женщиной?..

16

Стивен

Элли изрядно удивила его тем, что взяла инициативу на себя. Обычно она оставляла эту роль ему, покорно исполняя любые его желания и уступая прихотям. Но не сегодня… Воспоминания о том, что́ они вытворяли на ковре перед камином, оставались с ним, даже когда, стоя в душе, он выдавливал на ладонь шампунь. Да, приходится признать: Элли наделена особым, утонченным эротизмом, который буквально сводит его с ума. В постели она удовлетворяет его полностью и в то же время заставляет желать большего. Да и с интеллектом у нее тоже полный порядок. Далеко не каждая женщина способна на высоком профессиональном уровне обсуждать, как особенности стиля Джозефа Конрада отражают этические воззрения автора в романе «Сердце тьмы».

Внимание его переключилось на полку, где на фоне белой плитки стояла среди шампуней и бальзамов миниатюрная зеленая бутылочка. Ее цвет чем-то ему понравился, и Стивен, отвинтив колпачок, поднес бутылочку к носу. Ну да, он так и думал! Небольшой сувенир от хозяев дома.

Он снова завинтил колпачок, но было поздно: душевая кабинка наполнилась резким, насквозь химическим яблочным запахом.

Стивен прикрыл глаза. От волос С. постоянно пахло зеленым яблоком, но тот запах был тоньше, изысканнее, натуральнее. Когда он ложился с ней в постель, ему очень нравилось медленно ее раздевать, слой за слоем снимая одежду и обнажая податливую белую плоть, в которую так и хотелось вонзить зубы. Он и вонзал… Стивен называл С. своим запретным плодом. Каждый раз, когда он произносил эти слова, С. начинала хихикать, но это означало только то, что она еще не умела принимать комплименты как следует. Его подушки в той крошечной квартирке-студии буквально пропахли яблоками. Их отношения длились всего пару весенних месяцев, и все же благодаря С. его пребывание в Пасадене можно было назвать довольно сносным. Да и он, со своей стороны, оказал С. любезность, предоставив ей надежное убежище на то время, пока ее родители завершали свой скандальный развод.

Стивен открыл глаза. Ладно, довольно воспоминаний. Постаравшись как следует, он мог бы припомнить всех своих любовниц, однако ни одна из них не могла сравниться с Элли.

Даже С.

К тому моменту, когда Стивен выбрался из душевой кабины в ванную комнату, заполненную густым водяным паром, решение было принято. Ничего удивительного – он всегда знал, что и как надо делать. И все равно сегодня он ничего предпринимать не будет. Может быть, завтра, в Стоктоне, когда они будут обедать в каком-нибудь живописном провинциальном кафе на самом побережье… На мгновение Стивен представил, каким будет ее лицо, когда он сделает ей предложение, и его губы сами собой растянулись в улыбке. Однако когда он уже заворачивался в большое банное полотенце, его внимание привлек какой-то тихий скребущий звук. Что это может быть и откуда он доносится, Стивен понятия не имел.

– Элли?.. – позвал он на всякий случай, но ответа не было – только с лейки душа сорвалась капля, звонко тенькнув по полу кабинки.

Стивен уже собирался махнуть на странный звук рукой, когда он повторился. На этот раз он шел откуда-то сверху и напоминал топот бегущих маленьких лапок. При мысли о том, что в доме могут водиться мыши или какие-то другие животные, Стивен содрогнулся. Только этого не хватало! Нужно будет непременно написать об этом в отзыве, который они направят хозяевам дома, когда выходные закончатся. Стивен привык видеть мышей и крыс в нью-йоркском метро или на грязных задворках многоквартирных домов, выросших в последние годы на городских окраинах, но это вовсе не означало, что он согласен делить дом с грызунами, которые могут переносить самые ужасные болезни. Собственно, зачем ждать три дня? Почему бы не позвонить хозяевам прямо сейчас? Интересно, у Элли есть их номер?.. Впрочем, Стивен сразу припомнил, что сотовый сигнал исчез, как только началась снежная буря, а обычного телефона он в доме не видел.

Стоя на мягком резиновом коврике, Стивен не спеша вытирал собственное тело, о котором так внимательно заботился. Он с удовольствием похлопывал себя по накачанным плечам, которые укреплял, плавая по утрам пять раз в неделю, любовно вытирал живот, который оставался рельефным и подтянутым благодаря полному воздержанию от сахара и любых сахаросодержащих продуктов, тщательно расчесывал густые волосы на голове. Древние греки были правы, подумал он сейчас: в здоровом теле – здоровый дух.

Вернувшись в спальню, Стивен некоторое время стоял голышом перед высоким окном, разглядывая искривленные, голые ветви деревьев, которые почти сливались с черным ночным небом. «Мышиную проблему» он давно выбросил из головы, сейчас его занимало другое, а именно – насколько хороша его нынешняя жизнь и какие плоды принес ему неустанный труд. Его очаровательная подружка устроила ему сюрприз, пригласив на романтический уик-энд в снятый ею роскошный дом на берегу Чесапика – не о подобном ли мечтают десятки менее удачливых мужчин? Интересно, кстати, было бы знать, во сколько обошлась ей аренда и как долго Элли откладывала деньги, чтобы купить себе этот кусочек счастья?

Счастьяс ним.

Тут Стивену вспомнился разговор с Шумахером, состоявшийся перед самым отъездом на уик-энд.

То, что Шумахер сам явился в преподавательскую, чтобы пригласить его к себе, удивило Стивена. Даже преподаватели начинают беспокоиться, когда их вызывают в кабинет директора. В Ричмондской подготовительной Стивен работал уже довольно давно. Когда-то он считал, что школа будет лишь временной остановкой на пути наверх – она была нужна ему, чтобы заработать на жизнь, набраться ценного опыта и завести полезные связи среди родителей, но вышло так, что он задержался здесь дольше, чем планировал. То же самое произошло когда-то и с Барнард-колледжем, который он выбрал только потому, что оттуда было проще перебраться в Нью-Йорк, поближе к Колумбийскому и Принстонскому университетам. Увы, каждый раз его планам что-то мешало, так что впору было задуматься, случайность ли это или причина в другом? Что, если это отец тайно использовал свои обширные знакомства в академическом мире, чтобы не дать сыну возможности сделать следующий шаг по карьерной лестнице? Насколько Стивен знал, старый козел был вполне способен на такой грязный трюк.

– Не мог бы ты ненадолго заглянуть ко мне после занятий, Стив? Это важно.

Шумахер произнес эти слова ровным, спокойным тоном. По его лицу невозможно было что-либо прочесть, и все равно приглашение заставило Стивена волноваться. Остаток дня прошел словно в тумане, и в конце концов он оказался перед дверями директорского кабинета.

– Проходи, Стив. Присаживайся.

Стивен мысленно поморщился, услышав уменьшительную форму своего имени, но Шумахер всегда называл его именно так, а он, будучи его подчиненным, вынужден был скрывать свое раздражение за фальшивыми улыбочками и пожимать протянутую руку со всей возможной сердечностью. Так и сейчас – пожав похожие на сосиски пальцы босса, на одном из которых туго сидело давно утратившее всякий блеск золотое обручальное кольцо, Стивен послушно опустился в кресло для посетителей.

– Благодарю. Чем могу быть полезен, Дональд? – И он незаметно вытер правую ладонь о брюки.

– Не хочешь мне ничего рассказать?

Стивен насторожился, но ничего не сказал, ожидая, что директор первым раскроет карты. Неужели Шумахер действительно думает, что он купится на подобный блеф?

– Прошу прощения, я не совсем понимаю… – проговорил наконец Стивен.

Шумахер поднялся со своего кресла и, обогнув стол, подошел к Стивену. Глубоко вздохнув, директор – большой демократ – присел на угол столешницы, причем Стивену показалось, что дерево жалобно скрипнуло. Разглядывать вблизи лопнувшие сосуды на директорском носу ему было неприятно – он всегда презирал людей, которые не следят за собой. Чуть ниже груди у Шумахера выпирала внушительная «трудовая мозоль», туго натягивавшая ткань рубашки.

– До меня дошли кое-какие слухи…

Стивен напрягся еще больше. Он ненавидел слово «слухи». Как правило, этот эвфемизм означал, что кто-то любит совать нос не в свое дело. Неопределенно пожав плечами, Стивен попытался припомнить какое-нибудь неосторожное слово или жест, которые могли запустить машину слухов, но не преуспел. Ему казалось, он действовал идеально.

Директор наклонился ниже, и Стивен заметил у него на лбу мелкие капельки пота. Сам он, впрочем, тоже вспотел и сейчас с отвращением чувствовал, как промокла рубашка под мышками. К счастью, в официальных ситуациях он предпочитал официальный стиль и, направляясь в кабинет Шумахера, надел блейзер и подтянул узел галстука. Помимо всего прочего, Стивену нравилось демонстрировать директору, как должен выглядеть по-настоящему элегантно одетый мужчина, но сейчас, если честно, ему было не до того. Выходило, что он где-то прокололся, но где?..

– Слухи? Какие же?

Проследив за взглядом директора, Стивен увидел, что тот смотрит на его пальцы, которые выстукивали по подлокотникам быструю дробь. Мгновенно справившись с собой, он положил руки на колени ладонями вниз.

– Должен сказать откровенно, Стив, я очень расстроен…

Чуть пошевелившись в кресле, Стивен соединил руки и сплел пальцы. Меньше всего ему хотелось играть по правилам, которые пытался навязать Шумахер. Нельзя ни в чем признаваться, пока это что-то не будет названо прямым текстом. Ночные покерные баталии в Принстоне научили его никогда не раскрывать свои карты.

Директор не выдержал первым.

– Мне сказали, что тобой интересуется Колумбийский университет… – (При этих словах Стивен едва не вздохнул с облегчением.) – И мне очень жаль, что ты не счел возможным поделиться этим со мной. Если это правда… Как я понимаю, времени преподавать в нашем скромном заведении у тебя больше не будет. Больше того, я даже не представляю, что могло бы помешать тебе от нас уйти… если, конечно, ты не нацелился на мое кресло, дружище! – Шумахер рассмеялся и хлопнул Стивена по плечу.

– Прошу прощения, Дональд, но даже если бы мне предложили подобный вариант, я был бы вынужден отказаться. Так что за свое место можешь не бояться. – Стивен тоже рассмеялся, правда довольно искусственно.

– В общем, прими мои поздравления, Стив, – сказал директор.

Прежде чем пожать протянутую руку директора, Стивен снова вытер о брюки потную ладонь.

Улыбнувшись этому воспоминанию, Стивен застегнул пуговицу на воротничке рубашки. Что ж, пожалуй, все идет как нельзя лучше. У него отличная работа и безупречная репутация, к тому же внизу его дожидается красивая женщина. Те, кто утверждает, будто нельзя получить все сразу, просто не умеют работать.

Не умеют добиваться своего.

И, бросив на себя в зеркало последний критический взгляд, Стивен вышел из спальни и стал спускаться по лестнице.

17

1 февраля

Я видела тебя с ней. Вы шли куда-то вместе, и она обнимала тебя за пояс, прижималась к тебе всем телом, а ты… ты улыбался. Она же вцепилась в тебя как в последнюю надежду, и глаза у нее были как у нищенки, которая нашла на панели стодолларовую купюру. Жадные глаза. Мне следовало бы уйти, но я не смогла. Этот мужчина… это был не ты! Ты ненавидел представления на публику, и я была уверена – скоро ты пошлешь эту дуру подальше и вернешь себе свободу. Вот почему я едва не лишилась чувств, когда увидела, как твои губы прижались к ее. Твои поцелуи – это особый язык, на котором я хорошо умею говорить, поэтому я сразу все поняла… В твоем движении были голод, нужда, желание. Ты хотел ее, и поцелуя тебе было мало. Ты желал большего. Желал заполучить ее всю.

Это открытие ударило меня словно груженный кирпичом самосвал. У меня внутри все перевернулось, желудок взбунтовался, горло перехватило внезапной судорогой. Отвернувшись, я перегнулась почти пополам. Меня бы, наверное, стошнило, но внутри было пусто.

А она продолжала счастливо улыбаться, и моя боль превратилась в ненависть. Когда вы сошли с тротуара, я пожелала ей попасть под автобус. Пусть он переломает ей все косточки, пусть размажет по грязному асфальту… Или нет, пусть лучше вас обоих ударит молния. Мне хотелось, чтобы вас поразила тяжелая, мучительная болезнь, чтобы вы на своей шкуре узнали, как я чувствую себя сейчас.

Ты открыл перед ней дверцу машины. Она плюхнулась на переднее пассажирское сиденье – на то место, рядом с тобой, которое всегда принадлежало мне! Ты уже хотел захлопнуть дверцу, но вдруг замешкался. Твои пальцы стиснули ручку так крепко, что побелели суставы. Сквозь пелену нахлынувших на глаза слез я увидела, что ты глядишь в мою сторону…

…Инеулыбаешься.

18

Стивен

В гостиной Элли заканчивала накрывать стол к ужину, нанося последние штришки.

– Ух ты!.. – весело сказал Стивен, входя.

Один конец длинного стола был накрыт на двоих, на каждой горизонтальной поверхности мерцали толстые декоративные свечи, в камине пылали толстые кедровые поленья. Несмотря на современную отделку, отблески пламени придавали комнате какой-то средневековый, готический вид. Наслаждаясь этой атмосферой уюта и тепла, Стивен любовно поправил манжеты рубашки.

– Выглядишь прекрасно, Стивен.

Кроме голубой оксфордской рубашки, на нем были джинсы и тонкий темно-синий джемпер с V-образным вырезом – единственная уступка неформальному стилю, которую он себе позволил. Элли была одета в тонкое черное платье (его подарок), которое облегало ее гибкое тело настолько плотно, что было сразу видно: никакого белья под платьем нет, что, в свою очередь, выглядело очень соблазнительно и многообещающе. Что ж, ничего удивительного тут не было: Стивен отлично знал, что́ Элли больше всего идет, и платье было еще одним доказательством его проницательности. Когда он преподнес ей этот подарок, она пыталась возражать, но Стивену удалось довольно быстро сломить ее сопротивление, приведя совершенно неотразимые доводы. Истина же состояла в том, что ему нравилось покупать Элли вещи, которые она не могла себе позволить.

– Благодарю, – церемонно сказал он и погладил ее по щеке. – Совсем холодная… Замерзла?

– Я ненадолго выходила наружу, – ответила Элли, и он нахмурился.

– Это еще зачем?

– Мне что-то послышалось.

Не сказав ни слова, Стивен вышел в прихожую. Тяжелый засов входной двери с лязгом вошел в гнездо.

– Вот так. – Он повернулся к Элли. – Теперь к нам никто не залезет – эта штука выглядит довольно крепкой. – Стивен вернулся в гостиную, она – следом. – Не знаю, как насчет пожарной безопасности, – проговорил он, еще раз окидывая взглядом комнату, – но выглядит очень и очень мило.

– Значит, тебе нравится? – Она играла с серебряным сердечком, висевшим на цепочке у нее на груди, но почему-то не улыбалась.

– Очень. – Взяв ее лицо в ладони, он прижался губами к ее губам, и улыбка снова затронула ее глаза. Стивен внезапно прислушался. Музыка… Несколько секунд он прислушивался, потом сообразил – из колонок доносилась рахманиновская прелюдия До-диез минор. Стивен уже давно хотел отвести Элли в Центральный парк, чтобы послушать выступление филармонического оркестра. Они сидели бы на одеяле, постеленном прямо на траву, уплетали бутерброды с сыром, запивали вином и слушали нежные скрипки Седьмой симфонии Бетховена или внимали струнным и духовым, исполняющим «Ночь на Лысой горе» Мусоргского. Сейчас Стивен поймал себя на мысли, что ждет не дождется, когда же, наконец, настанет лето.

– И пахнет вкусно, – добавил он, потянув носом. – Это то, что я думаю?..

Элли снова улыбнулась и кивнула.

– Мне казалось, ты не очень любишь фаршированные баклажаны…

– Зато ты их любишь. Будь добр, открой вино.

Возясь со штопором, Стивен обратил внимание на незнакомую этикетку.

– Разве мы покупали такое вино?

– Нет, я нашла его в кладовке.

Стивен перестал вкручивать штопор в пробку и вопросительно приподнял бровь.

– Бонус от хозяев, – пояснила она.

Они сидели в мягком свете свечей, на виду у целой толпы глядящих в окна деревьев (впрочем, почти скрытых темнотой и непогодой) и ели фаршированные баклажаны с зеленым салатом и сыром, и запивали каберне-совиньон 2007 года. Потом Стивен убрал со стола и отнес грязную посуду в посудомоечную машину – ему казалось, что уж это-то он может сделать, после того как Элли выполнила львиную часть работы – ведь это она приготовила для них ужин (или обед). Кроме того, сама идея загородного уик-энда тоже принадлежала ей.

Элли ела очень мало. Она положила себе на тарелку крошечную порцию, да и ту почти не тронула. Можно было подумать, она явилась на дегустацию в гастрономический ресторан и предложенное шефом блюдо ей совершенно не понравилось. Так бывало довольно часто, когда они обедали или ужинали вместе, но сегодня Стивен не был намерен с этим мириться. Прежде чем Элли успела что-то сказать, он положил ей на тарелку целый баклажан. Она, разумеется, пыталась возражать, но в конце концов ей пришлось съесть все – капризы Стивен не выносил.

Когда он вернулся в гостиную, Элли смешивала напитки. Стивен уже собирался ее поблагодарить, но прежде чем он успел вымолвить хоть слово, его ноздри вдруг уловили странно знакомый запах ванили (не кулинарной, а более изысканной, парфюмерной), к которому примешивался тончайший цветочный аромат… Что это, розы? Гардении? Нет, что-то столь же тонкое, но более теплое. Что-то вроде жасмина… Запах будил воспоминания – что-то мелькало на периферии памяти, но что это было, ему никак не удавалось понять. Сосредоточившись, Стивен попытался связать аромат с именем, с чертами лица, но не преуспел. Да, он был почти уверен, что этот запах он ощущал когда-то в прошлом, но тогда он не отдавал себе в этом отчета, и поэтому ваниль и жасмин не связались в его представлении ни с каким конкретным человеком. Кроме того, тогда, давно, этот запах не был достаточно сильным – это был скорее намек, тень запаха, но сейчас он как будто требовал: вспомни! вспомни!

– Стивен! Стивен? Что с тобой? – встревоженный голос Элли вернул его к действительности.

– А?.. Что?..

– С тобой все хорошо? У тебя было такое лицо…

– Да нет, ничего. Просто задумался. Кстати, ты чувствуешь – чем это пахнет?

– Пахнет? – Она потянула носом воздух. – Я ничего особенного не чувствую. Может, это вино?..

– А вани… Ладно, не важно. Не обращай внимания.

Он и сам старался игнорировать странный запах, но он не отпускал, смущал, тревожил. Стивен был почти уверен, что это не обычный ароматизатор воздуха, а что-то совсем другое, что-то важное… Хорошо бы все-таки припомнить, в чем дело, но… не сейчас… Сейчас для этого не самое удобное время.

– У тебя такой вид, будто ты увидел призрака.

– На мой взгляд, ты совсем не похожа на призрака. Ведь у призраков не бывает такого великолепного тела! – отозвался Стивен, без всякого смущения окидывая ее взглядом.

– Тебе нужно выпить. – Она с улыбкой протянула ему бокал. Стивен понюхал и поморщился. Элли покачала головой.

– Хозяйский графинчик для виски оказался пуст, но зато у них есть джин.

– Нет виски?

– Увы.

Шагнув вперед, Стивен поднял бокал повыше и погладил ее свободной рукой по бедру. Почувствовав под платьем гладкую кожу (никакого белья, как он и думал), он улыбнулся. Кажется, впереди его ожидала сказочная ночь, полная новых, неисследованных возможностей.

– За что выпьем? – храбро сказала Элли.

– За наш уик-энд. За то, что мы оказались здесь, в этом доме, только вдвоем, и поблизости нет никого, кто мог бы нам помешать.

Их бокалы со звоном столкнулись в воздухе, и каждый сделал по большому глотку джина. Потом Элли посмотрела на него, и в глазах ее мелькнул огонек, которого он никогда прежде не видел.

– И пусть эта ночь станет незабываемой для нас обоих, – сказала Элли.

И снова звон стекла прозвучал как короткий взрыв смеха, джин потоком хлынул в горло. У него был горьковатый вкус, и Стивен поморщился.

– Что-то не так? – удивилась Элли.

– Это какой-то дешевый сорт. – Стивен допил все, что оставалось в бокале, словно ища подтверждения собственным словам. Впрочем, крепкий алкоголь никогда его не пугал. А сейчас он вообще ничего не боялся.

Наклонившись вперед, он поцеловал Элли в губы. Они были солеными на вкус, и это пробудило в нем тот особого рода голод, который с каждым поцелуем становится только сильнее. И Стивен целовал ее снова и снова, целовал с жаром, какого сам от себя не ожидал, и остановился, только когда обнаружил, что прижал Элли к столу.

– Не торопись…

Но он заглушил эти слова очередным поцелуем. Опустевший бокал упал на пол, и Стивен опустил обе руки ей на бедра. Гладкое обнаженное тело под тонким шелком продолжало возбуждать и дразнить. В какой-то момент он с удивлением заметил, что дышит слишком часто и неглубоко, но его это не остановило. Их языки продолжали свой гибкий танец, но на этот раз Элли явно проигрывала. Стремясь закрепить успех, Стивен одним движением развернул ее спиной к себе и наклонил над столом. В него словно вселилось что-то, поднявшееся из самых глубин его существа, что-то, что обычно было скрыто за фасадом благовоспитанности и здравого смысла, что-то, что разбудили в нем уединение и бушующая за окнами стихия.

– Стивен! Что ты?..

За стеклами темнел лес. Казалось, темные силуэты деревьев подступили вплотную к дому и, качаясь под ветром, что-то нашептывают, советуют, дразнят. Он должен взять то, что ему причитается, подумал Стивен. Но деревья вдруг качнулись и выросли почти до неба, одновременно утрачивая четкость очертаний. Головокружение охватило его, пол закачался под ногами, но Стивен лишь энергично тряхнул головой, отгоняя странный недуг, и только уперся обеими руками в столешницу для устойчивости. Перед ним было наклоненное вперед тело Элли, аппетитная попка вздымалась двумя округлыми холмиками. Это была территория, которую ему предстояло завоевать, и, позабыв о хороших манерах, он рывком поднял подол ее платья.

Она что-то сказала, но он уже не уловил смысла этих звуков. Сильная тошнота подкатила к горлу. Стивен еще пытался бороться, но земля снова ушла у него из-под ног, он потерял равновесие и стал проваливаться головой вниз куда-то в снежную пустоту.

19

Стивен

– Стивен! Что ты… делаешь?! – воскликнула Элли, пытаясь судорожными движениями одернуть подол. Глаза у нее были испуганными и растерянными, они казались больше, чем обычно, и были сейчас скорее синими, чем зелеными.

– Даже не знаю, что на меня нашло, – отозвался он, вытирая покрытый испариной лоб. Сзади из-под его джемпера торчал хвостик выбившейся из брюк рубашки. – Я оступился… поскользнулся… Может, давление скакнуло? Дай мне минутку…

Схватив со стола бокал Элли, в котором еще оставался джин, Стивен сделал большой глоток, но это не помогло – сердце продолжало стучать часто-часто, словно он только что пробежал на предельной скорости миль пять. Еще никогда с ним не случалось ничего подобного, еще никогда он не терял над собой контроль… до такой степени не терял. И все же ощущение безграничной власти, которое он пережил за секунды до этого своего приступа… это было великолепно! Незабываемо! В течение нескольких секунд Стивен чувствовал, что ему все можно, все позволено, и никто не смеет ему мешать. К сожалению, эти секунды пролетели, прошли, но Стивен был уверен, что через пару минут он полностью придет в себя, и тогда… Его тело продолжало активно вырабатывать адреналин, тестостерон, феромоны и бог знает что еще, и он начал мысленно прикидывать, как довести начатое до конца, как сделать еще одну попытку, которая даст ему то, к чему он стремился. Вот сейчас он сделает глубокий вдох, и…

Огоньки свечей расплылись, брызнули в разные стороны радужными иглами света, превратились в сверкающие золотые монеты, вплавленные в полумрак гостиной. Стены снова дрогнули и поплыли, но Стивен свирепо тряхнул головой, и через мгновение все встало на свои места. Даже свечи утратили неестественно-яркое, режущее глаз сияние и спокойно мерцали на прежних местах.

– Стивен, ты правда в порядке?

В ответ он прогудел что-то неразборчивое. Пальцы его ощупывали мокрую от пота шею.

– Говорят, смешивать вредно, – чуть насмешливо произнесла Элли.

– Что ты имеешь в виду? – Слова словно наждаком процарапали пересохшее горло, и Стивен сделал еще глоток джина.

– Нельзя смешивать вино и крепкий алкоголь, – пояснила она. – Обычно этим грешат студенты, и… и потом мучаются жутким похмельем. Я знаю, видела таких сто раз.

Стивен презрительно фыркнул. Его смех эхом отдался от черепного свода, породив волну резкой боли. В глазах ломило.

– Но я-то не студент. – Он потер виски. – Наверное, я просто не привык к джину… Надеюсь, это не простуда. Заболеть сейчас было бы очень некстати.

Но на самом деле он думал не о простуде, а о чем-то более серьезном. Например, об инсульте. Если у него оторвался тромб, это может оказаться очень опасно, а они здесь совершенно одни, телефоны не работают, и вызвать помощь будет невозможно. А по такой погоде они никуда не доберутся даже на машине. Да, плохо дело…

– Я тоже надеюсь.

Ваниль и жасмин. Он снова почувствовал этот запах.

– Чувствуешь? Чем это здесь пахнет? – спросил Стивен. Элли что-то ответила, но он не слушал. Откуда он знает этот запах? Лицо, которое ассоциировалось с ним в его памяти, все так же тонуло в тумане прошлого, и ему никак не удавалось пробиться сквозь этот туман. Еще один глоток джина помог ему избавиться от навязчивой мысли, и Стивен повернулся к камину. Пламя, плясавшее по поленьям, было ярким, слишком ярким. Золотой свет, окруженный оранжевым гало, странно пульсировал, словно гипнотизируя, и вдруг взорвался ослепительной, почти белой вспышкой, когда верхнее, еще не прогоревшее до конца полено вдруг обрушилось вниз. Рой ярких искр устремился в черный от сажи дымоход.

Стивен невольно попятился и, крепко зажмурив глаза, несколько раз ущипнул себя за переносицу. Наконец он открыл глаза и убедился, что и комната, и Элли не кружатся и не двоятся. Все было как всегда.

– Ты действительно плохо выглядишь. – В голосе Элли прозвучали тревожные нотки. – Как ты себя чувствуешь? Стивен?! Почему ты не отвечаешь?!

На мгновение ему показалось, что океан каким-то образом пробрался сквозь твердую землю под фундамент, и дом закачался. Пол гостиной превратился в палубу утлого суденышка, которое швыряют бурные волны. Ощущение качки усилилось, когда он бросил взгляд на плещущиеся в бокале остатки джина. Сделав глубокий вдох, Стивен задержал дыхание, дожидаясь, пока ощущение исчезнет. Во рту снова стало сухо, и он допил все, что оставалось в бокале.

Прошло несколько секунд, и ему показалось, что он вернулся в норму. Ну, почти вернулся… Поглядев на пустой бокал в своей руке, Стивен покачал головой.

– Какой крепкий джин! Неужели это мы его купили?

Слова выбирались наружу невероятно медленно, язык не слушался, челюсти отяжелели, будто свинцовые, и двигались лишь с большим трудом. Непонятное оцепенение быстро распространялось, охватывая конечности и мозг. Стивен затряс головой, но не смог избавиться от набирающего силу паралича.

– Нет. Я нашла бутылку на тележке с напитками. – Голос Элли доносился словно откуда-то издалека. – Может, тебе лучше прилечь? Ты действительно скверно выглядишь! Смотри, ты стал совсем зеленый!

С трудом подняв голову, Стивен увидел перед собой сразу двух Элли, которые смотрели на него в упор. И они не просто двоились – одну было видно сквозь другую, словно Элли стояла здесь со своим призраком.

Покачнувшись, Стивен хрипло рассмеялся, но собственный смех вдруг показался ему странным и чужим. Гостиная снова накренилась, и он подумал, что дом решил сыграть с ним какую-то глупую шутку. Колени его подогнулись, Стивен почувствовал, что падает, и, в панике взмахнув руками, сумел ухватиться за спинку дивана. Окружающее раскачивалось, ускользало, таяло.

– Стивен?..

На этот раз в голосе Элли отчетливо прозвучал страх… страх и что-то еще, какая-то другая сильная, но неопределимая эмоция. Да и слова казались искаженными, словно они доносились откуда-то с другого берега океана. Просунув пальцы под воротничок рубашки, Стивен рванул его изо всех сил, стремясь вдохнуть побольше живительного кислорода, но воздух вокруг стал невероятно густым, насыщенным теплой влажной тяжестью, которая бетонной плитой легла на грудь, заполнила легкие. Дышать таким воздухом было невероятно трудно, каждый вдох отнимал у Стивена все силы. Пол под ногами продолжал ходить ходуном, ноги ослабли, бокал выпал из пальцев и разбился, отозвавшись в голове звоном десятков серебряных колокольчиков.

– Эл-ли…

Подхватив его под локоть и придерживала сзади за поясницу, она помогла ему сесть на диван. И вовремя! В комнате потемнело, со всех сторон подползал клубящийся мрак, пока в сознании не осталось ничего, кроме крошечного пятнышка света и невнятного бормотания Элли над самым ухом. Странный ванильно-жасминовый запах, наоборот, усилился, он окружал его со всех сторон, лез в рот и в нос, и вскоре Стивен уже не сознавал ничего, кроме этого аромата – настойчивого и мягкого, словно ласкающая волосы на затылке рука.

20

Стивен

Плечи и лопатки свело болезненной судорогой, и Стивен, прижав подбородок к груди, качнул головой сначала в одну, затем в другую сторону, чтобы немного расслабить мышцы. Судорога действительно немного отпустила, и он попытался позвать на помощь, но во рту было сухо, а язык словно прилип к гортани. Медленно, с трудом Стивен провел им по зубам, но даже после этого не смог выговорить ни слова. Веки весили по полтонны каждое. Все же он попытался открыть глаза, и каким-то чудом ему это удалось. Темнота сменилась ослепляющим белым светом, который понемногу тускнел, возвращаясь к норме, и вскоре Стивен начал различать пока еще размытые очертания привычных предметов: диван, угол стола, мазки желтого и красного света, пляшущие в темной раме. Не сразу до него дошло, что он глядит в черное жерло камина.

Гостиная. Он – в гостиной.

Комната показалась ему больше и темнее, чем раньше. Еще Стивен обнаружил, что сидит напротив огромного телевизора. (Телевизора? Никакого телевизора в гостиной он не помнил.) Телевизор работал, но изображения на экране не было, был только грязно-белый «снег» статики. Толстенькие декоративные свечи, расставленные на всех поверхностях, были погашены, за исключением двух или трех. Отражения их подрагивающих огоньков и помогли ему понять, что большой серый экран перед ним вовсе не телевизор, а окно – высокое окно, за которым продолжает бушевать буран. Бесчисленные снежинки яростно атаковали стекло и, расплющившись о него, обломав свои лучики-кристаллы, сползали вниз к раме. Снаружи не доносилось ни звука, но по одной лишь силе, с которой снежные хлопья бомбардировали стекло, можно было догадаться, что ураганный ветер воет и ревет, но не может пробиться сквозь толстые тройные стеклопакеты. По-зимнему темное небо затянули мрачные серые тучи, и понять, день сейчас или поздний вечер, было невозможно.

Сколько же он провалялся в отключке?

И что с ним вообще случилось?

Мысленно Стивен попытался вернутся назад, к тому моменту, когда он впервые почувствовал недомогание, и осознал, что из памяти полностью выпало несколько часов. Там, где должны были быть воспоминания, зияла пустота. Сколько он все-таки провалялся без сознания? Сколько прошло времени?

Порывшись в памяти, Стивен обнаружил кое-какие обрывки, ниточки, потянув за которые он сумел восстановить отдельные образы, запахи и слова. Он складывал их и так, и эдак, пытаясь сплести из них связный нарратив, чтобы заполнить потерянные отрезки жизни. Они собирались провести вместе выходные. Выходные за городом. Они сели в машину и поехали. Он помнил девушку, которая дремала рядом с ним на пассажирском сиденье, помнил, как целовал ее в лесу, помнил жар ее губ и ледяной холод вокруг. Когда это было? Вчера? Сегодня?.. Было ли вообще?..

Элли… Ее имя сверкнуло в мозгу словно молния. Стивен вскинул голову, но в комнате никого не было. Почему ее нет? Где она?..

Голова была тяжелой, словно с похмелья. Он снова покачал ею из стороны в сторону, потом уронил обратно на грудь; ни дать ни взять – студент, клюющий носом на скучной лекции. Его разум по-прежнему балансировал на границе сознания, за которой начинался полет. Или падение в глубокий и темный колодец. Он падал, проваливался в глубины собственного тела. Вот во мраке промелькнуло ее испуганное лицо. Элли?.. Мысль о том, что она напугана, что она нуждается в нем, что она – одинокая и растерянная – сама только что очнулась в одной из комнат этого огромного дома, послужила ему достаточным стимулом, чтобы усилием воли отогнать сонливость, справиться со слабостью и снова поднять голову, чтобы больше не опускать.

Стивен открыл рот, чтобы позвать ее еще раз, но слова застряли во рту словно мухи, намертво прилипшие к клейкой ленте его языка. Ему пришлось несколько раз откашляться, прочищая горло, прежде чем он сумел произнести ее имя вслух.

– Элли… – Его голос был тихим, как самый тихий шепот, и вдобавок хриплым, незнакомым. – Элли?.. – повторил Стивен пересохшими губами. Под языком скопилось несколько капель слюны, Стивен проглотил их и сделал глубокий вдох.

– Элли?!

Откуда-то из глубины дома послышался шум, словно упал на пол и покатился какой-то предмет.

– Элли, это ты?.. – Каждое слово обжигало горло словно раскаленный газ.

«Она наверху, – подумал Стивен. – Наверху, точно». Теперь он был уверен, что слышит на втором этаже шаги и даже, кажется, голоса, вот только слов не разобрать, да и голоса ли это? Ведь в доме, кроме них двоих, больше никого нет!

Или… есть?

В камине затрещал и стрельнул сучок. Волны сухого тепла окатывали его тело, и воспоминания, опережая произнесенные шепотом слова, стремительным потоком пронеслись в его голове. В один миг информации оказалось так много, что Стивен не мог ее обработать, не мог разобраться, что было и чего не было. Он хватался то за одно, то за другое, гнался за ускользающими образами и в конце концов оставался ни с чем, если не считать головокружения и подкатывавшей к горлу тошноты. Да-а, такого странного похмелья с ним еще никогда…

Элли.

Он зацепился за это имя, использовал его как якорь, чтобы противостоять захлестывавшим его потокам обрывочных сведений. После нескольких глубоких вдохов в голове немного прояснилось, и Стивен вспомнил пророческие слова Элли, от которых он тогда отмахнулся со смехом. Сейчас ее голос снова зазвучал у него в ушах – голос, сопровождавшийся яркими и достаточно последовательными образами. Вот кухня, вот непроницаемая мгла за окнами и силуэт Элли, которая стоит к нему спиной, пристально вглядываясь в темное стекло.

«Мне кажется, я что-то видела…»

Еще одна вспышка памяти, и Стивен перенесся в заснеженный лес. Вот он целует Элли, целует и целует без конца, пока треск сломанной ветки не заставляет их разомкнуть объятия.

И тут же, без всякого перехода, Стивен почувствовал, как льнет к нему ее тело, как остывает на губах жар ее губ, и она шепчет: «У меня такое чувство, будто за нами кто-то следит». Наверное, напрасно он тогда отнесся к ее словам без должного внимания.

Элли… Его единственное убежище, его спасение от бури, которая неистовствует сейчас и за стенами дома, и у него внутри. Надо найти ее, убедиться, что с ней все в порядке.

Желание защитить девушку заставило Стивена рвануться, но руки и ноги не сдвинулись с места, хотя он напрягал все силы. Можно было подумать, что он прирос к креслу, на котором сидел, сплавился с ним. Или это его тело взбунтовалось, отказываясь повиноваться нервным импульсам? Стивен дернулся еще несколько раз, но все его усилия оказались тщетными, и он почувствовал, как воздух наполняется острым мускусным запахом его страха. В новой незнакомой реальности, пленником которой он оказался, он был обречен на неподвижность, хотя даже стены, казалось, начали двигаться, обступая его со всех сторон и грозя раздавить. Это было уже слишком, и Стивен почувствовал еще один приступ головокружения. Горло заполнилось едкой горечью, и он крепко зажмурился, стараясь дышать как можно медленнее, чтобы сдержать подступающую тошноту.

И снова его внимание привлек шум. На этот раз он определенно доносился откуда-то сверху. Стивен решил оставаться спокойным, но его подвело воображение, которое тут же начало рисовать ему картины одна страшнее другой: Элли, точно загнанный в ловушку зверь, в страхе прижимается к изголовью кровати, а к ней медленно подкрадывается зловещая безликая фигура. Элли зовет его, умоляет спасти, но он по-прежнему не в состоянии двинуться с места. Вот уже тень пришельца падает на лицо Элли, и она замирает неподвижно, парализованная ужасом…

Вздрогнув, Стивен снова попытался позвать ее по имени, но звук умер у него в гортани еще до того, как он сумел открыть рот.

Да, похоже, он крупно ошибся, когда решил, что здесь, вдали от цивилизации, им ничто не угрожает, что они одни и их никто не потревожит. На самом деле в дом мог вломиться кто угодно: беглый преступник или просто застигнутый непогодой бродяга, который поначалу хотел только укрыться от холода, но, обнаружив в доме женщину, решил воспользоваться представившейся возможностью.

Некоторое время Стивен напряженно прислушивался, потом сосредоточился на своем дыхании, стараясь, чтобы каждый глубокий вдох хоть немного разгонял плавающий в голове туман. Он понимал, что каждый миг промедления может грозить Элли серьезной опасностью, что каждая секунда его бездействия приближает развязку, которая может оказаться трагической, но ничего другого он просто не мог придумать и продолжал дышать мерно и глубоко. Он должен вернуть себе силы и ясность мышления, только тогда он, возможно, сумеет предотвратить худшее.

Эхо донесло до его слуха какой-то знакомый звук. Кажется, это было его собственное имя, прозвучавшее несколько растянуто, но вполне узнаваемо. Снова послышался стук, который превратился в быстрые прыжки по деревянным ступенькам лестницы. Кто-то спускался вниз. Потом наступила тишина, но его напряженный слух почти сразу уловил звук спокойного дыхания где-то у себя за спиной.

– Стивен?

Его разум отреагировал на звук знакомого голоса новой порцией воспоминаний, извлеченных из глубин забвения. Чтобы обернуться, ему не хватало сил, поэтому Стивен сконцентрировался на движении губ и языка.

– Я здесь, Элли…

Ее лицо появилось прямо перед ним. По временам оно расплывалось, но Стивен все же сумел разглядеть некоторые подробности: волосы Элли были взъерошены, глаза беспокойно метались, как у пойманного зверька, который только и ждет подходящего момента, чтобы удрать. Стивен несколько раз моргнул, стараясь вернуть зрению четкость, и почти сразу понял, что ее лицу чего-то не хватает. Что-то определенно было не так.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она. Голос ее тоже был странным, искаженным: такой эффект иногда дает телефон, когда связь не очень устойчива. Взгляд Элли цепко ощупывал его лицо, глаза безостановочно двигались из стороны в сторону. Стивен пытался за ними следить, но это усилие вызвало лишь новый приступ тошноты.

– Так-так… – Она подняла руки, которыми упиралась в его колени, и заключила в ладони лицо Стивена, не давая его голове болтаться как у младенца, который еще не умеет держать головку. Ее туманная улыбка повисла перед самым его лицом, и он почувствовал, как у него теплеет на сердце. Недавняя тяжесть свалилась с груди, и Стивен вздохнул с облегчением. Слава богу, с ней все в порядке!

– Что… ты… – Приступ сухого, рвущего горло кашля помешал ему договорить.

– Потерпи немного… – Элли вдруг исчезла. Ее ладони больше не поддерживали его голову, которая почти сразу упала вперед, но Стивену почти сразу удалось снова ее поднять.

– Элли… где?..

Он еще не договорил, а она уже вернулась. В губы ему ткнулся твердый ободок пластикового стаканчика, прохладная вода наполнила рот долгожданной свежестью. Он глотнул. Вода ручейками потекла из уголков губ, закапала с подбородка, промочив воротник рубашки, но Стивен не обращал на это внимания. Он выпил все, что было в стакане. Живительная влага не только справилась с сухостью во рту – расправились и заработали как надо легкие, и в них хлынул свежий воздух, а зрение вновь обрело четкость. Чувствуя, как к нему возвращаются силы, Стивен подался вперед, собираясь обнять Элли и прижать к себе покрепче, чтобы удостовериться – она действительно в полном порядке. Теперь, когда неприятности вроде бы остались позади, у него было только одно желание: схватить ее в охапку, сесть в машину и уехать – вернуться к цивилизации и безопасности, но руки по-прежнему отказывались ему служить.

– Что за черт?.. – растерянно проговорил Стивен и вопросительно посмотрел на Элли, ожидая, что она сейчас все объяснит, но она молчала. Это молчание – тяжелое, непроницаемое, непонятное – длилось и длилось, пока не стало невыносимым. Стивен напряженно ждал ответа, и разум помимо его воли заполнялся новыми ужасными сценариями, в которых уже не было пробравшегося в дом злоумышленника, а было падение в пьяном виде с лестницы, в результате которого он получил не только сотрясение мозга, но и травму позвоночника, которая привела к параличу конечностей. Да, пожалуй, этот сценарий был намного страшнее первоначального, криминального, варианта.

– Ну, не томи!.. – не выдержал наконец Стивен. – Скажи уже наконец, насколько сильно я расшибся.

На этот раз ответом ему были застывший взгляд и глубокая озабоченная морщина, проре́завшая лоб Элли. Она… жалела его, и Стивен почувствовал отвращение. Он терпеть не мог жалости, считая ее унизительной. Его пальцы самопроизвольно сжались в кулаки, словно он пытался задушить эту жалость-змею, проникшую в их… Стоп! Его пальцы… Они движутся, следовательно, это никакой не паралич. Чувствуя невероятное облегчение, Стивен почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы опустить взгляд и посмотреть на свои руки.

Оба его предплечья оказались примотаны к поручням кресла несколькими витками скотча. Наклонившись вперед, насколько это было возможно, Стивен увидел, что его ноги тоже зафиксированы широкой липкой лентой. Да и кресло, в котором он сидел… Стивен увидел, что надежно привязан к металлическому креслу на колесах, какие бывают в больницах.

Инстинктивно он рванулся, но скотч держал крепко, и он снова подумал о том, что в дом все-таки проник кто-то чужой.

– Элли, возьми скорее нож! Освободи меня!

– Я не могу.

Этот ответ и – в еще большей степени – равнодушно-нейтральный тон ее голоса заставили Стивена замолчать на полуслове. Быть может, те, кто привязал его к креслу, запугали ее, грозя страшными пытками в случае, если она не будет следовать их приказам. Да, внешне Элли выглядит как обычно, но кто знает, какие синяки и ссадины скрывает ее одежда?

– Развяжи меня, пока они не вернулись! – проговорил он быстрым шепотом, и ее взгляд метнулся куда-то ему за спину – на что-то или накого-то. «Быть может, – подумал Стивен, – злоумышленник или злоумышленники стоят у него за спиной и молчат, наблюдая за его реакцией». Если он сосредоточится, ему, возможно, удастся уловить звук их дыхания, шорох одежды или еще что-то в этом роде…

– Я понимаю, Элли, ты боишься… – Каждое слово требовало от Стивена максимального мужества, энергии и самообладания. Он видел, что взгляд Элли то и дело устремляется на что-то позади него, чуть выше его правого плеча. Как вообще эти люди сюда попали? В смысле – не в дом, а в этот богом забытый уголок штата Мэриленд?.. Они с Элли приехали в эту глушь на романтический уик-энд, чтобы лучше узнать друг друга; она сама говорила, что здесь их никто не побеспокоит, потому что ближайшие соседи живут на расстоянии нескольких миль от дома, а оказалось…

Снова и снова Стивен вспоминал то треск ветки в лесу, то какую-то тень, которую Элли заметила из окна кухни, то странные шорохи на чердаке, которые он принял за мышиную возню… Все это были признаки, на которые следовало обратить самое серьезное внимание, а он не обратил. С другой стороны… как? В его все еще наполовину затуманенном мозгу вдруг вспыхнул ослепительный свет; он постепенно бледнел, пока не превратился в далекий желтоватый свет автомобильных фар, который он пару раз заметил в зеркале заднего вида на последнем отрезке дороги. Воображение тут же нарисовало ему и темный, приземистый силуэт неизвестной машины, водитель которой не мог не видеть, как они свернули на частную подъездную дорогу в лесу. Должно быть, тот, кто сидел за рулем этой машины, пробрался в дом, пока они гуляли по берегу (а сделать это было проще простого, поскольку им, убежденным в том, что они здесь одни, даже не пришло в голову запереть дверь), а потом прятался наверху, выжидая, пока ему представится возможность… Возможность сделать что? Привязать его к креслу? А дальше?

Что́ их враг собирался делать дальше, Стивен придумать не мог, поэтому снова обратился к Элли:

– Я знаю, что тебе страшно, но ты сможешь! Возьми нож или еще что-то и развяжи…

Не говоря ни слова, Элли шагнула к нему и выпрямилась во весь рост. Теперь она возвышалась над ним, и ему пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть ее лицо, но его скрывали упавшие вперед волосы. Когда она отвела их рукой, Стивен понял, что выражение ее глаз изменилось. Элли выглядела как чужой, совершенно незнакомый ему человек, которого он никогда не видел.

Наклонившись к нему, Элли заглянула ему прямо в глаза.

– Зачем мне тебя развязывать, если я сама тебя привязала? – спросила она спокойно.

21

Элли

Его рот широко открылся, но слов не было. В расширенных темных зрачках видны потрясение, недоверие, испуг. Я делаю резкий выдох, чувствуя, как меня охватывает беспокойство. Оно буквально пульсирует в моих жилах, и я ничего не могу с собой поделать. В последний раз я нервничала так сильно довольно давно – в тот самый первый раз, когда мы встретились в кафе рядом со школой, в которой он преподавал. Он сидел за столом – безупречно одетый, волосы тщательно уложены, над глубоко посаженными синими глазами нависают аккуратные, совершенно прямые брови. По сравнению с ним я выглядела как щенок, едва не утонувший в луже: с одежды течет, намокшие волосы липнут к щекам словно водоросли к прибрежным камням. Крайне непривлекательное зрелище и уж совершенно точно ни капли не соблазнительное. И все-таки я ему чем-то понравилась – понравилась настолько, что он не только попросил у меня номер моего мобильного, но и позвонил пару дней спустя и пригласил в бар, чтобы пропустить по стаканчику и познакомиться поближе.

– В чем дело, Элли? – Кажется, он начинает злиться, но в его голосе слышны и нотки растерянности. – Как ты…

– Я кое-что подмешала в твой бокал. – Я переступаю с ноги на ногу. Теперь меня переполняет нервная энергия, с которой я не знаю что делать. Пока не знаю.

– Когда? Как?

– Ты – не женщина, Стивен, поэтому тебе вряд ли известно, что пить из бокала, который наполняли не у тебя на глазах, следует с осторожностью. А если даже известно, ты редко следуешь этому правилу, потому что ты – не женщина.

– Ты подсыпала мне снотворное? Какой-то наркотик? – Его зрачки становятся еще больше – теперь они напоминают черные обсидиановые блюдца с узкой синей каймой радужки. Такие глаза могли бы быть у кошки, которая, столкнувшись с собакой, впервые в жизни чувствует себя мышью. Впрочем, что-то до него все-таки доходит, медленно, но доходит. Я вижу, как слегка расслабляются его пальцы, сжимающие ледериновые подлокотники кресла. Он ждет объяснений, но больше ничего я ему говорить не собираюсь. Не сейчас. Пусть он сам кое-что поймет… и только еслинепоймет, придется дать ему подсказку.

Между тем меня не отпускает беспокойство, мурашки бегут по спине, я с трудом сдерживаю нервную дрожь. Как справиться с тревогой, я знаю: сейчас мне нужно как следует пробежаться, и тревогу снимет как рукой. Бег уже давно – наверное, еще с тех пор, когда я была подростком, – стал для меня универсальным защитным механизмом, безотказным способом справляться с неприятностями. Когда под ноги ложится миля за милей, и музыка гремит в наушниках, единственное, о чем получается думать, это о нарастающей тяжести в мускулах и о том, как бы не сбить дыхание. Что касается проблем, то каждый удар подошвы о дорожку размазывает их по асфальту, вбивая все глубже и глубже в землю.

Но сейчас я никуда не бегу. Я стою в паре футов от Стивена и жду его следующих слов.

– Но зачем, Элли? Зачем?! Что это тебе взбрело в голову?

– Считай, что это часть игры. Маленькой игры, которая сделает наш уик-энд… более интересным и насыщенным. Я хотела устроить тебе небольшой сюрприз. – Я смотрю на него из-под ресниц. Пожалуйста, прости меня, Стивен. Мне очень нужно, чтобы ты меня простил.

– Ну и какого дьявола ты меня привязала? – спрашивает он – на этот раз уже почти сердито – и снова пытается освободиться, но липкая лента держит крепко. Лицо его перекашивается. Стивен хочет, чтобы я его освободила. И немедленно.

– Это тоже часть игры, о которой я читала. У нас ведь юбилей, вот мне и захотелось… добавить событиям остроты. Оригинальности.

Стивен недоверчиво приподнимает брови.

– Да, я подумала, что этот уик-энд должен стать совсем особенным. Мне бы не хотелось, чтобы мы стали одной из тех скучных парочек, которые только и знают, что трахаться. Настоящее приключение, дух авантюризма – вот что поддерживает отношения лучше всего.

–Такоеприключение мне не нравится. Зачем было подмешивать мне наркотик? Если ты хотела…

– Я все понимаю, Стивен. Но я не знала, как попросить тебя о… Надеюсь, ты простишь меня?

Я прикусываю нижнюю губу. В моем голосе звучит раскаяние, но Стивен молчит. Он хочет, чтобы я продолжала, и я говорю:

– Если ты будешь играть со мной в эту игру, ты не пожалеешь. Это я тебе обещаю. Тебе понравится, правда… Только позволь мне действовать как я хочу, пожалуйста!.. – Произнося последние слова, я наклоняюсь к нему и легко касаюсь губами его губ.

Я целую его, и он не сопротивляется. Его губы раздвигаются, язык проникает глубоко ко мне в рот, и я чувствую на нем слабый привкус джина. Я крепче прижимаюсь к нему и тоже начинаю действовать языком, стараясь перехватить инициативу. Под моим напором Стивен все больше отклоняется назад, пока его спина не прижимается к спинке кресла, а голова не запрокидывается. Наконец я прерываю контакт, но он никак не может отдышаться.

Стивен первым нарушает наступившее молчание.

– И в чем заключается твоя игра?

Я улыбаюсь.

– Не скажу. Но ты будешь доволен, обещаю.

Я беру со столика несколько листов бумаги, которые положила туда, пока он оставался без сознания. Присев на подлокотник дивана, я тяну время в предвкушении дальнейших событий: наверное, что-то подобное испытывает человек, который в жаркий день ненадолго замирает на обрывистом берегу перед прыжком в воду. Очень медленно, не спеша, я перебираю страницы, проверяя, в том ли порядке они разложены (конечно, в том!). Я молчу, но я знаю: стоит мне заговорить, и все придет в движение. Первое же мое слово опрокинет костяшку домино, которая потянет за собой другие.

– Итак, профессор, я думаю, для начала мы проверим, хорошо ли вы знаете литературу. Я буду цитировать художественное произведение, а вы должны назвать автора. Готовы?

– Готов. – Его голос звучит неуверенно, но не потому, что он сомневается в своих знаниях. Он просто не знает, к чему все это ведет.

– Давайте начнем с чего-нибудь простого. Вот, слушай: «В одном мгновенье видеть вечность, / Огромный мир – в зерне песка, / В единой горсти – бесконечность / И небо – в чашечке цветка» . Откуда это?

На его лице появляется снисходительная улыбка.

– Уильям Блейк.

Я киваю. Гордыня – сильная штука, никакая липкая лента ее не удержит.

– Отлично, профессор. – Я тоже улыбаюсь и, стащив через голову свитер, бросаю его в сторону. На мне остаются только носки, легинсы и термофуфайка поверх лифчика. Стивен заинтересованно выпрямляется.

– Пойдем дальше. «Я не птица, и никакие сети не удержат меня, я – свободное человеческое существо с независимой волей» .

– «Джейн Эйр». – Его ответ звенит в воздухе.

Я улыбаюсь и просовываю пальцы под пояс легинсов. В его глазах отражаются огоньки догорающих свечей, но еще ярче в них горит огонь вожделения. Если бы он был волком, то сейчас, наверное, облизывался бы. Но я не совершаю того, чего он ожидает. Вместо этого я наклоняюсь и снимаю носки.

– Давай скорее дальше!

Его неприкрытое разочарование заставляет меня усмехнуться.

– Хорошенького понемножку.

– Знаю, знаю. Давай дальше!

Я переворачиваю страницы, ища очередную цитату.

– Вот, слушай: «Мы любили преждевременной любовью, отличавшейся тем неистовством, которое так часто разбивает жизнь зрелых людей». Откуда?

Он хмурится. Цитата ему знакома, и он пытается вспомнить, в какой книге он ее видел. Я спрыгиваю с подлокотника дивана, делаю шаг и усаживаюсь к нему на колени. Мои губы почти касаются его губ, пока я повторяю только что прочитанные слова.

– Ну как?

– А подсказку нельзя? П-пожалуйста!.. – На последнем слове он выпячивает губы, превращая его в подобие воздушного поцелуя. «П-поцелуя».

– О'кей. «Она была Ло, просто Ло, по утрам, ростом в пять футов (без двух вершков и в одном носке). Она была Лола в длинных штанах. Она была Долли в школе. Она была Долорес на пунктире бланков…»

– «Лолита».

Название великого романа он произносит шепотом, и его теплое дыхание касается моей щеки. От Стивена все еще немного пахнет джином. Не вставая с его колен, я стаскиваю с себя фуфайку, чувствуя, как упирается в меня его твердое естество. Игра ему явно нравится, даже несмотря на то, что он по-прежнему привязан к креслу. Быть может, быть главным героем придуманной мною игры ему даже немного лестно. Не исключено, что сегодня Стивен впервые открыл для себя тот факт, что предвкушение и капитуляция тоже могут дарить удовольствие.

– Что я получу, когда выиграю? – спрашивает он и, скосив глаза, рассматривает ложбинку между моими грудями. Он уверен, что награда за следующий правильный ответ скрывается под чашечками моего лифчика. Мое тело – вот приз, который Стивен рассчитывает получить. Я смотрю на него, и на мгновение его лицо расплывается, черты утрачивают индивидуальность, и Стивен превращается в воплощение всех мужчин, которые считают нас своей собственностью – во всех тех молодых парней, которые хватали меня за зад на вечеринках и в барах, в старика, который шел за мной пять кварталов, когда я посмеланеулыбнуться в ответ на его дурацкую шутку, в моего ухажера, который направил мою руку на собственный член через три секунды после того, как мы поцеловались в первый раз.

Да, Стивен абсолютно прозрачен и предсказуем! Просто поразительно, как этого до сих пор никто не понял. Впрочем, людям свойственно не замечать того, чего им видеть не хочется; нередко они просто начинают с умным видом рассказывать разные небылицы, отвлекаясь таким образом от того, что находится перед самым их носом.

– Ну и последняя цитата… «Я постоянно думаю о тебе». Ну, откуда?

Он смотрит на меня с недоумением. Даже немного растерянно. Ничего удивительного – такие расхожие фразы встречаются чуть не в каждом плохом романе.

Я делаю шаг вперед.

– Ладно, даю подсказку… «Благодаря тебе я чувствую себя так хорошо, как никогда раньше».

Но он по-прежнему не опознает цитату. Несмотря на наркотик, несмотря на скотч, которым он привязан к креслу, Стивен по-прежнему спокоен. Он уверен, что хорошо меня знает, что я не представляю для него опасности. Для него я просто Элли, его робкая, стеснительная подружка, которая с готовностью краснеет каждый раз, когда он говорит ей комплименты, любовница, которая позволяет ему обращаться с собой так, как ему хочется, девчонка, для которой он царь и бог. Простая, предсказуемая, надежная Элли… Ни одно мое действие, ни один поступок не заслуживают того, чтобы его обдумать, объяснить, угадать мотив. Ослепленный гордыней и самоуверенностью, он не замечает ничего, что не имеет к нему прямого отношения. Например, Стивен даже не спросил себя, откуда взялось кресло на колесах, к которому он привязан.

Я слегка облизываю губы.

– Так уж и быть, даю еще одну подсказку… «Спасибо за прошлую ночь, профессор Х. Тысяча поцелуев. Вечно твоя Д.»

Последние слова заставляют его вздрогнуть. Его мышцы напрягаются, на высоком лбу появляются морщины. Наконец-то он понял, кто автор этих строк. Я вижу, как его правая рука с силой натягивает липкую ленту. Пожалуй, впервые за время нашего знакомства Стивену не удается найти быстрый остроумный ответ. Он вообще не произносит ни слова. Я украла у него все слова. Всегдашняя уверенность исчезает с его лица, и я чувствую, как кончики моих пальцев начинает слегка покалывать от восторга. Впервые за те полгода, что мы вместе, власть оказывается у меня в руках, ему это совсем не нравится. Я чувствую это по тому, как разом сгустился воздух в комнате, как заметался его взгляд… Бедняга! Он не знает, что это еще не конец. Мне нужно еще многое ему сказать.

Да, Стивен явно обеспокоен. Встревожен. В один миг я перестала быть покорной и предсказуемой Элли.

Даже хуже: я знаю про эсэмэски.

И знаю пронее.

22

12 февраля

Ты заметил меня, когда я неудачно спряталась за кипарисом на противоположной стороне улицы, словно какая-нибудь гребаная Нэнси Дрю  из телика.

Ты спросил:

– Что ты здесь делаешь?

Потом ты грубо схватил меня за локоть, потащил через улицу и втолкнул в дверь.

Твой дом был мне хорошо знаком, но сейчас он показался мне чужим – настолько чужим, что я съежилась в кресле как мышка, не зная, есть ли для меня здесь место теперь. Даже воздух казался мне другим – в нем витал резкий цитрусовый запах. И вдруг меня словно ударило: воздух пах ею –той, другой…

Ты сел рядом со мной. Твой одеколон почти не скрывал того, другого, аромата, который я так хорошо знала и который привыкла ощущать на своей коже.

– Я тебя люблю! – выпалила я. Я еще никогда не произносила этих слов – до сегодняшнего дня. И не потому, что не хотела, а потому, что боялась твоей возможной реакции.

Ты вздохнул, и этот вздох ранил меня сильнее, чем любые слова, которые, как я думала, ты мог бы сказать. Я не смела поднять глаза, не смела взглянуть на тебя. Вместо этого я стала смотреть на стену за твоей спиной, но мысленно видела только твою неубранную постель и подушку с отпечатком ее головы. Этого было достаточно, чтобы к глазам подступили слезы, но я очень старалась не моргать, чтобы не позволить им пролиться.

Ты сжал мой кулак своими теплыми ладонями.

– Ну, что там у тебя?..

Один за другим ты разгибал мои пальцы, пока не увидел на ладони смятый клочок бумаги. Это была фотография. Та самая. Ты осторожно развернул ее и побледнел.

– Ты хоть понимаешь, что могла погубить меня этой фотографией?! – Теперь твой голос гремел, а твое недовольство и раздражение били меня прямо в сердце словно копер, так что в конце концов мне стало казаться – еще немного, и оно разлетится на кусочки. – Что, если бы она попала в чужие руки?

С этими словами ты выхватил у меня снимок и не глядя разорвал наши бумажные тела и наши бумажные улыбки на мелкие клочки.

Ты превратил нашу любовь в конфетти.

23

Стивен

Его пальцы оставили на подлокотниках кресла глубокие царапины, под ногти забились коричневые чешуйки искусственной кожи.

Как это могло случиться? Он всегда был очень осторожен с Д., – да и с другими тоже, – и у Элли просто не могло быть причин для сомнений и подозрений. Да и вообще, какого черта?!.. Ведь она ему даже не жена! Наверное, лучшим ответом на ее не высказанные, но подразумеваемые обвинения было бы просто встать и уйти, но, увы: клейкая лента, которой были примотаны к креслу его руки и ноги, не давала ему этой возможности.

Она его провела. Нет, не думал он, что Элли – такая!.. Что она принадлежит к тем девушкам, которые любят играть в игры, особенно – втакиеигры.

И что теперь делать?

В гостиной сгустилась неловкая тишина. Стивен был уверен, что у нее есть к нему еще вопросы – как и у него к ней, но ему казалось, что, если он начнет задавать их сейчас, это может послужить косвенным доказательством того, что в ее догадках содержится зерно правды. А ему не хотелось давать ей даже такое преимущество.

В камине громко затрещали дрова. Совсем как старые, сухие кости, которые топчут ногами.

– Ну так что? – спросила Элли и, отойдя в сторону, прислонилась к окну: плечи прижаты к стеклу, ноги скрещены в лодыжках, руки сложены под грудью. Лицо обращено к нему, но выглядит оно суровым и замкнутым, к тому же сейчас она смотрит на него сверху вниз, и ему приходится запрокидывать голову назад и в сторону, чтобы встретить ее взгляд. Да, что-то определенно изменилось, но что – этого Стивен никак не мог взять в толк.

– Я жду, – поторопила она.

Ее глаза… В них Стивен видел холодность, которой не было раньше. Казалось, внутри у нее – пустота, холодный космический вакуум, словно кто-то взял ложку и выскреб ее изнутри как яйцо, оставив одну скорлупу.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь. – Стивен заерзал в кресле и попытался скрестить ноги, на мгновение позабыв о том, что они по-прежнему привязаны к подножке.

– Прекрати, Стивен. Я все знаю. Просто мне хочется, чтобы ты сам это сказал.

Ее голос прозвучал резко и властно, в нем звучало желание управлять событиями, так непохожее на ее обычную мягкую манеру… Именно поэтому Стивен никак не мог понять, кто стоит перед ним. Можно было подумать, что старую, добрую Элли –безобиднуюЭлли – подменили, пока он валялся в отключке. «Наверное, я брежу», – подумалось ему. По идее, сейчас они должны были быть в Стоктоне, как собирались. Они бродили бы по набережной, обходя одна за другой антикварные лавчонки, и она держала бы его под руку и просила помочь подобрать что-нибудь этакое для своей квартирки. И когда она наконец сделала бы выбор, он бы настоял на том, чтобы оплатить покупку, и не потому, что не знал счета деньгам, а просто затем, чтобы увидеть эту ее улыбку, которая ему так нравилась. А потом они сидели бы за накрытым клетчатой льняной скатертью столиком в одном из тех небольших провинциальных кафе, в которых все блюда – если верить меню – изготовлены исключительно из продуктов местного производства и которыми обычно владеют усталые, разочарованные мужчины или женщины, которые сбежали в сельскую глушь, не в силах и дальше выносить напряженную и полную стрессов жизнь в большом городе. Так было бы, если бы события развивалисьнормальнымобразом, но вместо этого он почему-то оказался в этом кошмаре… точнее, в кошмарном сне, потому что Стивену по-прежнему не очень верилось, что все это происходит с ним на самом деле.

Он огляделся. Гостиную освещало главным образом прыгающее пламя камина, и в его оранжевом мерцании казалось, что густые тени по углам чуть колышутся, словно стены вдруг ожили и задышали.

– Это… это просто ерунда! Одна из моих студенток вообразила себе невесть что. На самом деле ничего не было. Она все придумала!..

– То есть вот это «Спасибо за прошлую ночь, профессор» – это просто шутка? Фантазия?

– Это совсем не то, что ты подумала. Я помогал ей с эссе, только и всего.

– Ночью? Ты думаешь, я совсем дура?

– Но, Элли, подумай сама – зачем мне тебя обманывать? В этом нет никакого смысла!

– Зачем? Затем, что ты очень похож на своего отца.

Последнее слово прозвучало резко, как обвинение. Неожиданное упоминание Стюарта Хардинга подействовало на него словно удар хлыста. Меньше всего Стивен ожидал, что тень старого ублюдка протянется даже сюда, в этот отдаленный и безлюдный уголок. Если бы Элли была с ним хоть немного знакома, у нее, пожалуй, был бы объект для ненависти, но он специально позаботился о том, чтобы они не встретились даже случайно. Так откуда же она знает…

– При чем тут мой отец?

– При том, что яблоко от яблони недалеко падает. Ведь по большому счету ты ничем от него не отличаешься, не так ли?

– С чего ты взяла?

Не отвечая, она отвернулась к окну. Волосы снова заслонили ее лицо, и Стивен не мог разглядеть выражение глаз Элли. «Она чего-то недоговаривает», – подумалось ему. Он был на сто процентов уверен, что Элли никогда не была одной из тех восторженных студенток, которые толпой собирались вокруг знаменитого профессора Стюарта Хардинга, только выбирай. Тогда как?.. Стивен попытался припомнить все, что ему было известно о ее жизни, ища точки пересечения: где, когда, при каких обстоятельствах Элли могла бы встретиться с его отцом, но ничего не обнаружил – главным образом потому, что жизнь, которую она вела до их знакомства, оставалась для него загадкой. И до сегодняшнего дня у него не было никаких веских причин, чтобы попытаться эту загадку разгадать. Неужели ответ на все его вопросы действительно скрывается в ее прошлом? Похоже на то.

– Просто скажи мне правду, – промолвила Элли. – Пожалуйста.

Нет, решил Стивен, она разозлилась слишком сильно, чтобы это было как-то связано с отцом. Наверное, дело все-таки в нем самом – в том, что́ он сделал илинесделал, в чувствах, которые она к нему питает.

– Ты не ответила на мой вопрос, – сказал он.

– А ты – на мой, – парировала Элли.

– Слушай, давай просто поговорим…

– Так мы и говорим… Я попросила тебя сказать мне правду, а ты…

Интересно, куда девалась та очаровательная девушка, которая с робким благоговением смотрела на него из-под длинной челки? Где та девушка, которая всегда спрашивала его мнение, которая слушала его ответы, впитывая каждое слово? Он посмотрел на ее решительно сжатые губы, на сверкающие гневом глаза. Ее черты не изменились, но Стивен больше не видел перед собой ту Элли – нерешительную, доверчивую, обожающую девчушку, ради которой он проявил несвойственные себе терпение и настойчивость. Шесть свиданий, прежде чем она согласилась. Целых шесть!!! Ожидание сводило его с ума. В век быстрых удовольствий это было чем-то неслыханным, но отложенное наслаждение распалило его аппетит. Награда превзошла все его ожидания, так что ожидание стоило того.

– Я и говорю правду. Клянусь тебе, я…

– Не клянись. – Она коротко кивнула головой, словно ножом отсекая ложь, которую он готов был произнести.

Нет, это не она.НеЭлли. Той Элли, которую он знал, просто не хватило бы умишка все это придумать и осуществить. Но кто мог за этим стоять? Он порылся в памяти в поисках подходящей кандидатуры. Кто-то ведь должен был научить ее, как действовать, превратить Элли, которую он знал, в эту язвительную, желчную женщину, которую он видел перед собой сейчас.

– Возможно, до вчерашнего дня ты считал меня круглой дурой, и я с этим мирилась, но сейчас тебе придется изменить свое мнение. Мне все известно, так что лгать не имеет смысла. Это просто оскорбительно, если на то пошло. Я знаю оней– я читала эсэмэски.

От ее последних слов его пробрало холодом. Спина напряглась и застыла, словно скованная льдом. Это не могло быть простым совпадением, ведь Элли слово в слово повторила то, что писала ему Д. в своем последнем сообщении.

Стивен попытался представить себе Элли и Д., которые, доверительно наклонившись друг к другу, сидят за столиком кафе Нормана, но картина ему очень не понравилась – их присутствие каким-то образом оскверняло его излюбленное убежище. Кроме того, им наверняка не хотелось случайно наткнуться на него, так что вряд ли они избрали для серьезного разговора именно «Нормана». И Стивен мысленно переместил обеих в одну из тех новомодных забегаловок, в которых разнокалиберная мебель с «гаражной распродажи» заменяет нормальные, удобные кресла. На секунду он отчетливо представил себе, как Д., сгорбившись и опустив голову, сидит на покрытом подозрительными пятнами драном диванчике, а Элли ерзает на краешке ветхого скрипучего кресла и, заламывая руки, с трудом сдерживает слезы, стараясь хоть как-то примирить то, что она услышала от Д., с тем, что связывало ее со Стивеном. Но примирить одно с другим у нее никак не получается. Обвинения, которые Д. на нее обрушила, превращают их отношения в дым. В фикцию.

«Извини. Я не хотела сделать тебе больно, но мне казалось – ты должна знать».

«Но это просто невозможно! Такого не могло быть! Он никогда бы не поступил так со мной, с нами!»

«Ты не обязана верить мне на слово. Но у меня есть свидетель».

«Какой же?»

«Он сам».

И Д. протягивает Элли свой телефон. Кладет его на грязную скатерть между неуклюжими кофейными кружками из толстого, дешевого фарфора. Элли, как всегда, заказала свой любимый капучино – белая пенка на поверхности и ни крошки шоколада. «Кофе и шоколад абсолютно не сочетаются», – торжественно сказала она ему однажды. Но сейчас ей не до кофе. Элли читает на экране его эсэмэску.

«Это мог написать кто угодно».

«Сегономера?»

Она проверяет номер, с которого пришло сообщение. Каждая его цифра – как гвоздь в крышку гроба, в котором упокоилась ее вера. Ресницы Элли начинают дрожать, и с них срываются новые и новые слезинки.

Как он мог быть таким неосторожным? Таким беспечным? Ему не следовало доверять Д. Никогда.

Но Элли ждала ответа, и его разум лихорадочно работал, пытаясь что-нибудь придумать, изобрести, хотя позади глазных яблок по-прежнему пульсировала боль, которая не давала Стивену сосредоточиться. В этой комнате, окруженный со всех сторон гладко оштукатуренными стенами, крепкими стеклянными панелями окон и придавленный потолком, он чувствовал себя как в ловушке. Как в тюремной камере, в которой почему-то забыли сделать дверь. За окнами все так же бушует метель, а снег летит так плотно, что Стивен уже не различает даже деревьев, но он все равно дорого бы дал, чтобы оказаться сейчас там, подальше от Элли.

С другой стороны… Если он прав и Элли виделась с Д., она должна понимать, что ей нечего бояться. Элли превосходила Д. по всем статьям, это было очевидно. В конце концов, именно ради нее он порвал с Д.

– Все это ничего не значит.Онадля меня ничего не значит, – сказал Стивен. – Ты должна мне поверить!

– Почему, ради всего святого, я должна тебе верить? – ощетинилась Элли. Он видел, что она приготовилась к обороне: руки скрещены на груди, пальцы сжимают локти, лицо сделалось еще более замкнутым и враждебным. Да, достучаться до нее будет нелегко.

– Она ничего для меня не значит, – повторил он. – Просто еще одна девчонка, которая…

– Прекрасно! Значит, ты ее просто использовал?

– Нет, я не это имел в виду. Она сама вешалась на меня… И в какой-то момент я не устоял. Может же у меня быть минута слабости?

– То есть ты хочешь сказать, она сама во всем виновата?

– Дело в том, что…

– Ты мог бы просто сказать ей «нет».

– Элли, прошу тебя!..

– И как долго это продолжалось?

– Недолго. Совсем недолго. Я… пожалел о том, что случилось, практически сразу. – Стивен перевел дух, облизнул пересохшие губы. – Это из-за этого ты меня… привязала? Уверяю тебя, в этом нет никакой необходимости. Со мной тебе ничто не грозит. Я бы ни за что не сделал тебе больно.

– Тыужесделал мне больно.

В комнате снова наступила тишина – глухая, холодная, как выпавший снаружи снег. Качая головой, Элли оттолкнулась от окна и подошла к камину. Оранжевый отсвет огня упал на ее фигуру, и Стивен увидел, как ее напряженные плечи поникли, а поднятые руки исчезли в густых волосах. На мгновение ему даже стало ее жалко. Он не хотел причинить ей боль. Она не должна была узнать… но узнала. Так уж получилось, но его вины в этом нет. Эта Д… она так смотрела на него, что он не сумел ей отказать. И дело было даже не в ней – его соблазнила сама мысль о том, что им восхищаются, его боготворят, его желают. Д. ничего не значит. То, что она ненадолго вошла в его жизнь, вовсе не означает, что он недостаточно ценит Элли.

– Как ты мог?! – Ее слова прозвучали так тихо, что он едва расслышал их за потрескиванием поленьев в очаге.

– Скажи лучше, как ты узнала?..

– А это имеет значение?

– В любом случае я сожалею. Развяжи меня, пожалуйста.

– Ты сожалеешь, что сделал это, или сожалеешь, что попался? – Теперь в ее голосе отчетливо слышится презрение, и это стало для Стивена неприятной неожиданностью. Уж от нее-то он подобного не ожидал.

– Я не хотел сделать тебе больно, Элли. Посмотри на меня, и ты сама увидишь…

Но она пропустила его просьбу мимо ушей. Повернувшись к нему спиной, она снова смотрела за окно – в темноту, где не было видно даже звезд, скрытых плотными снеговыми тучами.

– Посмотри на меня! Пожалуйста!

Стивену было очень нужно, чтобы она бросила на него хотя бы быстрый взгляд. Он сумеет убедить ее, сумеет все объяснить, но для этого ему необходимо установить с ней хоть какой-то контакт. Как только их взгляды встретятся, он сумеет пробраться к ее сердцу и заставит смягчиться. Д. недооценила ту связь, которая существовала между ним и Элли, недооценила прочность и глубину их отношений. Не может быть, чтобы все это перестало существовать в один миг из-за какой-то… Нет, он сумеет убедить Элли, что Д. – случайный эпизод в его жизни, которым он отнюдь не гордится; ошибка, которую он совершил, просто поддавшись жалости. Элли умеет слушать, всегда умела. В тот день, когда они впервые встретились в «Нормане», она держалась скованно и немного дичилась, но только поначалу. Он сумел найти правильные слова, которые завоевали ему ее доверие. Да что там, она даже дала ему номер своего телефона! Так и сейчас – он найдет слова, на которые Элли просто не сможет не отреагировать. Он выразит свое раскаяние так красноречиво, что она тут же простит его, разрежет липкую ленту и поможет подняться, возможно, она даже разотрет его затекшие ноги. Уж если он в состоянии простить ее за то, что в припадке ревности она неправильно оценила его поступки и мотивы, за то, что опоила его наркотиком и привязала к креслу, то она тем более должна простить ему эту небольшую слабость.

– Эта Д… Кроме нее у тебя больше никого не было? – спросила Элли, не поворачивая головы. Глядела ли она на собственное отражение в стекле или на лес, проступивший из сумрака, когда снегопад немного ослабел, Стивен сказать не мог.

– Элли…

Прежде чем Стивен успел сказать что-то еще, она вдруг сорвалась с места, метнулась к нему, наклонилась, упираясь ладонями в его колени.

– Скажи мне правду, Стивен! Мы сможем помириться, только если ты не будешь мне лгать!

Теплые пальцы Элли сплетаются с его, в голосе звучит какое-то странное напряжение. Она ждет ответа, и ее обращенное к нему лицо умоляет Стивена не разбивать ей сердце сильнее, чем он уже сделал. Светлая кожа Элли мерцает в полумраке, делая ее похожей на привидение, и на мгновение Стивену кажется, что так и есть, что ее больше нет в комнате – остался только дух. На мгновение он даже пожалел, что на них не напал какой-нибудь преступник, как он решил вначале. Тогда он бы знал, как защитить их обоих от опасности, но теперь…

Что ей сказать? Если Элли знает только о Д., стоит ли причинять ей лишние страдания, рассказывая о других, но если ей известно все и она уличит его во лжи… Как ему поступить? Что выбрать? Ноготь его указательного пальца скребет по ледерину подлокотника. Правильный ответ не всегда правдивый, это очевидно. Так что же делать?..

Взгляд Элли – настойчивый, умоляющий – все так же устремлен прямо на него, и Стивен вспомнил… Подобное уже случалось с ним много лет назад. Он уже видел такие глаза, хотя лицо было другим. Это лицо принадлежало его матери. Ему было всего тринадцать, когда она смотрела на него с таким же страданием, с такой же мукой во взгляде. Он только что вернулся домой после того, как провел несколько дней с отцом, который ездил в очередное рекламное турне по поводу выхода своей новой книги. Вскоре должны были начаться занятия в школе, и ему пришлось вернуться, тогда как Стюарт продолжал двигаться на запад с целеустремленностью первых пионеров. Утром Стивен вышел на кухню завтракать, и мать, подкладывая на тарелку его любимые французские тосты, засыпала его вопросами. Стивен отвечал весьма неохотно и скупо: рот его был набит сладким, еще теплым тестом с ароматом корицы, и ему вовсе не хотелось отвлекаться от еды ради того, чтобы утолить ее, как он считал, праздное любопытство. Проглотив последний кусок, Стивен поспешно поднялся из-за стола, громко заскрежетав стулом по полу, но, прежде чем он успел сделать шаг к выходу, рука матери легла ему на плечо. Обернувшись, он наткнулся на ее взгляд, который был точно таким же, как сейчас у Элли, – настойчивым и страдающим. Вопрос, который задала ему тогда мать, почти не отличался от того, на который требовала ответа Элли. И, как и много лет назад, Стивен сказал спокойно:

– Нет, – сказал Стивен. – Никого.

24

25 февраля

Ты извинился, подарив мне одну из своих улыбок, от которых я начинаю словно куда-то проваливаться, а потом сказал, мол, ты надеешься, что я все пойму правильно, но тебе придется отказаться от наших встреч, потому что сейчас у тебя слишком много работы. Ты говорил что-то еще, но я ничего не запомнила. Все дальнейшее вспоминается мне смутно. Кажется, я попыталась улыбнуться самой убедительной улыбкой. «Конечно, я понимаю. Все в порядке», – пробормотала я. Но я знала – ничего не в порядке. Ни о каком порядке не могло быть и речи. Твои слова в один миг перенесли меня в другую галактику, где наш, земной, порядок просто не существует. Меня придавило невероятной тяжестью, словно на меня свалился Эверест. Мое сердце разорвалось на тысячу кусков, а внутренности пронзила такая резкая боль, что я пулей выскочила из комнаты и бросилась к ближайшему туалету.

Потом я спросила тебя, может, я сделала что-то не так?

«Не понимаю, что ты имеешь в виду, – ответил ты. – Все нормально. Просто ты ищешь в моих словах скрытый смысл, которого там нет. Я просто очень занят, вот и все».

Иногда бывает, что твоя боль превращается во что-то другое. Например, можно складывать листок бумаги так, чтобы получился цветок лотоса, бабочка или журавлик. Моя боль, сложенная в несколько раз, становится гневом, и тогда я думаю: я была счастлива, но из-за тебя я потеряла все, и, быть может, – только быть может – ты должен будешь за это заплатить.

25

Стивен

Она со вздохом выпрямилась, и ее пальцы выскользнули из его руки. Он попытался ее задержать, но ему помешала липкая лента вокруг запястий.

– Слушай, может, все-таки развяжешь меня, чтобы мы могли поговорить нормально?

– Зачем я буду развязывать лжеца, который меня ни капельки не уважает? – холодно возразила она и снова взяла в руки стопку бумаг, которую использовала для своей глупой викторины.

– Элли…

– Значит, ты утверждаешь, что у тебя больше никого не было…

– Не было. Но послушай…

– Тогда объясни, чтоэтотакое? – Элли швырнула Стивену два листа бумаги, которые приземлились точно ему на колени. Стивен бросил на них всего один взгляд и снова почувствовал, как холодеет спина.

– Если не ошибаюсь, у Д., которая так ловко воспользовалась твоей слабостью, волосы рыжие?

Пот, обильно выступивший у Стивена под мышками, насквозь промочил ткань рубашки под джемпером. У девушки на скверных зернистых фото, напечатанных на цветном принтере, были длинные светлые волосы, а одета она была в белое кружевное белье с вышитыми на нем крошечными цветочками. В правом нижнем углу снимка были хорошо различимы дата и время, которые автоматически поставил телефон. Стивен мысленно проклял себя за то, что вообще сделал эти фото. В тот день ему захотелось сделать ей приятное (несомненно, еще одна минутная слабость), и он согласился, хотя должен был сказать нет. Ему фотографии были ни к чему, он и так отлично помнил каждую из них.

А. нравилось для него позировать. И, несмотря на не слишком высокое качество снимков, на лице А. все равно можно было разглядеть выражение глубокого и полного удовлетворения. Она всегда так выглядела после секса.

Стивен перестал встречаться с А. вскоре после того, как познакомился с Элли. А встретились они за несколько недель до этого в публичной библиотеке, где она подбирала литературу и делала выписки для какого-то исследования. А. налетела на него, когда быстро поднималась по широкой лестнице, и выбила у него из рук стопку книг, которые он нес сдавать. Ее многословные извинения заставили его улыбнуться, к тому же ему очень понравилось, как она смущенно теребит пальцами уголок своей толстой тетради. Они договорились встретиться здесь же, в библиотеке, через два дня. И здесь же, в библиотеке, в отделе «Астрономия», он поцеловал ее в первый раз. У ее губ был вкус вишен, к тому же она крепко прижималась к нему всем телом, и Стивен не смог отвергнуть столь откровенный дар. Уступила она ему довольно быстро.

«Я росла в приемных семьях. Моя мать – наркоша, а отец просто сраный донор спермы, который растворился в пространстве еще до моего рождения. Никто никогда не интересовался, что я делаю и чего хочу. В общем, я рано стала самостоятельной».

Она приезжала к нему по первому зову. И она была благодарна ему за внимание, за то, что он был зрелым мужчиной, а не мальчишкой-ровесником. Когда он в первый раз привел ее в свою спальню, А. взяла его за руку, и их пальцы сплелись точно так же, как несколько секунд назад его пальцы сплелись с пальцами Элли. Они спали вместе уже несколько раз, когда А. придумала делать фотографии.

Снимки у него на коленях как будто ожили. Изображение отделилось от бумаги, и Стивен словно наяву увидел, как А. сидит на его кровати и застегивает лифчик.

Совсем как в тот день.

«Как тебе кажется, я красивая?» – спросила она.

«Разумеется, красивая», – ответил он, целуя ее припухшие губы. Они только что занимались сексом, и ее щеки порозовели после нескольких оргазмов.

«Я хочу позировать. – С этими словами она откинулась на спину, предлагая себя ему. – Сфоткай меня, ладно? Мне хочется видеть свое лицо после того, как ты побывал во мне».

И он был только рад исполнить ее просьбу. Она лежала перед ним обнаженная, уязвимая, такая доверчивая… Стивен сделал всего несколько снимков, потом отшвырнул телефон и заключил А. в объятия, а выпустил только спустя полчаса.

Именно после этого их отношения постепенно сошли на нет.

А. была как падающая звезда, которая, яркой линией прочертив небосвод, увлекла его на несколько кратких мгновений и погасла. Разумеется, ему не следовало хранить эти фото. Не раз он наводил на них курсор, собираясь перетащить в «Корзину», но, разглядывая снимки, Стивен вспоминал тот день и свои ощущения, и, улыбнувшись, оставлял файлы в папке.

Эта неспособность удалить фото раз и навсегда тоже была слабостью, и сейчас он почувствовал гнев. Остановившийся взгляд А., который еще никогда не был перенесен на бумагу и существовал только в виде пикселей на экране, вынудил его задуматься, как, собственно, эти фото попали к Элли. Внутри него поднималась буря, мускулы напряглись, натягивая липкий скотч, зубы крепко сжались. Стыд, который он испытывал всего несколько минут назад, быстро превращался в негодование.

– Ты без разрешения лазила в мой компьютер?

Он никогда не думал, что Элли принадлежит к тем ревнивым, подозрительным сучкам, которые роются в чужих вещах и лезут в чужие дела просто потому, что считают, что партнер принадлежит им целиком, со всеми потрохами. Да и как вообще ей могло прийти в голову искать эти фото?.. О них никто не знал, даже Д. В первую очередь – Д. Единственным, кто был в курсе, это…

Страх не дал ему додумать эту мысль до конца. Похоже, без А. не обошлось – если быть откровенным до конца, она поройбывалачересчур импульсивной, непредсказуемой. Этот ее вольный дух, эта ее непредсказуемость и пренебрежение правилами и покорили его в тот день, когда она буквально силой затащила его в темный проход между книжными стеллажами, хотя не могла не понимать, что их в любой момент могут застать с поличным. А как она бросалась раздевать его, как только он закрывал дверь спальни? Так неужели эти фото – расплата за то, что он положил конец их коротким встречам? Неужели А. решила отомстить, помешав ему наладить нормальные,счастливыеотношения с Элли?

А его разум уже нарисовал другую картину. Вот А. слоняется у подъезда его дома в надежде увидеть его, но он появляется не один, а с Элли. Должно быть, впоследствии она отыскала ее и, покачиваясь на каблуках, словно чугунное ядро на цепи, с помощью которого рушат старые стены, разнесла, превратила в мелкий щебень и обломки все, на что он рассчитывал и о чем мечтал. Нет, никогда Стивен не понимал людей, способных опуститься до подобной мелкой мстительности, которая, как он подозревал, была свойственна по преимуществу женщинам. Почему им вечно не хватает чувства собственного достоинства, чтобы жить нормально?

– То есть ты изменил мне не с одной, а с двумя девушками, и теперь ты ждешь, чтомнебудет стыдно, что я заглянула в твой компьютер? – Элли стояла, выпрямившись во весь рост, а он сидел, поэтому, чтобы взглянуть ей в глаза, ему пришлось запрокинуть голову так далеко назад, что заныли шейные позвонки. – Нет, ты просто неподражаем!

Бросив ему в лицо свои обвинения, она резко повернулась и, шагнув к тележке с напитками, налила себе полбокала джина. Осушив его залпом, Элли снова наполнила бокал, и Стивену оставалось только покачать головой. Чудеса продолжались. Та Элли, которую он знал, не глотала крепкий алкоголь стаканами. Та Элли пила очень осторожно, крошечными глотками, словно надеясь таким образом ослабить резкий вкус виски или коньяка. И меньше всего Стивен ожидал, что она способна в один прием проглотить, не поморщившись, полбокала неразбавленного джина.

– Как ты мог поступить так со мной? С нами?!

Стивен мысленно призвал на помощь все свои познания в литературе, надеясь найти подходящие слова и объяснить этой взбесившейся от ревности дуре, что все его так называемые измены не имеют к ней никакого касательства и что их отношения – это нечто такое, что существует на совершенно ином, несравненно более высоком уровне, чем простой перепихон с несколькими малолетними оторвами. Они просто утоляли желание. Как сказала ему У.: «Если у тебя где-то чешется, отчего бы не почесать?» Да, он спал с ними, но это были просто эпизоды – незначительные и мимолетные. И они, конечно, не шли ни в какое сравнение с тем, что связывало его с Элли.

– Дай мне воды.

– Что? – Его неожиданная просьба заставила ее сощуриться, отчего ее большие, как у лани, глаза превратились в неприятные щелки.

– Я хочу пить. Не могла бы ты дать мне немного воды? После того, как ты подсыпала мне наркотики, у меня пересохло во рту и немного подташнивает.

Тяжело вздохнув, Элли вышла из комнаты. У нее был такой вид, словно он вдруг стал для нее обузой. Можно было подумать, это не она привязала его к креслу и закидывала дурацкими вопросами. Зато без ее вопросов, на которые приходилось отвечать, он мог наконец-то сосредоточиться и как следует подумать над своим положением.

«Несомненно, – думал Стивен, – единственная причина, по которой она меня так возненавидела, заключается в том, что Элли чувствует себя уязвленной. Боль и обида и заставили ее действовать столь решительно, но, с другой стороны, столь бурная реакция должна указывать на то, что она испытывает ко мне действительно сильное чувство. Любит, проще говоря. Если бы ей было все равно, его поступки не ранили бы ее столь глубоко. А. или Д… кто бы ни рассказал ей правду, не учел одного: силы той любви, которую испытывает к нему Элли». Да… Ему и самому знакома эта боль, это изматывающее, отнимающее силы страдание. У него даже есть для этой боли имя – имя, которое он не вспоминал уже несколько лет.

Зои.

Когда Элли вернется, он ей все объяснит. Он сумеет показать ей, как много она для него значит. Он скажет все что угодно, лишь бы это помогло ему освободиться от пут. Если цена свободы – исчерпывающие объяснения и просьба о прощении, что ж, он готов принести и эту жертву.

Воздух в комнате вдруг всколыхнулся, и на Стивена вновь повеяло ароматом ванили и жасмина, а по коже побежали мурашки, когда что-то легкое – как лапки паука – коснулось сзади его шеи.

– Кто здесь?! – Стивен, насколько мог, вывернул шею, пытаясь увидеть того, кто стоит у него за спиной, но ответом ему был только безумный бормочущий звук, который издавало пляшущее в камине пламя. А странно знакомый запах все не исчезал, и в памяти снова шевельнулось воспоминание… слишком давнее, слишком летучее, чтобы он сумел его рассмотреть. Только размытые контуры лица, тающая улыбка… Это не Д. Не А. и не С. И совершенно точно не Элли. Это кто-то еще.

Но прежде чем он успел рассмотреть едва проступающие из тумана памяти черты, его глаза ослепил яркий свет. Под потолком вспыхнула люстра, и в гостиную вошла Элли. Стивен зажмурился, заморгал, приспосабливаясь к вдруг выступившей из полутьмы обстановке… обычной обстановке обычной комнаты, но про себя он уже повторял слова, которые он скажет.

Слова, которые помогут ему одержать над ней верх.

26

Элли

Оказавшись в кухне, я не даю себе труд даже найти чашку или стакан. Открыв кран, я подношу к струе сложенную ковшиком ладонь и пью воду из горсти, пока боль в желудке не вынуждает меня остановиться. С трудом переведя дух, я плещу ледяной водой себе на лицо, но это не помогает. Все оказалось намного сложнее, чем я думала. К счастью, у меня есть причина, которая важнее любых соображений. Она поможет мне совладать с жалостью, которую он может попытаться у меня вызвать. В том, что он оказался в такой ситуации, Стивен должен винить только самого себя, точнее – свою самонадеянность и чрезмерную веру в собственные силы. Этот надутый индюк принял смирение за наивность. Глупец! Неужели Стивен продолжает свято верить, что я ни разу не видела сообщения на его телефоне, который он постоянно держал экраном вниз (на обеденном столе, на ночном столике возле кровати) и который он всегда убирал в карман пиджака или рубашки?

Я облокачиваюсь на стол, и кулон в форме сердечка у меня на груди слегка покачивается из стороны в сторону.

Нет, я не тупая, и я заметила, что в последнее время он слишком часто ездил в библиотеку, чтобы подобрать какую-то литературу «для исследований», как он выражался. Я заметила, что наши планы слишком часто менялись, а договоренности срывались буквально в последнюю минуту. Но я не стала устраивать ему сцены ревности, не потребовала объяснений. Я даже не перестала с ним спать. Я просто заглянула в его почту и нашла там ответы на многие свои вопросы.

Наполняя водой из-под крана пустую бутылку, я машинально ощупываю серебряное сердце на цепочке и вспоминаю сегодняшнее утро, вспоминаю, какая улыбка появилась на его лице, когда я открыла коробочку с подарком. Это было как раз здесь, в кухне; он жарил оладья, и в воздухе плыл сладковатый запах жидкого теста… И как, скажите на милость, мне теперь быть? Куда подевалась моя уверенность и решимость довести начатое до конца?

Я закрываю глаза, и на экране опущенных век возникает лицо… то самое лицо, которое для меня по-прежнему дороже всего. Вслед за ним пробуждаются и воспоминания, в особенности – одно… Наш поцелуй в тот вечер, когда мы, удрав от наводнивших дом гостей, остались вдвоем. Опасность попасться все равно оставалась, но она лишь обостряла наши ощущения. Я помню… помню каждое мгновение, и это воспоминание помогает мне справиться с последними сомнениями. То, что совершил Стивен… Обэтомя тоже помню, хотя это воспоминание и вызывает у меня жгучие слезы. Две такие слезинки выскальзывают из-под ресниц сейчас, и я вытираю их рукавом.

Только ты и я… Я несколько раз шепотом повторяю эти слова, я перебираю их снова и снова, как четки для молитвы. Это иестьмолитва. Стоя в пустой кухне чужого дома, я собираю себя из кусков, чтобы снова стать целой.

– Мне нужно кое-что тебе сказать… – Голос Стивена застает меня врасплох.

– Ты больше не хочешь пить?

– Да. Нет. Элли, послушай, пожалуйста…

Пока меня не было, его лицо изменилось. Он словно превратился в какого-то другого человека, а ведь я отсутствовала совсем недолго. Думай, Элли, думай!.. Куда девался надменный, спесивый, самоуверенный Стивен Хардинг? Теперь передо мной спокойный, рассудительный, разумный мужчина, которого кто-то зачем-то примотал скотчем к инвалидному креслу на колесах. Неужели это была я? Да не может такого быть. Я бы ни за что!.. Так думаю я, глядя на его разгладившееся лицо, на выпрямленные пальцы рук, которые спокойно лежат на подлокотниках. В замешательстве я смотрю на него, потом протягиваю руку и сплетаю пальцы с его пальцами. Я жду рывка, жду, что он попытается сжать мою руку изо всех сил, чтобы сломать мне пальцы, но ничего не происходит. Напротив, Стивен нежно поглаживает мою кожу своим большим пальцем.

– Ну так что ты хотел мне сказать?

– Я… сейчас скажу… Я сожалею, Элли. Очень-очень!

– Правда?

Попытка извиниться, исходящая от Стивена, – именно от Стивена! – удивляет меня больше, чем это любовное поглаживание пальцем. Она лишает меня решимости, которую я с таким трудом вернула себе пять минут назад. В замешательстве я впиваюсь взглядом в его лицо, но на нем написано искреннее раскаяние. Действительно искреннее… И это тоже совершенно не похоже на того Стивена Хардинга, которого я знаю.

– Прости меня. Я сделал тебе очень больно, но я не хотел… Я вел себя как дурак. Как гребаный эгоистичный кретин!

Словечко «гребаный», сорвавшееся с его губ, потрясает меня. Я никогда не слышала от него ничего подобного. Даже когда Стивен налетел босой ногой на ножку кровати, он не пошел дальше вполне литературного «о черт!». И даже когда я нечаянно облила его горячим кофе, он ухитрился остаться в рамках приличий.

– Ты… ты это серьезно?

– Честно говоря, поначалу мне было страшновато отдаться нашим отношениям полностью, а эти девушки, они… Я оступился, признаю́, но больше такого не повторится. Если ты дашь мне шанс, обещаю, что больше никогда не сделаю тебе больно!

И он слегка пожимает мою руку, и я отвечаю пожатием на пожатие – похоже, к нашему обоюдному удивлению. Пальцы у него холодные – должно быть, скотч, которым примотаны его запястья, затрудняет циркуляцию крови.

Внезапно я замечаю, что буран снаружи утих, превратившись просто в сильный снегопад, и непроизвольно бросаю взгляд в направлении кухни.

– Прощение нужно заслужить. Делом, а не словом.

– Я сделаю все, что ты скажешь. Исправлюсь. Ты для меня – все!

– Ты говоришь правду? – Мой голос чуть дрогнул, когда я произносила эти слова. Оказывается, вполне достаточно было его просто припугнуть. Я почти добилась своего, и теперь мне не обязательно идти до конца. После того как он признался, ему уже не удастся все отрицать… Быть может, он признается и еще кое в чем.

– Да, Элли, я говорю правду.

– Но… как я могу тебе верить?

Его лицо светлеет.

– Я могу это доказать. Поднимись в спальню и загляни в мою дорожную сумку – она лежит в стенном шкафу. В маленьком внутреннем кармане – конверт. Принеси его…

Я недоверчиво хмурю брови, и он добавляет с жаром:

– Пожалуйста, Элли, принеси! Ты сама увидишь, что я не собираюсь втирать тебе очки!

Я иду в спальню. Щелчок выключателя, и комнату заливает теплый оранжевый свет. Из окон второго этажа снегопад выглядит куда внушительнее – отсюда не видно ни земли, ни неба, ни леса, только сплошная белая стена косо летящих снежинок. Похоже, пока я поднималась по лестнице, ветер снова набрал ураганную силу. Остекление здесь не тройное, поэтому я отчетливо слышу его нескончаемый, тоскливый вой и невольно вздрагиваю.

Сумку Стивена я нахожу в шкафу на полке. Она почти пуста – ее содержимое либо развешано здесь же на плечиках и крючках, либо аккуратно переложено в ящики комода. Открыв молнию внутреннего кармашка, я достаю конверт из дорогой пергаментной бумаги. Для своих размеров он довольно увесистый. Ничто не мешает мне вскрыть конверт прямо здесь, но я все-таки отношу его в гостиную.

– Спасибо! Спасибо! – экспансивно восклицает Стивен, увидев у меня в руках конверт. – Конечно, я думал, все будет несколько иначе, но… В общем, открой его!..

Я просовываю пальцы под не заклеенный клапан, и его лицо вытягивается в ожидании. На свет появляется открытка, на лицевой стороне которой, – на фоне акварельных ирисов, – напечатано петлястым типографским курсивом: «Женщине, у которой есть все». Я читаю это дурацкое посвящение и не знаю, должна ли я оскорбиться или почувствовать себя польщенной. Как-то все это не…

Внутри открытки я нащупываю что-то твердое. Взгляд Стивена умоляет меня поскорее взглянуть на это что-то, и я раскрываю картонную книжицу. Вместо обручального кольца с бриллиантом (чего я втайне опасалась) к внутренней поверхности открытки прозрачной липкой лентой приклеен желтый латунный ключ. Самый обычный ключ.

Господи, это из-за него столько шума?!

Стивен проводит кончиком языка по губам.

– Это ключ от моей квартиры. Я… я собирался отдать его тебе сегодня. Мне хотелось, чтобы ты знала: ты можешь приходить ко мне домой, когда захочешь, и оставаться сколько захочешь. И это еще не все, – торопливо добавляет он, поскольку я, по-видимому, реагирую на его дар не так, как он ожидал. – Ты можешь проверять мой телефон и электронную почту, когда захочешь. Между нами больше не должно быть никаких секретов.

Его губы раздвигаются в улыбке – достаточно искренней, чтобы отразиться и в глазах, и эта улыбка расширяет появившиеся в моей броне трещины. Но я качаю головой. Еще не все секреты открыты, еще не вся правда вышла на свет. Кое-что Стивен продолжает скрывать, но я знаю, о чем он предпочел промолчать. А главное, оннезнает, что язнаю.

– Видишь ли, Стивен…

– Посмотри на меня, Элли! Посмотри!

Я понимаю, что не должна этого делать, но все же исполняю его просьбу. В его глазах горит огонь искреннего раскаяния.

– Я вел себя глупо. Я совершил ошибку и очень о ней жалею… Теперь я понял: ты – единственная, кто мне по-настоящему нужен. К сожалению, я понял это не сразу, но все-таки понял, и…

Значит, я единственная? Интересно, как насчет остальных?

– А другие, Стивен?

– Все эти девчонки ничего для меня не значили.

Я роняю ключ на пол. На мгновение я почти забыла, кто сидит передо мной. Что за человек. Я почти забыла, что всего несколько часов назад этот самый мужчина пытался овладеть мною прямо на обеденном столе. Как вещью. Твердый край деревянной столешницы вреза́лся мне в живот, щека терлась о шершавую льняную скатерть, взгляд уперся в высокий фикус в кадке в углу. Я мысленно пересчитывала его листья, когда Стивен покачнулся и рухнул, не сумев завершить начатое.

– Ничего не значили? Ни одна из них?

– Ни одна, Элли. Клянусь!..

27

15 марта

Я часто смотрю на других девчонок. Я смотрю, как они сидят в кафе, как собираются стайками в коридорах. Я вижу, как вспыхивают и оживляются их лица, когда они разговаривают с тобой. Я слышу их искренний смех, вижу их широкие улыбки, их сверкающие зубы и блестящие полоски помады на губах…

Я смотрю на них и гадаю… сколько их у тебя?

28

Стивен

Разочарование перехватывает ему горло, и стальное кресло под ним скрипит и стонет. Он сражается с креслом, как с врагом… нет, не только с креслом, но и с тем, что оно воплощает.

Как она могла так с ним поступить? Она швырнула его извинения и его дар прямо ему в лицо. Она не задумалась и на пять секунд, с ходу отвергнув и его добрые намерения, и его самого. Стивен еще никогда не давал ключ от своего дома девушкам, с которыми встречался. Ни одной из них. Его квартира, его святая святых… Неужели она не в состоянии понять всю важность этого жеста? Неужели ей невдомек, что́ этот дар говорит о глубине и силе его чувств? Элли продержалась при нем дольше, чем все остальные. Намного дольше. Он даже позволил себе думать, что она не такая, как они, как другие, и вот – хватило пустяка, чтобы она буквально взбесилась.

Полированный металл ключа слегка поблескивает на полу, отражая желтое пламя камина. Она швырнула его туда жестом, каким ребенок отбрасывает не понравившуюся ему игрушку.

Гнев стискивает ему гортань и распирает грудь. Кресло содрогается под ним и опасно кренится, готовое опрокинуться. Наплевать. Ему все равно. Все его тело напрягается от усилий, оно похоже на самодельную бомбу из водопроводной трубы, готовую взорваться, расшвыривая во все стороны шквал смертоносной шрапнели.

Но прежде чем Стивен решился дать выход своему гневу, Элли вернулась в комнату, и он проглотил все проклятия, которые готов был обрушить на ее голову, и только его сердце продолжало яростно колотиться о ребра. Прищурившись, она посмотрела на него, и Стивен поспешил расслабить сведенные ненавистью мускулы. Он не должен дать ей то, чего она хочет, а хочет она вывести его из себя. Ладно, поглядим еще, чья возьмет…

И Стивен выпрямил спину и расправил плечи. Пусть видит, что с ним не так-то легко сладить.

Тем временем Элли присела на краешек дивана и, рассеянно улыбаясь, подняла руки, чтобы собрать волосы на затылке в небрежный пучок. Голову она слегка запрокинула, и он увидел перед собой ее стройную шею. Еще недавно он целовал эту белую, гладкую шею, целовал и никак не мог насытиться, но сейчас Стивен мог думать только о том, что он с ней сделает, когда освободится от пут, когда, сдирая кожу и вырывая волосы, вырвет руки из липких петель скотча и протянет их к этому белому, беззащитному горлу. О, он преподаст ей урок, который она не скоро забудет. Только бы вырваться, только бы освободиться, и тогда…

Когда Элли подняла руки, широкие рукава ее свитера сползли к локтям, и он увидел на ее тонких запястьях новые темные татуировки. Когда она успела их сделать?.. Он напряг зрение, всматриваясь, и почти сразу понял, что это вовсе не татуировки, а синяки, которые он наставил ей, когда они в последний раз занимались сексом. Ему трудно было поверить, что всего несколько часов назад они вместе лежали на этом самом ковре – те же самые Элли и Стивен, что и сейчас. Но еще труднее было вообразить, что уже тогда она презирала его и лелеяла мстительные планы. От осознания всей глубины ее коварства у Стивена даже закружилась голова. Ну и ситуация, хуже не придумаешь. Он заперт в чужом доме, в безлюдном и диком месте, но это еще полбеды. Гораздо хуже, что он оказался здесь один на один с совершенно незнакомой, свихнувшейся женщиной, в которую нежданно-негаданно превратилась кроткая, надежная Элли.

Не найдя ни шпильки, ни резинки, чтобы закрепить пучок, Элли выпустила волосы, и они волной упали ей на плечи, сделав ее похожей на дикарку, которая родилась и выросла в том самом диком лесу, который едва виднелся сейчас за высокими панорамными окнами.

Стивен помнил, что П. тоже проделывала со своими волосами нечто подобное: сначала она закручивала их узлом на макушке, а потом отпускала. Для чего – этого он так и не сумел понять. Зачем тратить время на какое-то действие, если знаешь, что оно не имеет смысла и что волосы снова рассыплются по плечам, как только перестанешь удерживать их рукой?

– Я и подумать не мог, что ты такая бессердечная девчонка, Элли. Я понимаю – ты очень огорчилась, но все-таки это не дает тебе права накачивать меня наркотиками и привязывать к дурацкому креслу. – «Бессердечная, но не очень умная», – добавил он про себя. Как она не понимает, что рано или поздно ейпридетсяего развязать – и что тогда, как ей кажется, произойдет? Хотя, быть может, она собирается подсунуть ему еще какое-нибудь сильнодействующее лекарство, чтобы уйти без помех, чтобы не дать ему погнаться за ней, чтобы…

– Ты – лжец и изменник, но в данном случае жертва ты, а не я. Странно, правда? – ответила Элли ровным голосом и слегка наклонила голову набок. – И, кстати: я не девчонка, а женщина.

– И все равно я не заслужил… подобного. – Гнев снова начал брать в нем верх, и он крепче сжал губы. Напряжение, которое он испытывал в ее присутствии, было для него внове. Вот уже и плечи начало сводить словно судорогой, а это никуда не годится. И Стивен принялся наклонять голову то в одну, то в другую сторону, пока не хрустнул шейный позвонок. Ладно, пока достаточно…

– Сколько им было лет? – спросила Элли, обращаясь к пальцам своих ног. Она ходила по дому босой, и ему очень не нравилось, что ей хватает на это уверенности.

– Что-что?

– Этим девушкам. Девчонкам, как ты выразился. Сколько бы их ни было… – Она вскинула на него взгляд, который был настолько холодным, что Стивен невольно поежился. Он бы предпочел, чтобы она и дальше разглядывала свои ноги. – Сколько им было?

Стивен почувствовал себя участником какой-то телевизионной игры, в которую его вовлекли насильно. Странной игры, поскольку неправильный ответ будет стоить ему тысяч пятьдесят. Возможно – больше.

Искусственная кожа подлокотников под его руками снова стала скользкой от пота.

– Ты сама знаешь – сколько.

– Знаю. Но я хочу услышать, как ты сам это скажешь.

Отвернувшись, чтобы не видеть ее вызывающего взгляда, Стивен уставился на тележку с напитками. Сейчас очень кстати был бы стаканчик виски, лучше всего – шотландского, но просить ее он не станет, ни за что не станет.

И, еще раз проведя языком по губам, Стивен промолчал.

29

Стивен

Она возвышалась над ним, так что Стивену приходилось смотреть на нее снизу вверх. Обычно смотреть снизу вверх приходилось ей, потому что он был почти на голову выше. Ему даже нравилось, что ей приходится запрокидывать голову назад, когда они целовались. Впрочем, это относилось не только к Элли, а к ним ко всем. Их головы всегда запрокидывались, лица обращались вверх, а рты открывались, когда они ждали, чтобы он их поцеловал. Да, разница в возрасте присутствовала всегда, ну так что с того? Между ним и Элли тоже существует разница в целых семнадцать лет. Пусть она вспомнит об этом и не ждет от него ответа, который он все равно не намерен давать, чтобы не подарить ей ни капли удовлетворения, ни одной унции уверенности в своих силах и своем могуществе. Кроме того, он и сам мог бы задать ей немало вопросов, вот только… только он не уверен, что хочет услышать ее ответы.

Так они длили и длили напряженное молчание, и никто не желал уступать. Элли не выдержала первой.

– О'кей, я скажу сама. Они были детьми. Маленькими девочками.

Эти слова задели его неожиданно глубоко. Элли явно пыталась выдать свое субъективное суждение за истину, а это было не так. Маленькие девочки, как бы не так!.. Маленькие девочки играют с куклами и маленькими посудными наборами и не носят кружевное шелковое белье. Маленькие девочки рисуют единорогов, носят гольфы до колен, не пользуются косметикой и не смотрят на мужчин так, как смотрели эти «девочки» на него. Нет, они уже подошли к границе женственности и протягивали ему руку, прося перевести через эту невидимую линию на другую сторону, где кончается игра в куклы и начинается захватывающая «взрослая» жизнь. Кроме того, сам Стивен ни за что бы не назвал «маленькой девочкой» Д., которая преследовала его с упорством и изобретательностью взрослой женщины. Не назвал бы он так и А., которая позировала ему словно опытная модель. Он помнил их всех, и ни одна из них не была «маленькой». Хорошо известно, что девочки взрослеют быстрее, чем мальчики. Сама Элли наверняка тоже развилась и оформилась еще на заре подросткового возраста… Дети?.. Как бы не так. Да, он отлично понимает, сколь глубоки нынешние страдания Элли, но он не должен позволять ей извращать факты, подгоняя их под ту тупую схему, которую она вбила себе в башку.

– Это не так.

– Именно так, Стивен. Возраст согласия – вовсе не отвлеченная юридическая абстракция, как ты, наверное, думаешь. Она имеет важное практическое значение. Как ты думаешь, что станет с твоей репутацией и с твоей карьерой, если правда –такаяправда – выплывет наружу? – спросила Элли, подходя к столику с напитками.

Ее последние слова заставили его вздрогнуть.

– Будешь? – спросила она, прежде чем Стивен успел спросить, что она имеет в виду.

– Я бы не отказался, но, как видишь, сейчас мне немного не до этого, – ответил он не раздумывая. – Кроме того, один раз ты меня уже напоила…

Сарказм, прорвавшийся скорее в его голосе, чем в словах, заставил Элли коротко рассмеяться, словно на какую-то секунду или две вернулись их прежние отношения, неожиданно проявившиеся в той непринужденности, с которой они обменивались этими репликами. Можно было подумать, что они просто небрежно болтают за стаканчиком вина, чтобы вскоре отправиться вместе в спальню и заняться любовью, однако продлилось это совсем недолго. Разделившая их пропасть снова разверзлась во всю свою непреодолимую ширь, и Стивен почувствовал, как его вновь окружила неприятная реальность.

Элли протянула ему бутылку, которую наполнила несколько минут назад, когда ненадолго уходила в кухню. Первым побуждением Стивена было отказаться – отказаться из принципа, хотя пить действительно очень хотелось и справиться с соблазном было невероятно трудно. У Стивена чуть слюнки не потекли, когда он представил себе первый глоток чистой, прохладной воды.

Бутылка придвинулась и уткнулась ему в губы.

– Да нет, не надо, – проговорил он, отворачивая голову, хотя шершавый пересохший язык едва ворочался во рту. – Со мной все в порядке.

– Не говори глупостей, – возразила она, снова перемещая горлышко бутылки к его губам.

– Черт побери, Элли, япередумал!

Она молча уставилась на него. Ее внимательный, острый как скальпель взгляд скользил по его лицу, изучая, исследуя. Пластиковая бутылка чуть хрустнула под пальцами, и в тот же миг ее лицо расслабилось. Вздохнув, Элли поднесла бутылку к собственному рту и сделала большой глоток, демонстративно смакуя оказавшуюся на языке влагу.

– Ну?..

На этот раз он коротко кивнул. Бутылка в третий раз опустилась, и его губы приоткрылись сами собой, обхватив круглое пластмассовое горлышко. Стивен потянул воду в себя, и прохладная жидкость потоком хлынула в рот и в горло. Ее было так много, что он с трудом мог глотать, но даже эта легкая боль приносила удовольствие. Он пил и пил, пока бутылка не опустела.

– Нет, правда, Стивен… как ты мог?

Он пожал плечами.

– Так получилось… Взаимное влечение, обоюдное желание…

– Обоюдное? Ты что, шутишь?

– Вовсе нет. – Стивен слегка нахмурился, чтобы показать – он абсолютно серьезен и бесконечно правдив. – Уверяю тебя, не было никакого насилия… или принуждения. Все происходило по согласию, так что не нужно представлять меня одним из этих… этих типов.

– Каких типов?

– Ну, всяких там извращенцев и маньяков, которые преследуют женщин тупо и упорно и не понимают, когда им говорят нет. Ты должна знать, о ком речь, ведь я несколько раз спасал тебя от подобных… субъектов. Например, от того идиота в баре, который клеился к тебе на прошлой неделе. Или от парня в галерее…

– Потрясающе! Так ты, значит, помимо всего прочего считаешь себя героем? Этаким рыцарем на белом коне?

Опустив взгляд, она несколько раз шмыгнула носом, потом потерла его тыльной стороной ладони, и Стивен невольно насторожился. Этот жест, одновременно знакомый и незнакомый, он уже видел. Да-да, в тот вечер, в галерее! Да и лицо того парня… оно тоже показалось ему знакомым, но вовсе не потому, почему он тогда подумал.

Он приехал к Элли в ее квартиру-студию, чтобы устроить ей сюрприз – пригласить в Брайан-парк покататься на коньках. Сам он бывал там каждый год, но, как правило, в одиночестве. Сложить за спиной руки и скользить на коньках по блестящему льду было сродни полету в небесах, к тому же, пока он нареза́л круги по катку, все тревоги и огорчения: скверно написанные студенческие работы, отказы в публикации статей, унизительные замечания отца – все растворялось и таяло, словно ледяная крошка под стальными лезвиями коньков. Это была его собственная многолетняя традиция, которую ему захотелось разделить с Элли.

Это желание и привело его в городской центр к многоквартирному дому в Уэст-Виллидж, где она жила. Лифт не работал, и он стал подниматься по лестнице, перешагивая от нетерпения через ступеньки. Ему очень хотелось увидеть, как она сделает свой первый шаг на лед, хотелось почувствовать, как она будет держаться за его руку, чтобы сохранить равновесие. Стивен так замечтался о том, как они будут кататься по кругу, лавируя между другими отдыхающими, когда на лестничной клетке раздался громкий топот и какой-то мужчина, спускавшийся сверху, задел его плечом.

«Извини, приятель».

Столкновение было таким легким, таким мимолетным, что Стивен даже не стал отвечать. Он только замедлил шаг и обернулся, чтобы взглянуть на извинившегося перед ним человека. Он успел заметить гриву рыжеватых волос и аккуратную бородку молодого мужчины, который уже спустился до конца пролета и сворачивал на следующий. Но прежде чем сделать это, он задумчиво пошмыгал носом и потер его тыльной стороной ладони. Когда Стивен добрался наконец до дверей квартиры Элли, незнакомец уже вылетел у него из головы – вылетел столь основательно, что он не узнал его, когда спустя несколько недель увидел за дверями галереи, где он разговаривал с Элли. Но сейчас поспешность, с которой она в тот вечер покинула Сашину галерею, наполнилась для него новым смыслом. Тогда он решил – она на него просто разозлилась, но, похоже, для внезапного ухода у Элли были и другие причины.

Да, всего одна незначительная деталь, один жест – и события выстроились в совершенно ином порядке, словно цветные квадратики на гранях кубика Рубика. Лестничная клетка в доме Элли. Галерея. Свидание две недели назад, когда Элли предложила пойти в бар, где они впервые встретились. Весь тот вечер она прижималась к нему то боком, то бедром и потягивала водку с клюквенным соком, тогда как он глотал свой любимый бурбон. Они целовались в уютной полутьме отдельного кабинета, с жадностью работая языками, а потом, хмельные и возбужденные, поехали к нему. Уже после, когда они отдыхали, вытянувшись поверх потных простынь, Элли рассказала, какой сюрприз она для него приготовила. Трехдневный уик-энд вдвоем в доме на берегу Чесапикского залива… Прильнув к нему своим горячим телом, она ждала, что он придет в восторг, и Стивен не мог ее разочаровать. К тому же ее глаза… в тот вечер они были бездонными и синими, как никогда.

Но ее разговор с рыжим незнакомцем, которого он мельком видел сквозь стеклянную дверь галереи, вспомнился ему сейчас не просто так. Выходит, это был не незнакомец и не случайный посетитель, который решил от нечего делать приволокнуться за красивой женщиной. Похоже, он и Элли были знакомы достаточно близко и давно, если она успела усвоить эту его манеру – совершенно не женскую, кстати, – вытирать нос тыльной стороной ладони.

И, разумеется, рыжий ухажер прекрасно подходил на роль сообщника Элли. На роль еесоучастникав деле, которое она задумала.

Ему нужно только выяснить, чего эти двое от него хотят.

Элли по-прежнему смотрела на него и, скрестив руки перед собой, машинально потирала локти. Рукава ее свитера были очень широкими, и от этого ее руки и запястья казались еще более тонкими, чем на самом деле. Это были те же тонкие изящные руки, которые она закидывала за голову, когда лежала под ним на этом самом полу, это были те же руки, которые он мог обхватить у запястий одной своей ладонью, так что она не могла ими даже пошевелить. А главное, эти слабые, тонкие руки просто не могли поднять его «мертвый» вес с пола и переместить на инвалидное кресло, пока он валялся без сознания.

Что и требовалось доказать.

Кроме них двоих в доме есть кто-то еще…

30

19 марта

Каждый раз, когда мы с Ви разговариваем по телефону, она спрашивает, что случилось. И даже по понедельникам, когда мы связываемся через ватсап, Ви спрашивает меня о том же. Но я не знаю, что ей ответить. Честно говоря, каждый раз, когда я вспоминаю о том, что случилось, я ощущаю себя полным ничтожеством. А еще мне очень стыдно. Но если мне придется об этомрассказать, я буду чувствовать себя еще более неловко. В миллион раз. Я ничего не говорила Ви о тебе, потому что ты сказал – пусть это будет наш секрет. А теперь, когда тебя нет, я чувствую себя круглой дурой. Я предала свою лучшую подругу. Я обманула ее – и ради чего?

Мама тоже все время спрашивает, что со мной. Мамины вопросы, мамины вопросительные взгляды, паузы между репликами Ви по телефону – все этоужедостаточно скверно.

Но хуже всего – твое молчание.

Когда мне становится совсем невмоготу, я иду к бассейну. Или дажебегук нему. Я ныряю как можно глубже и задерживаю дыхание до тех пор, пока легкие не начинает жечь как огнем. А когда я уже больше не могу задерживать дыхание, я кричу – кричу прямо под водой. Я стараюсь выкричать все, что скопилось внутри меня, пока не начинаю захлебываться. Только тогда я поднимаюсь к поверхности.

И все начинается сначала…

31

Стивен

– Ни о каком «по согласию» не может быть и речи. – Голос Элли донесся до него прежде, чем сама она вернулась в комнату и оказалась в поле его зрения.

– Что-что?

Люстра под потолком погасла без всякого предупреждения, и он подумал, что отсутствие нормального освещения он тоже мог бы внести в перечень вещей, которые она у него отняла, заставив терпеть свои капризы и прихоти. Да, в том числе и это… Какого черта она то включает свет, то выключает? К счастью, огонь в камине пока не погас и дает достаточно света.

Стивен открыл рот, но, прежде чем он сумел сказать что-то резкое, его возмущение застряло в горле словно рыбья кость. Помимо его воли внимание Стивена оказалось приковано к ее руке – правой руке.

Замерев в кресле, он плотно прижался к спинке.

За измены обычно не наказывают смертью, в противном случае его отец уже давно был бы мертв. И ладно бы только измены… Его старик совершал невероятные вещи, нарушал нормы и границы, к которым сам Стивен боялся даже приблизиться.

– …Я сказала – то, как ты поступил с этими девочками, не могло быть «по согласию».

Он слышит слова, но не понимает их смысла. Нож в ее руке гипнотизирует его, лишая способности соображать здраво. Что он такого сделал, что заслужил удар остро отточенной сталью в сердце или в живот? Или у нее на уме какая-то другая разновидность мести? Например, в качестве наказания она может его просто изуродовать, вырезав на щеках кровавое «Э»…

О господи! Стивена затошнило, а к горлу снова подступило что-то горячее и едкое.

Если ей непременно хочется кого-то наказать, пусть наказывает профессора Стюарта Хардинга – человека, который исковеркал не одну жизнь, исковеркал так, что Стивену оставалось только радоваться, что мать так ничего об этом и не узнала. Она наотрез отказывалась верить слухам и сплетням, и это спасло ее от того, что могло бы ее окончательно уничтожить.

А слухи и сплетни были. Они передавались из уст в уста на заседаниях кафедры, на фуршетах после общеуниверситетских мероприятий, на дружеских вечеринках. Сведений хватало, чтобы составить достаточно неприглядную картину. Самым странным было то, что у этих слухов как будто вовсе не было конкретного источника. Они появлялись словно ниоткуда уже полностью сформированными, отшлифованными, словно хороший рассказ, и отправлялись в путешествие по залам, аудиториям и коридорам, понемногу обретая все более достоверный вид, несмотря на то что ввиду отсутствия улик, доказательств и свидетелей проверить их не представлялось возможным.

Это было на одном из множества однообразных университетских мероприятий. Стивен как раз дожидался приезда Джеффри, когда случайно, буквально краем уха, услышал окончание одной из таких историй, героем которой был его отец. Разумеется, никакие имена вслух не назывались, но по некоторым деталям ему не составило труда понять, о ком именно идет речь. История была достаточно банальной и касалась весьма распространенной проблемы, которую можно было легко решить путем простейшего хирургического вмешательства в частной клинике. Обычно в подобных случаях хватало перевода на счет клиники некоей суммы и подписи под соглашением о конфиденциальности – и то и другое исключительно в интересах девушки, которая, безусловно, заслуживала того блестящего будущего, которое обеспечивается высшим образованием. Полная анонимность для заинтересованных сторон, разумное финансовое обеспечение и взаимный отказ от претензий – таковы были основные принципы, помогавшие замять скандал.

Да, по сравнению с тем, что́ вытворял Стюарт Хардинг, его собственный промах выглядел безобидной мелочью. К тому же он о нем глубоко и искренне сожалел, разве не так?

– Стивен! – Она подняла взгляд, и на ее лице появилось озадаченное выражение. – Ты что, меня совсем не слышишь? – Элли пощелкала у него перед носом пальцами свободной руки, но его взгляд остался прикован к той ее руке, в которой она сжимала нож.

– Ах вот оно что? Тебяэтозаинтересовало? – И она махнула ножом в его сторону.

Стивен похолодел. Он прекрасно сознавал всю опасность своего положения. Ему следует быть предельно осторожным – совсем как человеку, который идет по тонкому льду, намерзшему вдоль берега быстрой реки. Один неверный шаг, даже одно неверное слово – и он может оказаться в стремительно текущей ледяной воде, из которой ему уже не выбраться…

– Элли, дорогая, прошу тебя..!

Она закатила глаза.

– Ты действительно думаешь, что сумеешь выбраться с помощью лести и ласки?

Она села на диван и принялась чистить яблоко. Отрезав четвертинку, она насадила ее на острие, отправила в рот и принялась с хрустом жевать. Вскоре в уголках ее губ появился пенящийся сок, в воздухе запахло яблочной мякотью, и Стивен проглотил слюну.

Элли отрезала от яблока еще одну дольку – белую, сочную, душистую. Не переставая жевать, она наколола ее на острие ножа и протянула ему.

– Хочешь кусочек?

– Нет.

Она пожала плечами.

– Напрасно отказываешься.

И снова наступило молчание. В тишине было слышно, только как потрескивает огонь в камине и хрустит у нее на зубах яблочная мякоть. Наконец она закончила и, швырнув огрызок в камин, снова подошла к нему, на ходу вытирая губы и нож рукавом свитера.

– Ну что, ты готов признаться в том, что́ ты сделал с этими девочками?

– Ачтоя, по-твоему, с ними сделал?

– Слушай, Стивен, мы сейчас говорим не о двух глупых подростках, которые обжимались на заднем сиденье папиного автомобиля. Мы говорим о тебе и… Ты – взрослый мужчина, а они… Они же еще просто дети! Ты воспользовался их молодостью и неопытностью, чтобы…

Кресло под Стивеном возмущенно скрипнуло.

– Ничего подобного. Я делал только то, чего они сами хотели.

– Это ничего не меняет. Ты – взрослый. И ты – их гребаный преподаватель! – яростно выкрикнула Элли, с размаху всаживая нож в спинку дивана. Костяшки ее пальцев, сжимавшие рукоятку, побелели от напряжения. – Это называется растлением, Стивен! Растлением!

Она выпустила нож, и он остался торчать в диванной обивке.

Ее последнее слово заставило Стивена буквально задохнуться от негодования. Несколько мгновений он судорожно ловил ртом воздух, словно человек, получивший внезапный удар в живот. Он никогда никого не растлевал, не развращал и не насиловал. Как она может сравнивать его с грязными извращенцами, которые прячутся в темных переулках между домами, чтобы наброситься на ничего не подозревающую жертву? И, кстати, он никогда никого не опаивал и никому не подмешивал наркотик, чтобы воспользоваться беспомощностью жертвы. Ни одна из девушек, с которыми он встречался, ни разу не сказала ему нет, а если бы сказала, он бы тут же остановился. Что бы ни говорила Элли, вседействительнопроисходило по взаимному согласию, и изменить или отменить этот факт не может ничто. Сама мысль о том, чтобы овладеть девушкой против ее воли, казалась ему отвратительной. Так какую же извращенную игру затеяла с ним Элли? Чего она добивается? Неужели она обрушила на него все эти чудовищные обвинения только из мести? Только потому, что сочла себя оскорбленной в лучших чувствах?

– Да как ты смеешь… – прохрипел он наконец сквозь стиснутые зубы.

– Как ясмею? И это говоришь ты – человек, который нарушил и закон, и все нормы морали?..

– А ты? Ты случайно ничего не нарушила? Ты опоила меня наркотиком, ты привязала меня к…

– Я и не утверждала, будто я ни в чем не виновата. Но я, по крайней мере, точно знаю, что́ я делаю и почему. И я готова принять на себя всю ответственность за содеянное.

– О какой ответственности ты говоришь? Ты ведешь себя как пси… как человек, временно утративший душевное равновесие, – поправился он. – Я же сказал – я признаю́, что причинил тебе боль, и ужасно сожалею об этом, но…

Элли насмешливо фыркнула, но он все равно закончил:

– …Но это все равно тебя не оправдывает. Не оправдывает того, как ты со мной поступила.

Да, похоже, он ее действительно недооценил. Каким-то образом ей удалось его провести… Здорово провести. Даже сейчас Стивен не мог бы сказать в точности, на что еще она может оказаться способна. Их разговор, еслиэтоможно назвать разговором, напоминал ему закольцованную аудиокассету или, точнее, бесконечную спираль, извилистую тропинку в лесу, которая прихотливо петляет, но никуда не ведет. Прикрыв глаза, Стивен попытался отыскать хоть какой-нибудь ключ к ее поведению, хоть какой-то намек, который указывал бы на ее неуравновешенный характер и больную фантазию, но ничего не обнаружил. Единственным, что пришло ему на память, были их ленивые, праздные выходные, которые они проводили в постели, их неспешные разговоры о Китсе, Уитмене и Фросте, их поздние завтраки в уютных городских кафе. Вспомнил Стивен и один сравнительно недавний вечер, когда они отправились на дегустацию вин в какой-то недавно открывшийся бар на Бауэри-стрит. Тогда Элли призналась, что не очень хорошо разбирается в винах, и он показал ей, как оценивать цвет и прозрачность, как согревать бокал в ладонях, чтобы почувствовать букет, как держать вино на языке, прежде чем проглотить, по каким признакам определять крепость, наличие сахара и прочее. Они пробовали бургундское, шираз, каберне-совиньон и другие вины. И каждый раз, сделав крошечный глоток и подержав вино во рту, Элли заглядывала ему в глаза, стараясь угадать, какого мнения придерживается он о том или ином сорте. Ни разу она не позволила себе высказаться первой, всякий раз ожидая его оценки, его суждения. Спустя примерно полтора часа они не без труда погрузились в такси, причем Элли была намного пьянее, чем он (обычно бывало наоборот). Там, на заднем сиденье, она буквально набросилась на него и принялась целовать с какой-то бесшабашной решимостью, которая имела аромат и вкус клюквы с лакрицей (последним они дегустировали пино-нуар). Быть может, именно тогда, в такси, перед ним и промелькнуланастоящаяЭлли, открывшаяся ему в бесстыдной откровенности своих поцелуев, но он не обратил на это внимания…

Стивен открыл глаза, и Элли тотчас соскочила с дивана и, шагнув к нему, наклонилась вперед, опираясь руками о его колени. Серебряное сердечко на цепочке болталось прямо перед его носом, издеваясь и дразня. Это был его подарок, но теперь он превратился в символ его глупости и слепоты, в символ той легкости, с какой она заполучила над ним полную власть. На мгновение Стивен задумался, спала ли она с тем парнем из галереи, который наверняка находился сейчас где-то рядом или хотя бы бывал здесь раньше, потому что без его помощи Элли наверняка не смогла бы сделать многое из того, что сделала. Он даже попытался представить себе, как этот рыжий дьявол взгромождается на нее, готовый к яростному соитию, но видел почему-то только себя.

Элли по-прежнему смотрела на него в упор. Ее волосы, подсвеченные сзади оранжевым пламенем камина, делали ее похожей на Медузу.

– Ну как ты не поймешь, что это тоже извращение, – проговорила она, словно собираясь обратить его взглядом в камень. – Быть может, не такое явное, но все равно – извращение. То, что ты делал, противоестественно!

Эти слова разбудили в нем могучую волну яростной энергии. Кончики ее волос оказались сейчас в непосредственной близости от его рук, и он, максимально выгнув запястья, вцепился в них пальцами и тут же перехватил крепче, отчего ее голова дернулась вниз. От неожиданности и боли Элли громко вскрикнула, но Стивен не обратил на это никакого внимания. Он никогда не бил женщин. Он неизменно относился к ним с должным уважением, но она его вынудила.

– Хватит болтовни! Отвяжи меня! Живо! – Каким-то образом ему удалось намотать на пальцы еще пару дюймов ее волос (она не должна сомневаться, что он настроен решительно!), и Элли снова взвизгнула. Ее лицо было так близко, что он отчетливо ощущал исходящие от нее запахи джина и яблок, к которым примешивался легкий запах страха.

– Отпусти!

Вместо ответа Стивен дернул сильнее, и Элли скрипнула зубами от боли. Он нагибал ее все ниже, и она уже почти касалась коленями пола. Наконец-то!.. Наконец-то Элли занимает то самое место, на котором он хотел ее видеть. Еще немного, и…

Ее руки соскользнули с его колен, и Стивен не сдержал вздоха облегчения. Он был уверен, что вот-вот услышит треск разматываемой липкой ленты, но в следующий момент его словно пронзил мощный электрический разряд, когда Элли изо всех сил ударила его в пах мясистой частью ладони. Боль была ослепительной. Пальцы, которыми он по-прежнему сжимал пряди ее волос, спазматически дернулись, но Элли этого как будто вовсе не заметила, хотя ее лицо перекосилось в гримасе страдания. Сильные пальцы впились в его плоть прямо сквозь джинсы, и перед глазами Стивена все поплыло. От боли он согнулся пополам, едва не въехав головой Элли в нос, но она успела увернуться. Сдаваясь, Стивен разжал пальцы, и она отпрянула назад, но не удержалась и повалилась спиной на диван, оставив у него в руках одну вырванную с корнем тонкую прядь.

Стивен с трудом выпрямился. Боль в паху еще не утихла, в висках стучало, но он все же сумел поднять голову. Глядя в глаза Элли, Стивен стиснул зубы. Он был уверен – она попытается ему отомстить. Он действительно никогда не бил женщин и не причинял им боли – ни случайно, ни намеренно. Стивен вообще презирал насилие, считая его слишком грубым инструментом, которым пользуются только тупые, необразованные, умственно неразвитые люди, но сегодня ему пришлось это сделать. Это Элли заставила его опуститься до уровня, до которого он не опускался никогда. Что ж, пусть винит во всем только себя. Она опоила его наркотиком, привязала к креслу и отказалась слушать его доводы – так чего же она ожидала? Каждый может сорваться, особенно если его доведут.

Смерив его мрачным взглядом, Элли пробежала кончиком языка по разбитой – или прикушенной – нижней губе, размазав кровь по зубам.

– Пора преподать тебе урок…

32

4 апреля

Мне совершенно не с кем поговорить, не с кем поделиться. Да и что толку, ведь я сама во всем виновата, и я это хорошо понимаю. Я сама села к тебе в машину. Я звонила тебе. Я сама попросила позволения остаться на ночь. Яхотела, чтобы это случилось. И каждый раз, когда ты предлагал мне секс, я отвечала да. Да. Да. Да. Ты ни к чему меня не принуждал. Я отлично это помню, как помню все наши разы. Особенно тот, самый первый…

Все уже разошлись по домам, остались только мы с тобой. Только ты и я. Распахнув широкие двойные двери, мы стояли на верхней площадке лестницы, любуясь ливнем. Он был таким сильным, что за водяными потоками не видно было даже машин на стоянке. Можно было подумать, начался всемирный потоп. В такую погоду был бы кстати ковчег, но ковчега у меня не было. Была только старенькая машина, к тому же водила я скверно, так что пытаться ехать домой было просто опасно. Да ты бы и не разрешил мне никуда ехать, мой рыцарь в сверкающих доспехах.

Мой мистер Рочестер !

В конце концов мы все же решились. Ты выше меня ростом, поэтому ты бежал быстрее. Прикрывая голову сумочкой, я мчалась следом и добежала до дверцы твоей машины в тот самый миг, когда ты открыл ее изнутри. Я плюхнулась на сиденье. Несмотря на то что мы бежали изо всех сил, на нас не было ни одной сухой нитки. Отдышавшись, мы поглядели друг на друга – и расхохотались.

Дождь барабанил по крыше и водопадами стекал по лобовому стеклу, которое очень скоро запотело от нашего дыхания. Шум стоял оглушительный, окружающий мир за окнами расплылся и исчез за серыми потоками дождевой воды, но в салоне было все еще тепло, так как с утра светило солнце и машина здорово нагрелась.

Ты перегнулся через мои колени, чтобы открыть бардачок. Кровь шумела у меня в ушах. Ты был так близко, что я чувствовала, как твое дыхание остужает мои мокрые щеки. Крепко зажмурившись, я подалась к тебе и так яростно прижалась губами к твоим губам, что почувствовала, как проступают сквозь них твердые прямоугольники твоих зубов. От тебя пахло дождем и лосьоном после бритья – тогда я еще не знала его названия.

Ты не отстранился. Во всяком случае, не сразу, но все равно наш поцелуй показался мне слишком коротким.

Потом ты сказал:

– Нам нельзя это делать.

Ты сказал эти простые слова, и мне захотелось распахнуть дверцу и броситься прочь, и пусть бы я утонула, пусть бы захлебнулась этим сумасшедшим дождем. Но вместо этого я осталась сидеть, тупо уставившись на свои руки, которые сложила на коленях.

– Все в порядке, – сказал ты. – Ничего страшного не произошло, это была просто… ошибка. Недоразумение. Я никому не скажу. Пусть это будет наш секрет, хорошо?..

33

Стивен

В паху ныло и дергало с такой силой, что глаза слезились, а из носа текло. Ему хотелось свернуться калачиком, подтянуть колени к груди, но он не мог. Из-за нее. Из-за этой суки, которая привязала его к проклятому креслу. Шли минуты. Стивен старался не шевелиться и дышать часто и неглубоко. Окружающее колыхалось, дрожало и плыло, словно он находился под водой. Прижав голову к подбородку, Стивен ждал, пока боль пройдет или хотя бы ослабеет. Ничего другого ему просто не оставалось, но он был полон решимости не допустить, чтобы она видела его слезы.

Когда острая боль наконец утихла, превратившись из острой в тупую, ноющую, выматывающую, Стивен поднял голову, и первым, что он увидел, был блестящий кухонный нож, все так же торчавший из спинки дивана зримым символом ее безумия.

Проклятье! Стивен отчетливо понимал, что освободиться будет недостаточно. Да, ему нужно как-то отсюда удрать, но сначала необходимо выяснить, откуда Элли все знает и, – еще важнее, – что́ она собирается делать со всей этой информацией. Что-то – быть может, вставшие дыбом волоски на шее сзади – подсказывало ему, что этот подготовленный еюà huis closдивертисмент нельзя объяснить одним лишь чувством ревности и уязвленного самолюбия. Было что-то еще, но что?..

Его мысли снова вернулись к типу из галереи – к дерганому нарику с копной растрепанных рыжих волос, к сцене, которую он подсмотрел сквозь стеклянную дверь, к случайной встрече с ним на лестнице в ее доме. То обстоятельство, что сейчас Стивен был крепко привязан скотчем к креслу, было весомым аргументом в пользу того, что этонесовпадение. Похоже, он чего-то не знает – чего-то очень важного.

Стивен пошевелился в кресле и поморщился, когда липкая лента болезненно врезалась в запястье. Ощущение собственной беспомощности его буквально бесило, но еще хуже было ощущение полной неосведомленности и растерянности. Стивен всегда гордился своими умственными способностями, но наркотик, который Элли ему подмешала, отравил его тело и лишил способности рассуждать логично и здраво. Конкретных фактов ему не хватало так же сильно, как возможности выпрямить затекшие ноги или потянуться, подняв руки над головой. Впрочем, от того, сумеет ли он вернуть себе свободу, зависело и его ближайшее будущее, это Стивен тоже очень хорошо осознавал. Сначала ему нужно вырваться, а уж потом он подумает, как поступить с Элли.

А Элли как будто не замечала его страданий. Она как ни в чем не бывало сидела на диване, и только волосы ее были теперь убраны наверх и стянуты эластичной лентой. С такой прической и без всякой косметики на лице она выглядела совсем юной. Руки она сложила перед собой, прижимая к груди книгу.

Достоевский. «Бесы».

Увидев знакомый том, Стивен мысленно застонал. Только не это! «Бесов» Элли таскала с собой в сумочке на протяжении всего последнего месяца. Впервые она продемонстрировала ему свое новое увлечение, когда они вместе обедали в баре «Грамерси». Элли, как обычно, опоздала, а когда наконец появилась, Стивен приканчивал уже второй бурбон.

«Извини, я поздно», – сказала она, усаживаясь напротив него.

«Еще одна порция виски, и я бы решил, что ты меня продинамила».

Она слегка покраснела, что ей очень шло, потом заметила его ухмылку и несмело улыбнулась.

«Извини, – повторила Элли. – Я задержалась в библиотеке. Мне нужно было взять книгу для очередного эссе».

И она бросила на стол увесистый том в мягкой обложке. Наклонившись вперед, Стивен перевернул его и придвинул ближе, чтобы прочитать название и автора. На обложке был изображен бородатый джентльмен в старомодном сюртуке и белой рубашке, полулежавший на полосатой диванной подушке. Белые буквы на темном фоне гласили: «Федор Достоевский. Бесы».

«Я мог бы дать тебе свою книгу».

«Мне нужно было специальное издание с той самой знаменитой пропущенной главой. И разумеется, дежурному библиотекарю понадобилось не меньше тысячи лет, чтобы найти то, что мне нужно».

Стивен хмыкнул. Он был уверен, что библиотекарь нарочно мешкал, чтобы провести с Элли как можно больше времени. Быть может, он даже заигрывал с ней, надеясь, что она хотя бы предложит выпить вместе кофе. Ему было досадно, что из-за такой ерунды Элли опоздала на свиданиес ним, но в то же время он отлично понимал парня. Кроме того, служащий библиотеки вряд ли мог составить ему хоть какую-то конкуренцию. Элли принадлежала ему, и, если судить по тому, как она на него смотрела, в ее сердце не нашлось бы места ни для кого другого. Да что там, по зрелом размышлении Стивен даже был готов поставить библиотекарю стаканчик за то, что он ее задержал. Теперь Элли чувствовала себя виноватой, а значит, ближайшей ночью она постарается заслужить его прощение.

С тех пор Элли почти не расставалась с «Бесами». И уже очень скоро Стивену перестало это нравиться, словно Достоевский стал ее любовником. Даже когда они с Элли оставались наедине, ему казалось, что их трое, поскольку краешек потертого переплета постоянно выглядывал то из-под брошенной на стол блузки, то из-под клапана ее сумочки, то еще откуда-нибудь. Можно было подумать, что бородатый джентльмен с обложки подглядывает за ними, когда они целуются, когда занимаются сексом, даже просто когда обедают в кафе! И каждый раз, когда Стивен ловил на себе строгий мимолетный взгляд этого безмолвного наблюдателя, ему начинало казаться, будто его оценивают… оценивают и осуждают.

В общем, он был бы счастлив, если бы Элли вернула Достоевского обратно в библиотеку.

И вот он снова увидел проклятую книгу, которую Элли прижимала к себе как единомышленника. Или как соучастника. Вероятно, «Бесы» имели какое-то отношение к тому уроку, который она собиралась ему преподать, вот только какое?

– Зачем тебе понадобился роман? – хмуро спросил он.

– Я подумала, что кое-какие идеи из этой книги могут иметь отношение к нашей беседе.

– Давай выясним раз и навсегда, Элли: никакая этонебеседа. Это… я даже не знаю, как это назвать!

Но она пропустила его слова мимо ушей.

– Мне кажется, тебе стоило бы освежить в памяти пропущенную главу, которую впоследствии стали печатать только в приложениях к академическим изданиям … – Элли открыла книгу и стала быстро листать страницы, ища нужное место.

– Ты, наверное, шутишь?..

– Ничего подобного. Слушай: «…Я опять поцеловал у ней руку и взял ее к себе на колени. Тут вдруг она вся отдернулась и улыбнулась как от стыда, но какою-то кривою улыбкой. Все лицо ее вспыхнуло стыдом. Я что-то все ей шептал и смеялся. Наконец, вдруг случилась такая странность, которую я никогда не забуду и которая привела меня в удивление: девочка обхватила меня за шею руками и начала вдруг ужасно целовать сама. Лицо ее выражало совершенное восхищение…»

Хотя ее глаза и скользили по строкам туда-сюда, Элли читала достаточно бегло, словно этот абзац она выучила наизусть и книга была ей не нужна. Неистовый буран, словно гигантская белая птица бившийся в окна за ее спиной, снова ослабел. Теперь сверху падали лишь отдельные снежные хлопья, но небо оставалось темным. «Интересно, сколько сейчас времени? – подумал Стивен. – Наверное, уже вечер». Впрочем, это было не так уж важно.

– Тебе знакомы эти строки? – спросила Элли, оторвавшись на мгновение от книги.

Стивен не ответил, завернувшись в молчание как в тогу. Он мог обсуждать стиль Достоевского, мог спорить о точности перевода ненапечатанной главы на английский, но сейчас она ожидала от него совсем не этого. Кроме того, когда он что-то говорил, Элли его все равно не слушала, так что теперь он не пойдет у нее на поводу. Зачем впустую сотрясать воздух, если его слова ничего для нее не значат?

Стивен поморщился. От долгого сидения спина затекла и болела. Несколько раз он пытался изменить положение, насколько позволяли его узы, но боль не ушла и только немного ослабела. Вот если бы можно было встать, вытянуться во весь рост, но нет… Она лишила его и этой возможности. Даже распрямить ноги он не мог.

Незаметно вздохнув, Стивен стал смотреть на черно-белый пейзаж снаружи – на молчаливый лес, на толстый слой нетронутого снега, который снова напомнил ему, что они здесь одни и поблизости никого нет. Если он закричит, никто не услышит его криков. Здесь нет даже соседей, которые могли бы неожиданно зайти, чтобы попросить взаймы стакан сахара или чашку муки. Да, нужно отдать Элли должное – она (или ее соучастник) выбрала для своих забав самое подходящее место.

Картина получалась безрадостная. Он – профессор литературы, но его лишили слов. Нет, говорить ему никто не мешает, но что́ бы он сейчас ни сказал, все будет извращено и вывернуто наизнанку так, чтобы наилучшим образом соответствовать выстроенной Элли схеме. Уж лучше он будет молчать, но не даст ей ничего, что она могла бы обернуть в свою пользу. Он-тознает: всех девушек, с которыми он спал, влекло к нему. И они приходили к нему сами. Некоторые даже прибегали. Ему никогда не приходилось их поощрять или упрашивать. Он не предлагал Д. оставаться после занятий, чтобы поговорить с ним, он не приказывал ей встать поближе, чтобы он мог почувствовать, как от нее пахнет мятной жевательной резинкой. Он не заставлял А. позировать. Они сами делали свой выбор, так почему же ответственность за это Элли решила взвалить на него?

Его обоняние снова уловило плывущий в воздухе легкий ванильно-жасминовый аромат, словно кто-то дохнул у него над ухом. Стивен завозился, пытаясь обернуться, пытаясь бросить взгляд назад и понять, наконец, откуда исходит этот запах, но липкая лента снова ему помешала. Запах растаял в воздухе, а он так и не сумел увидеть, кто стоит у него за спиной.

– «Когда все кончилось, она была смущена. Я не пробовал ее разуверять и уже не ласкал ее. Она глядела на меня, робко улыбаясь. Лицо ее мне показалось вдруг глупым».

Читая эти строки, Элли не смотрела на страницы. Ее взгляд ни на мгновение не отрывался от лица Стивена, оценивая его реакцию на признание Ставрогина.

– У тебя тоже так было? – На этот раз Стивен заметил в ее голосе дрожь, словно ей вдруг стало грустно, но, прежде чем продолжать, Элли откашлялась, и посторонние нотки из ее голоса совершенно исчезли. А может, он их просто нафантазировал.

– Что́, по-твоему, я должен на это ответить? – Эти слова вырвались из его горла вместе с усталым вздохом.

Элли снова села на краешек дивана, держа книгу перед собой как щит. Можно было подумать, что этот потрепанный том был крепостной стеной, за которой она могла укрыться. Глядя на нее, Стивен припомнил их прогулку по лесу и то, как она запрокинула голову, разглядывая сплетенные ветви над головой. Теперь он был совершенно уверен: есть вещи, о которых она предпочла ничего ему не говорить.

– Я любил их, пока они были со мной, – проговорил он. Элли скрестила ноги, и Стивен, совершенно забыв о клейкой ленте, попытался сделать то же самое.

– Любил?!.. – Она вскочила с дивана как ошпаренная, хотя до этого чувствовала себя на нем очень уютно.

– Ты же понимаешь, Элли, когда-нибудь тебе все равно придется меня освободить… – Ее восклицание он проигнорировал. Сейчас его куда больше занимали бесчисленные иголочки, которые кололи затекшие ноги и спину. – Ты не можешь держать меня в этом кресле вечно.

Некоторое время Элли расхаживала перед ним по ковру. Ее длинные, тонкие ноги в черных легинсах исчезали под слишком большим свитером яркой желто-сине-красной расцветки, что делало ее похожей на райскую птицу. Даже лицо Элли с высокими скулами и большими глазами было как изящная птичья головка. (Стивен даже удивился, как он не замечал этого раньше.) Стивен провел немало минут, любуясь этими глазами и пытаясь определить, какого они цвета – синего или зеленого? Чем-то они напоминали ему одно из тех колец-хамелеонов , которые были в моде, когда он был подростком. Самое странное заключалось в том, что за полгода он так и не понял, какого они цвета, но сейчас куда важнее было другое – то, что еще никогда он не замечал в ее глазах ни тени той безжалостной целеустремленности, которую Элли демонстрировала в последние несколько часов.

– Не прибедняйся, Стивен! Ты же ученый и не мог быть настолько глуп. Конечно, ты их не любил. Тебе просто нравилось то обожание, с каким они на тебя смотрели. – Сейчас глаза Элли блестели холодным нефритовым блеском. В камине упало прогоревшее полено, и из топки – словно иллюстрация к картине ее негодования – вылетел сноп раскаленных искр.

– Кем ты себя вообразила? Психоаналитиком, что ли?

– Сарказм здесь неуместен, Стивен. Повторяю, тебе всего лишь нравилось, как они возносят тебя на пьедестал, как поклоняются тебе, словно божеству. Это обожание, направленное исключительно на тебя, было тебе необходимо. Оно создавало у тебя иллюзию, будто ты сумел вырваться из тени папочки Хардинга. Будто чего-то сто́ишь сам по себе…

– Да пошла ты!..

– Самое печальное, Стивен, заключается в том, что ты не в состоянии понять одну простую вещь, о которой написано во всех популярных учебниках по психологии. Ты страстно желаешь именно того, что больше всего ненавидишь.

– Что ты имеешь в виду?

– Не притворяйся, будто не понимаешь. Просто признай очевидное.

Стивен покачал головой. Он знал, что Элли ошибается. Ни одна из его любовниц не имела никакого отношения к его отцу. Интересно, почему она его постоянно вспоминает? Вероятно, Стюарт как-то вписывался в ее безумную теорию – как и все остальные ее притянутые за уши умозаключения, с помощью которых она пыталась оправдать свое неадекватное поведение.

Элли улыбнулась. Это было нечто среднее между самодовольной ухмылкой и гримасой, но общее впечатление все равно было весьма соблазнительным. Нечто подобное он видел у нее на лице, когда вчера они слушали Криса Айзека. Вчера?.. Нет, целую жизнь назад. Стивен вспомнил ее притворное сопротивление, вспомнил восторг и трепет, который он испытал, когда ему удалось овладеть ею, вспомнил, как она позволила ему перешагнуть границу дозволенного и как стократ возросло его желание, когда он получил наконец то, что она столько времени от него прятала. Но и в эти сладостные минуты он не навязывал ей себя вопреки ее желанию. Стоило ей сказать хоть слово, и он бы тут же остановился. Он не эгоист, для которого собственное удовольствие важнее всего, и никогда им не был – ни с ней и ни с кем изних.

Он не такой. Он всегда пропускает женщин вперед, уступает им место в метро, посылает цветы, дарит дорогие подарки. Это он подарил Элли платье, которое было на ней прошлым вечером, потому что знал – в нем она будет выглядеть просто великолепно. Ему хорошо известно, что ей идет и что ей нравится. Каждый раз, когда они отправляются в кафе или ресторан, он платит за еду и напитки. И, конечно, он всегда готов ее выручить или дать дельный совет. Да, он буквально с ума сходил, когда она заставляла его ждать, но, уважая ее волю, не торопил события.

И как только она может обвинять его в том, что он растлевал всех этих юных девушек, если он приходил ей на выручку каждый раз, когда к ней приставали другие мужчины? Разве само его поведение не доказывает, что он принадлежит к «хорошим парням»?

Неужели Элли этого не видит?

34

6 апреля

Иногда, чаще всего ночью, все возвращается. Потные руки Томми, затхлый привкус пива у меня во рту, его настойчивый, горький от пива язык.

Холодные прикосновения пальцев, проникших мне под юбку, заставили меня очнуться. Эти пальцы поднимались все выше и выше, пока не оказались слишком близко от… Это его рука поднималась по моей ноге. И его рука не была твоей рукой, поэтому я ее оттолкнула. Он слишком спешил. Какая же я была глупая! Пальцы, пробирающиеся под бюстье. Холодные пальцы, только что державшие жестянку с холодным пивом…

Я просила его остановиться. Я уверена, что просила. Я била его кулаками по плечам и кричала. В тесном салоне машины мой голос казался оглушительным. Наконец я сумела оттолкнуть его от себя, но увидела его яростные глаза и сама отпрянула к дверце.

Он сказал:

– Какого хрена?.. Хочешь меня продинамить?

Может, я и впрямь его только дразнила? Я сама села к нему в машину. Сама прижалась к нему всем телом. Я довела его до эрекции. Туго натянутая ткань брюк у него в промежности обличала меня.

Из машины я буквально вывалилась – вывалилась и побежала по улице. Вслед мне неслись оскорбления. Он называл меня шлюхой и прошмандовкой. Глупой лесбиянкой. Мол, чего я ожидала? Оскорбления стихли далеко позади, а я все бежала и бежала, и никак не могла остановиться.

Из-за него я не могла вернуться домой. Только не в таком виде.

Из-за него я позвонила тебе. Ты сам сказал, что я могу звонить тебе в любое время, если попаду в беду, и я позвонила.

Твой голос был таким ласковым и заботливым.

Ты беспокоился обо мне.

Я была тебе не безразлична.

Ты сказал, что сейчас за мной приедешь.

Может быть, это глупо, но я до сих пор тебе благодарна.

И даже зная, чем все закончится, я бы хотела, чтобы это повторилось снова.

7 апреля

В вечерних новостях показывали дом где-то в пригороде Орландо, который провалился под землю. Просто взял и провалился в какую-то подземную пещеру. На экране это было хорошо видно: вот он есть, а через секунду его уже нет.

Я сожгла «Джейн Эйр». Я отнесла книгу на мангал на заднем дворе и облила жидкостью для растопки. Пламя мгновенно охватило ее всю – все четыреста сорок восемь страниц, на которых была написана история Джейн. История лжи и обмана. Я смотрела, как чернеет и корчится в огне бумага, как превращаются в золу слова и мысли.

Кусочек тлеющей обложки приземлился мне на тыльную сторону ладони, оставив небольшой ожог. Этот красный треугольный след – как клеймо. На занятиях я постоянно касалась его кончиками пальцев и грезила о том, как я расскажу тебе, что́ сделала. Интересно, рассердишься ли ты? Смогу ли я разозлить тебя настолько, чтобы ты прикоснулся ко мне, пусть даже это будет пощечина?

Мне ужасно нужен кто-то, с кем я могла бы поговорить. Я жалею, что не рассказала Ви о тебе еще тогда, когда все только начиналось, а теперь… теперь дело зашло слишком далеко, и я вряд ли сумею ей что-то объяснить.

35

Стивен

Элли стоит перед ним, и в ее глазах, которые сейчас кажутся скорее синими, чем зелеными, горит вызов. Стиснув зубы, Стивен пристально разглядывает ее лицо. Полутьма обострила ее черты, сделав скулы более резкими, а переносицу – более узкой, отчего ее лицо утратило привычное ему выражение мечтательной мягкости.

– А как насчет тебя, Элли?

– Что насчет меня?

– Ну, ты же не одна из этих «восторженных дурочек», как ты выразилась… И если я, по-твоему, ищу лишь обожания и поклонения, тогда почему я выбрал тебя?

Элли пожала плечами. Такой ответ обычно дают те, кто не может ничего возразить по существу. Он видел этот жест и раньше. Это движение плеч сначала вверх, потом вниз, было весьма характерно для аудиторий и классов Ричмондской подготовительной. Он наблюдал его каждый раз, когда задавал своим ученикам более сложный вопрос, вдребезги разбивающий их вызубренные аргументы и заставляющий шевелить мозгами. Да что далеко ходить, буквально на прошлой неделе Хантер Маркхем точно так же пожал плечами в знак того, что готов сложить оружие.

Это воспоминание вдохновило Стивена, но ненадолго. Во всяком случае, тонкая улыбка на его губах погасла так же быстро, как появилась, стоило ему подумать, что все его маленькие победы приобрели теперь вкус пепла. Всего за несколько часов Элли ухитрилась разрушить то, что он создавал долгих полгода. От этой мысли его мышцы напряглись, а пальцы сами собой сжались в кулаки. Те самые пальцы, которые гладили ее по щеке и которые она целовала перед тем, как отпустить их на прогулку по холмам и впадинам своего тела. Сейчас они готовы были сомкнуться на ее горле, чтобы остановить тот поток лжи и ненависти, который она на него изливала. И все же в том обжигающем гневе, который он сейчас испытывал, была нотка горечи, нотка сожаления о той Элли, которую он знал и которую любил.

Но теперь та Элли ушла безвозвратно. Исчезла девушка, которой он позволил задержаться на целых полгода. Осталась только безумная, мстительная незнакомка, которая каким-то образом получила в руки достаточно власти, чтобы все разрушить.

Стивен провел кончиком языка по губам, но сухость во рту не уменьшилась.

– Как насчет того, чтобы выпить? Думаю, один стаканчик мне бы не помешал.

– Никаких проблем. Что будешь пить? Твой любимый бурбон?

– Мне кажется, ты говорила – у нас нет виски.

– Я соврала.

Звон ледяных кубиков, сыплющихся на дно стакана, еще никогда не казался Стивену таким приятным. Одного этого звука оказалось достаточно, чтобы сведенные плечи расслабились, а боль отступила. Янтарный эликсир наполнял бокал больше чем на два пальца… Ему следовало бы отказаться – если он хотел перехитрить ее и избежать той участи, какую готовили ему она и ее не менее безумный соучастник, ясный ум был ему необходим, – но… но он не стал отказываться. И когда Элли прижала к его губам бокал, он коротко глотнул, наслаждаясь едким, как торфяной дым, вкусом солода во рту. Закрыв глаза, Стивен полностью отдался ласковому жжению крепкого алкоголя, который скатился по его пищеводу в желудок – пустой желудок – и почти моментально попал в кровь.

Движением головы Стивен оттолкнул бокал, показывая, что больше не хочет.

В углу его губ блестела тяжелая капля виски, и Элли, отняв бокал от его рта, вытерла ее подушечкой большого пальца. Знакомый жест. Один из ее жестов, которые Стивен помнил все до единого.

Давным-давно, когда он еще не был профессором, а просто замещающим преподавателем, его отношения с ученицами просто по определению не могли быть слишком продолжительными. Как только преподаватель, которого он замещал, выздоравливал или возвращался из отпуска или командировки, Стивен покидал свое временное место работы. И девушки хорошо знали, что рано или поздно он исчезнет из их жизней. То, что он не был женат, означало, что его могут отправить даже в другой штат. Или даже на другой конец страны.

Иногда, впрочем, не все сходило так гладко, как хотелось. Н. рыдала у него на диване без малого час, когда он объявил, что уезжает и что их отношениям пришел конец.

«Как я буду жить без тебя?!» – снова и снова повторяла она срывающимся голосом в перерывах между рыданиями.

Стивену хотелось вытереть ей слезы подушечкой пальца, но он сумел сдержаться. Сейчас любой подобный жест показался бы Н. поощрением, намеком на то, что их отношения, возможно, еще не совсем закончены, что надежда еще есть. Даже неосторожно опущенная на ее колено ладонь могла стать той бабочкой, трепет крыльев которой вызовет сметающий все на своем пути ураган. Он не мог этого допустить и, чтобы удержаться от соблазна, сложил руки на груди, просунув ладони глубоко под мышки. Слава богу, в конце концов до Н. все-таки дошло, что изменить ситуацию невозможно, и она – заплаканная, но смирившаяся – покинула его квартиру.

Убедить Т. в том, что они должны расстаться, было еще труднее. Эта девица вбила себе в голову, что может вновь пробудить его интерес, если будет вести себя более дерзко, и некоторые ее выходки, откровенно говоря, его действительно забавляли. До сих пор Стивен не без удовольствия вспоминал, как они любили друг друга в его машине, когда однажды он заехал за ней в загородный развлекательный комплекс (Т. позвонила ему и буквальноумолялазабрать ее, так как на позднем сеансе в киноцентре у нее якобы вытащили все деньги и она не может попасть домой). Конечно, ему не следовало никуда ездить, потому что это означало поставить под угрозу свою карьеру, но он все же решил рискнуть, прикинув, что в такой час вероятность наткнуться на кого-то из коллег-преподавателей сравнительно невелика. Но когда в следующий раз она попыталась поцеловать его после занятий прямо в аудитории, куда в любой момент мог войти кто угодно, Стивен понял, что с Т. пора расстаться.

И он отправился к директору подготовительной школы.

«Мне кажется, – сказал он, – Т. испытывает ко мне нездоровую привязанность. И это начинает меня беспокоить. Серьезно беспокоить. Вполне возможно, девочка переживает период некоторой эмоциональной неустойчивости из-за того, что у нее какие-то неприятности дома – неприятности, которые заставляют ее вести себя подобным образом, но…»

«Подростки есть подростки, Стивен, – сказал директор (его фамилия была Форсайт) и даже похлопал его по плечу. – Поверьте, вам не о чем беспокоиться. Впрочем, я рад, что вы пришли с этой проблемой ко мне».

Да, он помнил их всех. К сожалению, среди них не оказалось ни одной, кто мог бы заинтересовать его всерьез и надолго.

Не было до Элли – девушки, которая осталась.

Элли глядит на него. Глаза у нее густо-синие с зелеными искрами – совсем как вода в тихом, пронизанном солнцем пруду, где качаются на поверхности листья кувшинок, и на несколько секунд прошедшие часы перестают существовать, и Стивен снова на кухне, снова печет для нее оладьи, а она роется в буфете в поисках кружек для кофе…

– Элли…

Но его голос производит совершенно не тот эффект, какого он ожидал. Он действует на нее точно сигнал опасности, и свет, только что горевший в ее глазах, гаснет, а вместе с ним исчезает и надежда на восстановление контакта и понимания. Стивен видит, как она вновь прячется от него, уходит внутрь себя, и ее лицо становится холодным и непроницаемым, точно гладкая бетонная стена.

Стивен пошевелился в кресле – насколько позволяла ему клейкая лента на руках и ногах, но промокшая от пота ткань рубашки по-прежнему противно липнет к спине. Дрова в камине почти прогорели, и тени по углам гостиной растут и ширятся, сливаясь друг с другом, стремясь захватить все пространство комнаты.

Прежде чем Стивен успел сказать что-то такое, что могло бы хоть отчасти воскресить ту Элли, которую он знал, она снова начала читать:

– «Я походил и сел на диван. Все помню до последней минуты. Мне решительно доставляло удовольствие не заговаривать с Матрешей, а томить ее, не знаю почему…» – Она выдержала крохотную паузу. – Ты тоже играл в эти странные игры с девушками, которых соблазнял?

– Нет! И вообще, Элли… Сама послушай – что ты несешь?! В конце концов, мы же не в каком-нибудь романе!

– Ты… уверен?.. – Едва заметное изменение интонации, ее медлительная, неторопливая манера говорить действовали ему на нервы. Можно было подумать, Элли скрывает тайну, которую ему никак не удается разгадать. «Нет, – подумал Стивен, – пора это прекращать. Нельзя играть с ней в загадки и отгадки до бесконечности». В конце концов, он – уважаемый человек, профессор университета, известный ученый и автор множества статей, а она?.. Кто она такая? Да просто неуравновешенная молодая женщина, которая разозлилась из-за того, что в центре его внимания на какое-то время оказалась другая.

Элли перевернула пару страниц. Она так быстро отыскала очередную цитату, что Стивен подумал, что все нужные места в книге отмечены ею заранее.

– «Часов уже в одиннадцать прибежала дворникова девочка от хозяйки, с Гороховой, с известием ко мне, что Матреша повесилась».

И пока она читала или, вернее, цитировала строки Достоевского, перед мысленным взором Стивена наконец-то появилось лицо, которое он тщился вспомнить каждый раз, когда ему мерещился легкий ванильно-жасминовый аромат. С каждым произнесенным ею словом черты этого лица проявлялись все отчетливее – губы, нос, глаза, скулы… Казалось, на его глазах оживает фарфоровая кукла. Теперь он вспомнил…

Это лицо привиделось ему за миг до того, как он потерял сознание после того, как Элли его опоила. Эхо знакомого голоса слышалось ему, когда он очнулся в кресле на колесах. Сейчас он точно наяву видел, как она стоит на вершине утеса над океаном, и ветер безжалостно треплет и рвет ее рыжие кудрявые волосы. Да, он не ошибся. Именно это старое воспоминание, сохранившееся глубоко в памяти, он раз за разом пытался извлечь на поверхность, но знакомый образ как будто рассыпался, превращаясь в песок при малейшем прикосновении. Не живой человек – мираж, призрак, который чуть слышно звал его по имени. Но сейчас он вспомнил… Вспомнил и удивился. Ведь это случилось очень давно, почти десять лет назад, на другом конце страны. Нет, она не могла вернуться! Не могла быть с ними в этом страшном доме!..

Стивен выпрямился в кресле и впился взглядом в напряженное лицо Элли, пытаясь отыскать в нем намек, подсказку, ключ к загадке, но ее черты оставались непроницаемыми.

36

Стивен

Элли с такой силой захлопнула книгу, что Стивен вздрогнул.

– Ее использовали как вещь, ее бросили, как что-то ненужное, на нее не обращали внимания… и она покончила с собой. Ей оставалось только одно – сделать шаг в пропасть. – На последних словах ее голос задрожал, и она быстро отвернулась. Стивену показалось, что Элли плакала, но он не был уверен до тех пор, пока она не вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Эй, что с тобой? – спросил он как можно мягче. – Тебе плохо?

– Нет, мне хорошо, – отозвалась Элли, но ее голос предательски дрогнул.

Когда она снова повернулась к нему, Стивен увидел, что ее ресницы все еще мокры, и, несмотря на то что его ноги по-прежнему кололи мириады иголочек, ягодицы онемели, а спина свербела от пота, ему стало ее жаль. Выражение решимости тоже почти исчезло с лица Элли, и оно снова стало беззащитным и мягким. «Еще немного, – подумал Стивен, – и она с радостью разрежет скотч, которым привязаны мои руки и ноги, если я попрошу. И я попрошу, но пока этот момент еще не наступил».

Тяжело дыша Элли крепко прижимала к груди закрытую книгу, словно черпая в ней утешение.

– Может, выпьешь глоточек?

В ответ она только кивнула и повернулась к столику с напитками, но, вместо того чтобы воспользоваться бокалом, схватила бутылку и сделала большой глоток прямо из горлышка. Потом, по-прежнему держа бутылку в руке, Элли сделала несколько шагов к камину и плеснула виски прямо на раскаленные угли. Пламя вспыхнуло с новой силой, его языки поднялись высоко вверх, в закопченную дыру дымохода, и Элли подбросила в топку несколько поленьев, как будто принося жертву голодному и недоброму существу. Ожидая, пока дрова займутся, она протянула пальцы к камину. Казалось, Элли пытается нащупать, где проходит граница, за которой руке будет уже слишком горячо. Нащупала. Обожглась, отдернула руку и даже помахала ею в воздухе. Стивен видел, что ее всю трясет, хотя она и стояла совсем близко к камину.

Когда она его освободит, он привяжет ее к этому же самому креслу и на несколько часов запрет в одной из пустых комнат, а сам как следует выспится в хозяйской спальне. Он это заслужил. Ну а когда он выспится и поест, тогда, быть может, он выслушает, что́ Элли сможет сказать в свое оправдание. Посмотрим, сумеет ли она уговорить его отвезти ее обратно в город, или придется оставить ее здесь. Насчет возможного сообщника Стивен больше не волновался. Кем бы ни был тот рыжий парень, которого он видел в галерее и на лестнице перед ее квартирой, в доме его, скорее всего, нет – уж больно неуверенный был сейчас у Элли вид.

– Как ты думаешь, можно ли его простить? – За треском горящих поленьев он едва расслышал вопрос.

– Кого?

– Ставрогина. Ведь главный смысл его исповеди Тихону заключается именно в этом – в поиске прощения. Можно ли отпустить ему грехи только потому, что он в них признался?

Стивену не хотелось снова начинать эту странную игру, но вопрос Элли неожиданно пробудил в нем ученого, который был не только хорошо знаком с затронутой проблемой, но и мог много чего по этому поводу сказать. Но в первое мгновение он мысленно вернулся к тем давним беседам, когда, сидя на диване у него дома, в гостиной, они обсуждали, кто из сестер Бронте более интересен (ему больше нравилась Шарлотта, ей – Эмили) и насколько точна Анаис Нин  в своей документальной книге «В пользу чувствительного человека». Элли защищала свою точку зрения с трогательной горячностью, которая ей очень шла. Он молча любовался тем, как в запале она жестикулировала, подавалась вперед или в изнеможении откидывалась на диванную спинку и вздымала руки в знак триумфа или, напротив, признавая поражение. Обычно их литературные «турниры» были просто способом весело провести время, но бывало, один из спорщиков пытался отвлечь другого, пуская в ход ласки и поцелуи. Тогда Элли, словно большая кошка, придвигалась по дивану ближе к нему и, опираясь на боковой валик, укладывала голову ему на руки. Перечисляя причины, по которым «Ворон» Эдгара По может считаться одним из лучших образцов готической литературы, она одну за другой расстегивала пуговицы на его рубашке.

Эта картина, которую он бережно хранил в глубине своей памяти, заставила Стивена испытать приступ самой настоящей ностальгии.

Потом он подумал: если он убедит Элли, что даже такого великого грешника, как Ставрогин, можно простить, то она, вероятно, решит, что он-то тем более заслуживает прощения. На всякий случай он взглянул на нее испытующе, но Элли продолжала молчать. Можно было подумать, она заранее знает все его доводы и сейчас оценивает и взвешивает их на невидимых весах. Взгляд Элли при этом по-прежнему не отрывался от его лица, но теперь ее глаза были скорее зелеными, чем синими.

Стивен уже почти решился воспользоваться паузой, чтобы привести какие-то неотразимые аргументы, заставить ее заблудиться в лабиринте слов и в конце концов вынудить сдаться, но вовремя прикусил язык. Он вдруг понял, что сейчас это, пожалуй, не сработает. Даже наоборот – любое его слово, даже самое невинное, могло заставить ее сорваться и принести ему вместо пользы вред. Уж лучше помолчать, пусть Элли первой сделает свой ход.

Элли поднесла к губам бутылку, но передумала.

– Ты раскаиваешься в том, что сделал?

– Да. Безусловно, – не замешкавшись ни на секунду, ответил Стивен. – Разумеется, я раскаиваюсь. Мне очень жаль, что я сделал тебе больно, Элли.

– А как насчет остальных? Ты раскаиваешься в том, что́ ты проделывал с остальными девушками?

Ее глаза сверкали как ножницы, которыми Элли уже почти готова была перерезать его путы. Ей не хватало только его слов, и Стивен поспешил сказать то, что́ она так хотела от него услышать.

– Конечно. Если хоть одна из них на меня обижена, я… то есть я сожалею…

Блеск в ее глазах погас, и вместе с ним погасла надежда на немедленное освобождение. Элли встала и снова отошла к окну. Повернувшись лицом к стеклу, она долго смотрела на низкие облака над лесом, край которых окрасился закатным пурпуром, и Стивен подумал, что уже не помнит, когда он в последний раз видел чистое небо или солнце. Можно было подумать, что здесь ни неба, ни солнца просто не существовало – точно так же, как не существовало ни цивилизации, ни времени. Он по-прежнему понятия не имел, который сейчас час. Сколько лет – или минут – он просидел в этом кресле? Стивен не мог бы это сказать.

– Насколько сильно ты сожалеешь?

Он открыл рот для ответа, но почему-то не нашел слов. Пролегшее между ними молчание разбухало, как губка, становилось осязаемым, плотным, словно густая трава или плесень. Стивен ощущал его как шершавый налет на языке. Как вкус прокисшего теста. Капли пота снова побежали у него по спине, но в голове было пусто, и Стивен тщетно пытался подобрать подходящие слова или, точнее, подходящие комбинации слов, которые могли бы открыть ему ее душу, как правильная последовательность цифр открывает кодовый замок.

– Что значит – насколько сильно?

– Я имею в виду – насколько далеко ты готов зайти, чтобы подтвердить свое раскаяние, – проговорила Элли, обращаясь не столько к нему, сколько к своему отражению в окне.

– Ну-у…

Она повернулась и, слегка потирая кончиком пальца подсохшую кровяную корочку на рассеченной нижней губе, двинулась к нему. Она должна знать, что он не хотел ее ударить, подумал Стивен, чувствуя, как его охватывает нечто подозрительно похожее на панику. Он не такой! Кто, как не он, спас ее несколько часов назад, когда она едва не свалилась с лестницы? Это он удержал ее, не дав перевалиться через ограждение верхней площадки. И именно это рефлекторное движение лучше всего показывает, каков он на самом деле. Что же до того, что у нее разбита губа, так это виноват не он, а кресло, к которому она его привязала. Кресло разбудило в нем все самое плохое, и… Нет, даже не так. Просто на какое-то время он превратился в совершенно другого человека, но теперь это в прошлом, и он снова прежний Стивен – добрый, мягкий, интеллигентный…

Элли приложила ладонь к его щеке, и Стивен вздрогнул от неожиданности. Кожа у нее была теплая, мягкая, и он прижался к этой хорошо знакомой ему ладони в надежде восстановить былое понимание и близость. Быть может, она вспомнит мужчину, который был с ней в спальне наверху, с которым она целовалась в заснеженном лесу и ела свежеиспеченные оладьи. Пусть вспомнит что угодно, лишь бы поскорее выбраться из этого чертова кресла!

– Отвяжи меня, и я обещаю – я не пожалею сил, чтобы доказать, как глубоко я раскаиваюсь. Если нужно, я готов доказывать это каждый день и каждый час.

– Вообще-то я кое-что придумала, – нерешительно проговорила Элли.

– Ради тебя я готов на все, – ответил Стивен и, быстро повернув голову, поцеловал ее чуть солоноватую ладонь.

Элли наклонилась, чтобы освободить колесный тормоз. Механизм громко щелкнул, и эхо этого щелчка заметалось по комнате. Взявшись за ручки, Элли развернула кресло, и Стивен понял, что пространство за его спиной не просто существует, но и заполнено вполне привычными, можно даже сказать обыденными, вещами и предметами, но он все равно был рад их увидеть. Он словно встретил старого друга, с которым не виделся очень давно. Самое главное, позади не было высокого рыжего парня из галереи (да и со второго этажа давно не доносилось никаких подозрительных звуков). Обеденный стол, пара стульев, небольшой шкафчик, туалетный столик. Перед самой входной дверью – там, где заканчивалось ковровое покрытие, – виднелась такая же, как в прихожей, черно-белая плитка пола. Одного взгляда на все это хватило, чтобы Стивен почувствовал, как расслабляются мышцы рук и плеч, хотя до этого момента он совершенно не сознавал, в каком напряжении они находились.

А Элли, покряхтывая от усилий, уже катила его вокруг стола. Еще несколько секунд, и она вывезла кресло со Стивеном в просторную прихожую.

В прихожей было светло. Включенная люстра горела под потолком словно маленькое солнце. Ее свет на мгновение ослепил Стивена, и он несколько раз моргнул, пока сквозь белизну не начала проступать знакомая обстановка: черно-белая клетка на полу, вешалка, тумбочка под зеркалом, лестница…

Лестница.

Стивен очень не любил расхожее клише «кровь заледенела у него в жилах» и всегда подчеркивал его двойной красной чертой в студенческих эссе. Но сейчас он почувствовал, что это выражение имеет право на существование, потому что именно это с ним и происходило.

Над проемом, захлестнутая за перила верхней площадки, слегка покачивалась петля из толстой светлой веревки. Такую веревку, как было известно Стивену, используют альпинисты, когда им нужно подняться по опасному горному склону. Она очень прочна и может выдержать большой вес.

Куда больший, чем весит он сам.

37

20 апреля

Я вышла из душевой кабинки. Все мое тело буквально содрогается от боли, которая поселилась во мне с той самой минуты, когда я покинула твой дом. С тех пор я не могу даже дышать. Не могу, и все! Как будто какая-то важная часть меня так и осталась с тобой. Руки у меня тоже трясутся, поэтому, когда я взяла ножницы, они соскользнули и воткнулись мне в ладонь. Эта новая боль на время заслонила все остальное. Она подействовала даже лучше, чем ледяной душ, который я приняла. По крайней мере, хаос у меня в голове улегся.

Я села на краешек унитаза. Полы халата разошлись, и я увидела свои ноги – белая кожа и синие, похожие на реки, вены. Раскрыв ножницы пошире, я прижала острый кончик к ноге и нажимала, пока ножницы не вмялись в кожу достаточно глубоко. Тогда я повела острием по внутренней поверхности бедра, рисуя на коже знак бесконечности – красный, горячий, пульсирующий. Я открылась навстречу боли, и она затопила меня. Все остальное перестало существовать, осталась только эта раскаленная восьмерка на моем бедре.

38

Элли

Лицо Стивена перекашивается, и на нем появляется выражение, какого я никогда у него не видела. Это страх, но какой-то животный, нутряной. Странно, что и веревку с петлей, и то, что она символизирует, он воспринял всерьез, хотя я еще ничего не успела объяснить. Но что бы Стивен сейчас ни думал, на самом деле он еще даже не начал постигать правду. Я понимаю это по тому, что, несмотря на очевидный страх, его самонадеянность никуда не пропала. Как и всегда, Стивен считает, что ему все ясно и понятно. Ничего ему не понятно! И понимать он не хочет, несмотря на все мои намеки.

– Что это за чертовщина?

– Это твой шанс на искупление. – Я делаю шаг и встаю между креслом и петлей, но на меня он не смотрит. Его взгляд по-прежнему не отрывается от веревки. Глаза Стивена еще не привыкли к яркому свету, он растерянно моргает, щурится и вообще выглядит дурак дураком, хотя еще недавно не сомневался, что ему удалось меня измотать и я вот-вот его выпущу. Увы, чрезмерная самоуверенность снова его подвела.

– Мой – что?..

– Шанс на искупление грехов, – отвечаю я, отчетливо выговаривая каждое слово, и приятно улыбаюсь.

Его губы кривятся, словно он вынужден открыть мне какую-то истину, которой ему не хочется делиться. Пока он размышляет, я лезу под свитер и достаю пачку сигарет, которая заткнута спереди за резинку легинсов. Сжав одну сигарету губами, я закуриваю, машинально прикрывая огонек зажигалки ладонью. Длинная затяжка – и мой рот наполняется ароматным дымом, который я с удовольствием вдыхаю. Дым стекает в легкие, успокаивает сердцебиение, расслабляет сведенные мышцы шеи. Запрокинув голову немного назад, я выпускаю дым в потолок. Вот так, хорошо… Теперь мне будет легче его выносить.

– Ты куришь? С каких это пор? – спрашивает Стивен и брезгливо морщится.

Не отвечая, я иду на кухню, беру кружку и наполняю водой из крана. Шипение струи доносится до Стивена, и я слышу его бестелесный голос:

– Эй, дай мне тоже попить!

Ни тебе «пожалуйста», ничего… Похоже, еще один слой тщательно выпестованной порядочности облетел с него как шелуха.

Зажав сигарету краешком губ, я наполняю водой еще одну кружку. Не стоит отказывать жаждущему в глотке воды – это не даст мне никакого преимущества, к тому же впереди у нас еще долгий путь. Держа кружку в руке, я возвращаюсь в прихожую. Его губы приоткрываются, и он пьет, громко булькая. Этот звук эхом отражается от высокого потолка прихожей, которая по площади вполне сравнима со средней нью-йоркской квартирой-студией. Все в этом доме слишком большое, просто огромное – в том числе и лестница, сделанная из резного махагони, стекла и стали.

Я снова затягиваюсь, да так, что мои щеки едва не соприкасаются друг с другом, и набираю полные легкие дыма. Придерживать информацию, которой владеешь, чертовски приятно, и я вовсю наслаждаюсь этим ощущением. Это – как возбуждающая прелюдия к любовной близости, и я не тороплюсь, тем более что его разочарование еще больше усиливает ощущения.

Его взгляд останавливается на моем запястье, показавшемся из широкого рукава свитера, а может, на пальцах, в которых я держу «Кэмел».

– Ну и что тебе не нравится больше – моя сигарета или моя татуировка? Или твой заклинивший этический компас показывает, что и то и другое – отвратительно?

– Я просто не понимаю, как можно относиться подобным образом к… к собственному телу. – Он пожимает плечами.

– То есть тебе не нравится, когда кто-то покрывает себя картинками, но в том, чтобы надругаться над телом совсем юной девушки, ты ничего страшного не видишь. По-моему, это серьезное этическое противоречие, профессор, вам не кажется?

Нет ответа. Только его ногти громко скребут по искусственной коже подлокотников. Интересно, сам он отдает себе в этом отчет или это у него просто рефлекс? Кресло ходит ходуном и лязгает – так лязгает клетка, в которой заперто большое и злое животное, и я чувствую, как по коже бежит бодрящий холодок страха. Если он вырвется…

Одна ошибка, один неверный шаг – и мне придется плохо. Очень плохо.

Надругательство… Именно это он проделывал много-много раз. Я знаю это твердо, но мне трудно произнести это слово вслух. Он – преступник, я – обвинитель, и все равно слово, от которого и мне, и всем нормальным людям становится неуютно, не идет у меня с языка. Пожалуй, это еще более страшное слово, чем изнасилование. Должно быть, именно поэтому оно употребляется так редко, заменяясь эвфемизмами или медицинскими терминами. Но сейчас он должен услышать его – услышать ипонять, какое ужасное преступление он совершил. Я просто не имею права использовать нейтральный термин, чтобы он не подумал, будто его преступления не так уж тяжелы.

– Итак, Стивен, сколько ты готов заплатить за то, чтобы твоя настоящая жизнь так и осталась тайной? Чтобы никто никогда не узнал, как ты пользовался своим положением, чтобы регулярно насиловать школьниц, которых должен был учить?

– Не понимаю, о чем ты!..

– Прекрасно понимаешь! У меня есть все доказательства: фотографии, имена, даты… Все твои грязные секреты мне известны. И если мне нужно будет вызвать из небытия призраки прошлого, я это сделаю – можешь не сомневаться… Так скажи мне, что ты готов отдать, чтобы твоя репутация осталась такой же незапятнанной и чистой, как свежевыпавший снег?

Он скалит зубы, и на его лице появляется пренебрежительное выражение.

– Вот в чем, оказывается, дело! Тебе нужны деньги?

О господи!.. И почему мужчины так уверены, что любые проблемы сводятся к сексу или к деньгам? Но я не спешу указать Стивену на его ошибку – мне любопытно, куда это нас заведет.

– Что ты хочешь сказать?

– Теперь я понял, ради чего ты и твой любовник все это затеяли. Вы заманили меня сюда, чтобы запугать и заставить заплатить за ваше молчание. Не выйдет!

– Мойлюбовник? – Довольно неожиданный поворот. Глубоко затягиваясь сигаретой, я пытаюсь понять, что и когда могло навести его на мысль, что у меня есть любовник.

– Признайся, это было задумано заранее или вы придумали свой план уже после того, как мы стали встречаться?

– Что-то я тебя не понимаю. О каком любовнике идет речь?

– Ты сама прекрасно знаешь – о каком. Мне другое интересно… Я хотел бы знать, кто вы: очередная шайка мошенников, которых показывают в программе «Их разыскивает Америка» , или кто-то более серьезный? Хватит темнить, Элли, рассказывай!.. – Сам того не замечая, Стивен говорит все громче. Говорит, а сам все время крутит головой, словно действительно верит, что из темноты вот-вот выступят мои соучастники и я увижу, какой он умный и проницательный. Но из темноты никто не появляется, и кульминация, которой он так ждал, превращается просто в неловкое молчание. – Или он засел где-то поблизости, чтобы увезти тебя в безопасное место, когда все закончится?

– С чего ты вообще взял, что у меня есть сообщник?

– Не держи меня за дурака. В одиночку ты ни за что не смогла бы поднять меня с пола и усадить в кресло.

На его лице вновь появляется самоуверенное выражение. Оно могло бы меня разозлить, если бы я не знала, как сильно он заблуждается, поэтому я только слегка улыбаюсь.

– Мне жаль тебя разочаровывать, Стивен, но я справилась одна. Никогда не слышал про способ переноски пострадавших на закорках с помощью веревочной лямки? Погляди как-нибудь в интернете… Там, к твоему сведению, полным-полно самой любопытной информации.

– Даже если твой любовник не…

– Да почему ты так уверен, что у меня есть любовник?

– Хватит притворяться, Элли. Я видел вас вместе и обо всем догадался.

– Когда это ты нас видел?

– «У Саши», на открытии галереи. Я видел, как вы двое очень мило беседовали на улице. Он вышел сразу за тобой. Ты пыталась утащить его за угол, но я все равно все видел. А еще раньше я столкнулся с ним в твоем подъезде.

Я расхохоталась так громко, что эхо моего голоса, отразившись от потолка и вымощенного плиткой пола, словно плетью хлестнуло меня по ушам. Остановиться я не могла. Я смеялась до слез, раскачиваясь из стороны в сторону, пока у меня не заболели ребра. Стивен мрачно смотрел на меня из своего кресла, стоящего посреди прихожей, и был так убийственно серьезен, что при одном взгляде на его лицо меня вновь одолевал смех.

– Коннор не мой любовник. Он мой двоюродный брат, – проговорила я наконец срывающимся от смеха голосом. – И, кстати, если это имеет для тебя значение, он, наверное, предпочел бы запустить руку не в мои трусы, а в твои.

Коннор. Милый, добрый Коннор. Про таких говорят – мухи не обидит. К нему эти слова относились не только в переносном, но и в буквальном смысле: еще в детстве он выносил из дома жучков и паучков, на которых я собиралась наступить ногой. Для него идеальным ответом на любую проблему были картошка фри и молочная болтушка. Да, в каком-то смысле Коннор побывал здесь, в этом доме, но только вначале, когда принималось первое, самое важное решение. Сейчас он больше не был мне нужен. Это моя война. Моя – и ничья больше.

– Это не имеет никакого значения. Он мог все спланировать и научить тебя, что и как делать.

– Я уже большая девочка, Стивен, и не нуждаюсь в том, чтобы кто-то меня учил.

Бросив окурок в кружку, я достала из пачки новую сигарету. Никотин и канцерогенные смолы казались мне сейчас значительно менее ядовитыми, чем его общество. Как это типично для него – думать, что за всеми важными решениями и поступками женщины непременно должен стоять мужчина. Он-то с самого начала был уверен, что я ни с чем не способна справиться самостоятельно. Все наши отношения строились на советах, которые он мне давал. Я в них не нуждалась, но Стивен все равно давал их, потому что не сомневался: он – мужчина, и он знает лучше.

Пора лишить его этой уверенности.

– Все очень просто, Стивен. Я даю тебе возможность выбрать. Я могу сообщить в Образовательный совет, что ты систематически растлевал и насиловал своих учениц, в том числе – несовершеннолетних. Я передам в совет имена, даты, фотографии и другие улики. Я поломаю твою карьеру и, что еще важнее, раз навсегда уничтожу твою драгоценную репутацию.

Шагнув вперед, я накрываю его привязанные к креслу руки ладонями, и противное царапанье ногтями по коже стихает. Мое тело заполняет все пространство перед ним, и Стивену волей-неволей приходится смотреть на меня, на мое лицо, выражение которого, как я надеюсь, в полной мере демонстрирует владеющую мною решимость.

– …Ты больше никогда не сможешь преподавать – или охотиться на молодых, неопытных девочек. Ты навсегда превратишься в опального сына профессора Хардинга, опозорившего своего знаменитого отца…

Слово – опасное оружие. Моя последняя фраза ударила его прямо в живот, и я вижу, как его глаза вылезают из орбит от страха… и от сознания того, что впереди его ждут годы безвестности и бесчестья.

– Но есть и другой вариант.

Я делаю шаг в сторону и сбрасываю сигаретный пепел в кружку. Горячий пепел шипит, касаясь остатков воды. Стивен напряженно глядит на меня. Я сказала про другой вариант, но не сказала, в чем он состоит, и сейчас он всем своим существом пытается угадать, какими будут условия. Негромко звенит металл: инвалидное кресло мелко дрожит, словно транслируя его чувства в причудливую азбуку Морзе, и я учусь расшифровывать этот код разочарований и надежд.

– Какой вариант? – Он глядит на меня не мигая, и я отвечаю на его твердый взгляд своим таким же. Он должен понять, что покорной дурочки, которая смотрела на него снизу вверх или вовсе отводила глаза, больше нет. С каждой секундой я все дальше отхожу от прежней Элли, изгоняю ее из себя словно духа, которому я позволила овладеть собой лишь на время, лишь до тех пор, пока он не исполнит свою роль до конца.

– Ты можешь уйти с честью. Совершить самоубийство. Если ты покончишь с собой… – Для наглядности я киваю в сторону веревочной петли. – …Я обещаю, что не скажу никому ни словечка. Ты умрешь, но твоя репутация останется незапятнанной. Кто знает, быть может, твоя преждевременная кончина даже вознесет тебя на такую высоту, какой ты никогда бы не смог достичь при жизни.

Сигаретный окурок падает на дно кружки и с шипением гаснет.

Понадобилось очень много времени, чтобы Стивен и я оказались сейчас здесь. Я имею в виду вовсе не те три с половиной часа, которые заняла дорога из Нью-Йорка сюда. Недели и месяцы ушли у меня на сбор улик. Объяснения и оправдания имели горький вкус, поцелуи пахли чужими духами, на фотографиях улыбались лица, которые казались детскими, чужие секреты и простроченные короткими очередями поцелуйчиков эсэмэски шелестя выползали из принтера бумажными листами стандартного формата. Несколько часов пришлось потратить на просмотр объявлений в Сети – мне нужна была подходящая сцена, уединенное место где-нибудь в глуши, где не будет никого, кроме нас и призраков, – обвинителей и свидетелей. Бесчисленные дома, коттеджи, бунгало, ранчо расплывались, проносясь по экрану бесконечной чередой, но, как говорится, кто ищет, тот всегда найдет. Объявление само бросилось мне в глаза. Высокие окна, изломанные очертания фасада, удобное расположение между лесом и океаном. Один взгляд на «Гугл-карты» и несколько щелчков по значку «Увеличить масштаб» окончательно убедили меня в том, что место подходит идеально – на мили вокруг не было ни одного строения. И я не разочаровалась в своем выборе. Здесь я сумела достичь многого из того, что запланировала. Оставалось сделать последнее усилие.

Стивен что-то бормочет, прерывая ход моих мыслей.

– Прости, что ты сказал?

– Я сказал – хватит, это уже не смешно. И глупо. – Он делает паузу. – А кроме того, мне нужно в туалет, – неожиданно добавляет Стивен, и на его лице появляется широкая самодовольная улыбка.

39

Стивен

Не сказав ни слова, Элли вышла из прихожей, и его улыбка, помешкав секунду, растаяла без следа. Стивен остался один с полным мочевым пузырем и по-прежнему привязанными руками и ногами. Она бросила его, хотя буквально все, что было известно ему о ее характере, этому противоречило. Та Элли, которую знал Стивен, проявила бы сочувствие и отвязала его от проклятого кресла. А эта демонстрация с веревкой и петлей… Если она не является ни отчаянной выходкой ревнивой девчонки, ни орудием шантажа, тогда чего она от него хочет? Чего добивается? Чем больше слов она произносит, тем бессмысленнее выглядит все ее поведение. Да и сама Элли как будто тоже окончательно утратила способность рассуждать здраво.

Стивен, впрочем, уже начал сомневаться, действительно ли он знал ее так хорошо, как ему казалось. Если не считать любви к литературе, которую она изучала, Элли оставалась для него загадкой, которая до настоящего момента его ничуть не беспокоила. То, что она никогда не пыталась познакомить его со своими друзьями или – упаси бог! – с родителями, представлялось ему скорее достоинством, чем странностью. В ее квартире-студии, куда Стивен несколько раз заходил, не было ни одной фотографии, которая привлекла бы его внимание. Да, тогда он ими не интересовался, благо бо́льшую часть времени они проводили у него, где было намного просторнее, но теперь…

Мороз пробежал у него по коже, когда он понял, что в квартире Элли никаких фотографий не было вообще. У каждого американца есть памятные снимки или сувениры, которые висят на стенах, стоят на столе, лежат на каминной полке и так далее. Даже у него в квартире была фотография с выпускного вечера, где он – в академической мантии и шапочке – стоял между матерью и отцом. Был у него и снимок со свадьбы Джеффри, у которого он был свидетелем, было фото (в позолоченной рамке), на котором ему вручали памятную премию Сэмюэля Сьюэлла за лучшую статью по литературоведению, но в квартире Элли – и Стивен осознал это чуть не с ужасом – не было ровно ничего, что могло бы иметь отношение к ее прошлому. Никаких фотографий родственников или друзей, никаких свидетельств, по которым можно было догадаться, какую жизнь она веладонего. То же самое касалось и их бесед. Сколько он ни рылся в памяти, ему никак не удавалось припомнить, чтобы Элли рассказывала ему о своем детстве, о школьных годах, о колледже… Так, мелочи, которые были скорее анекдотами, чем реальными событиями. Вместо того чтобы рассказывать о себе, Элли предпочитала свернуться калачиком на диване и, подперев голову руками, слушатьегорассказы о себе.

Каждое такое воспоминание как будто перерезало одну нить из тех, которыми были сшиты их отношения. Каждое его прежнее умозаключение основывалось на том, что́ он о ней знает, но теперь Стивен понял, что не знает ничего. Не знает и не представляет, с какой женщиной он остался один на один – в пустом доме вдали от людей, вдали от цивилизации. Когда Элли впервые появилась на пороге кафе Нормана, возникнув из потоков дождя точно Афродита из пены, он воспринял ее как полностью сформированную личность, и ему было все равно, откуда она взялась и кем была до их встречи. Но сейчас Стивен не исключал, что она, возможно, свалилась в его жизнь прямо из психиатрической лечебницы.

Но, несмотря на все унижения, презрительные замечания, кошмарные обвинения и многое другое, через что она заставила его пройти, ему по-прежнему было нелегко совместить ту жестокую и хитрую Элли, которая с таким изощренным коварством и терпением подготавливала его крах, с мягкой, нежной и покорной женщиной, которая столько раз делила с ним постель. Несмотря ни на что, в глубине души Стивен продолжал питать к Элли самые нежные чувства. Он ненавидел себя за это, но не мог расстаться с образом той, которая всего месяц назад устроила ему сюрприз, неожиданно явившись к нему на работу…

Когда Стивен вышел из дверей Ричмондской подготовительной в морозный нью-йоркский вечер, зимнее солнце уже опускалось за далекие громады небоскребов, на фоне которых многоквартирные дома и шикарные особняки казались жилищами лилипутов. Темнело. Занятия давно закончились, но его задержал звонок отца.

Чертов старик!.. Стивен закончил разговор уже почти полчаса назад, но голос Стюарта продолжал звучать у него в голове словно навязчивая мелодия, от которой невозможно отделаться. Он буравил мозг, превращал его в труху. Замаскированные под шутки едкие комментарии и презрительные замечания – таков был обычный арсенал Стюарта Хардинга, который он пускал в ход в каждом разговоре с сыном. «Прочел твою статью в «Норт-ревью». Очень неплохо, мой мальчик, очень неплохо! Когда-нибудь ты сможешь издать свои статьи в виде книги».Мой мальчик… Эти слова заставили Стивена крепче стиснуть зубы. Старый мерзавец использовал их намеренно, чтобы еще раз указать сыну: по сравнению со мной ты всегда будешь несмышленым младенцем.

Стоя на верхней ступеньке школьного крыльца, Стивен размышлял, не снять ли ему стресс парой порций виски, заменив ими вечерний кофе, когда внезапно увидел ее. Не заметить ее было невозможно, уж очень бросался в глаза ее не по размеру большой анорак. Словно почувствовав его взгляд, она подняла голову и взглянула на него – взглянула и сразу отвернулась, но он успел заметить, как блестят в ее глазах слезы.

В тот же миг он забыл об отце, о телефонном разговоре, даже о ви́ски. Сбежав с крыльца, Стивен бросился к ней, раздвигая толпу плечом, и успел как раз вовремя, чтобы стереть с ее щеки выкатившуюся слезу.

«Что случилось?».

«Ничего особенного».

«Расскажи мне».

«Да нет, это правда ерунда».

Стивен взял ее двумя пальцами за подбородок, заставил поднять голову.

«Скажи. Мне».

Он так сильно хотел узнать, в чем дело, что это удивило его самого.

Она долго смотрела на него и наконец ответила:

«Так… небольшое недоразумение. Я кое с кем поссорилась».

Свои слова она сопроводила таким тяжелым вздохом, что он, не раздумывая, обнял ее и крепко прижал к себе. В этот момент он забыл даже о своем отвращении к любым публичным проявлениям чувств, в особенности – на виду у учеников и коллег-преподавателей. Ее тело, сделавшееся от холода жестким и неподатливым, тяжело обвисло в его объятиях.

«Что это у тебя?» – Он кивком показал на небольшую картонную коробочку красивого пастельно-зеленого цвета, которую она держала за ленточку и время от времени рассеянно наподдавала коленом.

«Ты как-то сказал, что никогда не пробовал банановый пудинг, который продают в пекарне «Магнолия»…»

«И ты запомнила?!»

Она кивнула.

«Сегодня у меня был только один урок, вот я и подумала – схожу, куплю тебе этот пудинг. Его действительно стоит попробовать! – Ее слова звучали почти небрежно, но в голосе по-прежнему ощущалась лежащая на сердце тяжесть. Не глядя на него, она протянула ему коробочку (ленточка оставила на ее пальцах красную полосу). – Но ты, наверное, занят… В общем, возьми».

Она шагнула в сторону, но за мгновение до того, как ее красный анорак утонул в волнах спешащих домой школьников, он удержал ее своей свободной рукой.

«Постой». – Стивен решил, что упиться ви́ски и жалостью к себе он успеет.

«Я думаю, это не очень хорошая идея».

«Что ты имеешь в виду?»

«Мне нужно идти». – Но эти слова противоречили выражению ее лица.

«Ты же не думаешь, что я съем все это один? – Его вопрос не требовал ответа. Он хотел просто немного ее отвлечь и знал, как это сделать. – Идем со мной».

Она покорно пошла за ним – к нему домой. По дороге оба молчали: она, похоже, вновь погрузилась в собственные мысли, и Стивен не стал допытываться, о чем она думает, хотя ему и было любопытно, что же все-таки случилось. Но как только они оказались у него в квартире, все переменилось. Какие бы тревоги ни отягощали обоих, они оказались тут же сброшены прямо на пол вместе с одеждой.

Он ел банановый пудинг из неглубокой впадины ее пупка, слизывал крем с ее кожи, оставляя на ней влажные блестящие пятна, но, не в силах утолить голод, поднялся выше и нашел ее губы. Его тело припечатало ее к кровати, расплющив остатки десерта, размазав его по животу, но прежде чем он успел ее поцеловать, она повернулась, испачкав пудингом его дорогую простыню из натурального египетского хлопка. Ему было все равно. Уткнувшись лицом в его подушку, она предлагала ему себя.

Потом он лежал на спине, закинув одну руку за голову, а другой обнимая ее за плечи. Их тела и вся постель были липкими от пудинга, воздух был пропитан запахами бананов и сладкого крема. Ее голова лежала у него на груди, и он чувствовал, как трепещут ее влажные ресницы, ощущал ее горячее дыхание. В конце концов она выскользнула из его объятий и направилась в ванную комнату. Приподнявшись на локте, Стивен с удовольствием любовался плавными движениями ее округлых ягодиц. Чем-то она напоминала ему юного олененка, впервые вставшего на тоненькие ножки.

«Я, пожалуй, немного выпью. Ты что-нибудь хочешь?» – спросил он.

Она, не оборачиваясь, покачала головой.

«Нет, спасибо». – Ее голос еще немного дрожал после их недавних упражнений.

Он провел с ней всего два часа и почти совсем забыл об отце. Элли погасила пламя обиды, пылавшее в нем, когда он стоял на ступеньках школы; даже кислый вкус, который он всегда чувствовал на языке после разговоров со Стюартом, куда-то исчез.

«Это тебе спасибо», – прошептал он, когда из ванной послышался шум воды.

И все же Стивен совершенно не знал, что́ она делает и с кем общается, когда не встречается с ним или не сидит на занятиях в университете. Тогда он так и не спросил, с кем, собственно, она поссорилась и кто ее так расстроил, и, по правде сказать, это его совершенно не волновало. Не волновало до того момента, пока Элли не начала вести себя как те слетевшие с катушек героини фильмов и сериалов, которые ломают мужчине жизнь либо потому, что считают, будто имеют на это «право», либо в качестве наказания за какие-то предполагаемые прегрешения.

Стивен вдыхал едкий запах ее сигарет и собственного пота и страстно желал только одного – вырваться отсюда, чтобы просто выйти наружу и вдохнуть полной грудью морозный, чистый воздух. Как он вообще здесь оказался? Как сюда попал?

Ответ пришел тоже в виде запаха – острого химического запаха, который нес с собой мучительное воспоминание.

40

Стивен

М. было семнадцать. Ему исполнилось двадцать пять, и он во второй раз в жизни исполнял обязанности замещающего преподавателя. После того как Стивен получил ученую степень доктора филологии, он избрал этот вид деятельности в надежде вырваться из сферы академической науки, где царила тень его отца.

На его лекциях по английской литературе она сидела в третьем ряду, то и дело откидывая с лица длинные черные волосы. Иногда она принималась задумчиво грызть кончик карандаша. Зубы у нее были мелкими и ровными, а чуть подкрашенные губы – розовыми и блестящими. В теплые дни она убирала волосы наверх, собирая их в свободный пучок и закалывая одним из своих обгрызенных карандашей. Для Стивена М. была магнитным полюсом, который каждый четверг, с двух до трех часов пополудни, неизменно притягивал к себе его взгляд.

В те времена Стивен имел обыкновение каждое утро, перед работой, плавать в бассейне, благо тот располагался очень удобно – на половине пути между подготовительной школой и его неоправданно дорогой квартирой-студией. Обычно он приходил туда к самому открытию. В столь ранний час в бассейне никого не было, если не считать спасателя, который, скрестив руки и уронив голову на грудь, дремал на высоком кресле в углу. В течение сорока пяти минут Стивен до ломоты в плечах плавал от бортика к бортику, разрабатывая мускулы и безжалостно сжигая жир, который мог накопиться на боках или бедрах. Нельзя сказать, чтобы он был так уж зациклен на телесной красоте (хотя и считал недопустимым распускаться), однако ему никак не удавалось забыть, как прошлым летом его отец не спеша прогуливался по пляжу в Купер-бич, а все знакомые наперебой твердили, что для пятидесятичетырехлетнего мужчины у него великолепное тело. Можно было подумать, что прекрасная физическая форма, в которой пребывал Хардинг-старший, заслуживала куда большего восхищения, чем академические успехи его сына.

М. появилась в бассейне примерно через месяц после того, как Стивен начал заменять заболевшего преподавателя. Одетая в красный спортивный купальник, она заняла дальнюю от него дорожку и поплыла небрежным брассом, держа подбородок высоко над водой. Обратно она плыла на спине, отрешенно глядя в потолок. Ее отчужденная замкнутость заинтриговала его, и Стивен немного снизил скорость, а потом и остановился у бортика, вдоль которого выстроились стартовые тумбы, чтобы понаблюдать за нею.

С тех пор она каждый день приходила в бассейн на несколько минут позже него и соскальзывала в воду, не говоря ни слова и вообще никак не показывая, что знает о его присутствии. Уходила же она минут за десять до того, как он заканчивал свой утренний заплыв. Бывало, Стивен стряхивал с глаз воду и видел, как она, взявшись за поручень лестницы, выбирается из воды и идет к раздевалке, и алый мокрый спандекс переливается на ее бедрах как живой огонь, а шлепки босых ног по кафелю звучат финальными аккордами короткого плавательного интермеццо.

То утро было совершенно обычным и ничем не примечательным – ничто не отличало его от череды предыдущих дней. Стивен в своей кабинке вытирал полотенцем лицо и волосы, когда в дверь негромко постучали. Он открыл не раздумывая, решив, что это служитель принес забытые им у бассейна очки для плавания. Как только щелкнул замок, она скользнула внутрь. В крошечной кабинке едва хватало места для двоих, как не было места для объяснений и признаний. В полном молчании она опустилась на колени и стащила с него черные плавки «Спидо», а он привалился спиной к стене, завороженный и ее дерзостью, и мягким теплом ее губ.

Когда он наконец осмелился посмотреть на нее, то увидел, что лямка купальника на ее правом плече перекрутилась. Должно быть, она почувствовала его взгляд, потому что подняла голову и посмотрела на него из-под ресниц. Ее серые глаза искали его одобрения или хотя бы знака, что она сумела доставить ему удовольствие. Не опуская головы, М. продолжила прерванное занятие, еще глубже приняв его в себя, лаская, сжимая, высасывая. Было что-то невероятно эротичное в ее взгляде, в прилипшем к щеке мокром локоне. Покорность, которую выражала ее коленопреклоненная фигура, подействовала на Стивена едва ли не сильнее всего, и он почувствовал, как внутри него, словно спазм, нарастает волна, которую он больше не мог сдерживать.

Ее дерзкая отвага резко контрастировала с застенчивостью, внешним выражением которой была ее крайняя молчаливость. Похоже, и сам секс был для М. не просто сексом, а актом присоединения. Он инстинктивно чувствовал – ей хочется, чтобы ее заметили, признали сам факт ее существования. Никаких бесед они, во всяком случае, не вели, лишь изредка обмениваясь парой ничего не значащих слов. Таково было главное условие их договора, который они не заключали, но который, однако, подразумевался и соблюдался обеими сторонами. Стивен просто оставлял дверь кабинки незапертой, и она молча проскальзывала внутрь в своем красном спортивном купальнике. Они не были даже любовниками – просто два тела, запертых в тесном пространстве, пропахшем сыростью и хлоркой. До сих пор каждый раз, когда Стивен приходил в бассейн и чувствовал этот запах, он не мог хотя бы мимолетно не вспомнить М. Для него это стало почти что рефлексом, как у знаменитых павловских собак.

Их интрижка закончилась, как и началась, – без единого слова, закончилась в тот день, когда заболевший преподаватель вернулся на работу и Стивен перестал ходить в этот бассейн.

Похожий взгляд Стивен видел и потом, в католической школе Св. Иоанна в Бостоне. Он похвалил сочинение одной из учениц, которое та писала по «Джейн Эйр». Особенно ему понравились сделанные ею комментарии, которые выглядели на удивление продуманными и зрелыми. Она тоже очень хотела, чтобы он ее заметил, обратил на нее внимание. Ее звали Х., и под глазом у нее была очаровательная родинка – такая черная, что казалась нарисованной. Глаза у Х. были зелеными, как трава в Фенуэй-Парке . Вообще-то к бейсболу Стивен был почти равнодушен, но в Бостоне…

Да, он помнил их всех. Каждая из них была для него неповторимой, с каждой были связаны глубокие переживания, ставшие важной частью его жизни. Он дарил им уверенность в себе, в которой они так нуждались и которой жаждали. Он встречался с ними, говорил им, какие они красивые, убеждал в том, что они могут быть любимы, могут быть желанны. Они слушали его очень внимательно, запоминали, просили совета и помощи, а он учил их получать и дарить удовольствие, показывал, куда целовать, как ласкать…

Одна из них была совсем особенной, не похожей на других. Это ее лицо встало перед его мысленным взором, когда Элли читала отрывок из «Бесов». Впрочем, как раз о ней-то Элли узнать не могла. В его памяти она стояла на краю обрыва, и ветер трепал ее длинные волосы.

Ее звали В., это он помнит, но с каждой прошедшей минутой многие подробности теряют смысл, начинают казаться неважными, несущественными. Да, ее звали В., и она любила духи с ванильно-жасминовым запахом. Даже странно, какие мелочи остаются иногда в памяти…

– Все еще хочешь в туалет?

– Да, и очень. – Элли вернулась, и он ждал, что она использует нож или ножницы, чтобы перерезать липкую ленту у него на руках и ногах, но она только улыбнулась и продемонстрировала ему пустую пластиковую бутылку из-под воды, которую держала в руке. При виде этой бутылки у него внутри что-то сжалось.

– Ты издеваешься?

– Вовсе нет.

– Развяжи меня сейчас же! – заорал он, яростно тряхнув кресло. Ответом ему было холодное молчание, которое лишь подлило масла в огонь его разочарования. Стивен дернулся так сильно, что колеса кресла с одной стороны оторвались от пола.

– Развяжи меня!

Но она молчала, и понемногу Стивен тоже успокоился – во всяком случае, раскачивать кресло он перестал.

– Ты закончил?

Он не удостоил ее ответа.

– Развязывать тебя я не собираюсь, так что у тебя есть только два варианта: либо ты воспользуешься бутылкой, либо дуй в штаны. Что ты выбираешь?

Этот жесткий ультиматум в сочетании с полным внешним спокойствием еще раз убедил Стивена в том, что Элли, которую он когда-то знал, больше нет. Он заперт в этом доме наедине с совершенно чужой и к тому же совершенно безумной женщиной, которая способна буквально на все. Но о тех пугающих выводах, которые можно из этого сделать, он подумает потом. Сейчас ему нужно принять решение. Намочить штаны у нее на глазах было бы слишком унизительно, следовательно…

– Давай свою бутылку… – с трудом выговорил Стивен сквозь стиснутые зубы. Он ей этого не простит. Еще никто и никогда не относился к нему столь пренебрежительно. Как она только посмела обойтись с ним подобным образом?

Элли расстегнула молнию у него на джинсах, и Стивен закрыл глаза, стараясь хоть таким образом отгородиться от происходящего. Впервые за полгода ее прикосновение не возбудило его. Горячая струя ударила в бутылку, и он почувствовал, что у него не осталось ни капли гордости. Как он до такого дошел? Еще никогда он не падал столь низко. Ничего, он заставит ее дорого за это заплатить, когда освободится. Не может же она, в самом деле, держать его в кресле вечно?

Его унижение достигло максимума, когда Элли, прежде чем застегнуть ему ширинку, деловито стряхнула с члена последние капли. Потом она ушла, чтобы опорожнить бутылку, но противный запах свежей мочи остался висеть в воздухе.

Этого хватило, чтобы Стивен снова дал волю своему гневу.

41

23 апреля

Каждый день в школе мне приходится смотреть на тебя. Мне приходится сидеть в долбаном классе и смотреть на тебя на протяжении целого долбаного часа. Я заперта здесь с тобой, и выхода нет. Я вижу, как старательно ты игнорируешь меня, как улыбаешься другим девчонкам, как разговариваешь в коридоре с мисс Уинтерс. Вчера в конце урока я стояла возле твоего стола, злилась и ждала, чтобы ты поднял голову и взглянул на меня, но ты продолжал смотреть какие-то бумаги.

– Можно поговорить с вами насчет моего задания? – проговорила я дрожащим голосом.

Ты ничего не ответил, только вздохнул как человек, который утратил желание жить. Это потрясло меня. Я не выдержала и бросилась прочь. Ворвавшись в ближайший женский туалет, я заперлась в кабинке, нашла нужное местечко на теле и…

Мне стало легче.

Потом было классное собрание, посвященное опасностям интернета. Кажется, речь шла о какой-то девчонке из Джефферсоновской школы: она подружилась онлайн со своим сверстником-подростком, а он оказался сорокалетним извращенцем-педофилом.

Ты сидел на возвышении рядом с другими учителями и сокрушенно качал головой. В мою сторону ты даже ни разу не взглянул. Под конец директорша сказала этим своим плаксивым голоском, мол, если кто-то из нас столкнется с чем-то подобным или узнает, что похожая проблема возникла у кого-то из наших подруг, тот может конфиденциально обратиться к нашему школьному психологу мистеру Гибсону. «Мы здесь, чтобы помогать вам».

Чтобы помогать мне… Пятнадцатилетней девчонке, которая прекрасно знает, что она делает и что ее ждет.

Я сижу на галерке и смотрю на возвышение рядом с кафедрой.

Как я могу сказать им хоть что-то, пусть даже конфиденциально, если все они на твоей стороне?

42

Элли

Вспыхивает свет – яркий, почти ослепительный, он заставляет меня зажмуриться. Белое сияние заливает все вокруг и отражается от зеркала в ванной, отчего мое лицо тоже кажется белым. Я смотрю на себя. Бледная кожа, глазки-щелочки, щеки втянулись… я себя не узнаю.

И неудивительно. Я слишком долго была этой дурочкой Элли Мастертон. Дни слагались в недели, недели – в месяцы, а я все глубже вживалась в мною же самой созданный образ.

Теплая бутылка дрожит у меня в руке. Я отставляю ее в сторону, хватаюсь за край раковины и пристальней вглядываюсь в зеркало, ища себя за отразившейся в нем маской. Так ищут дорогу в темной комнате – шарят вокруг, пока не наткнутся на что-нибудь знакомое.

В конце концов я нащупываю это знакомое и хватаюсь за него. Я возвращаюсь к себе прежней, сдираю с себя робость и застенчивость, которые носила для него, сбрасываю их на пол как невидимую змеиную кожу…

Потом я достаю фотографию. Одного взгляда мне достаточно, чтобы я вспомнила, кто я на самом деле. Но вместе с памятью возвращается и боль, которая до этого была замкнута, заперта глубоко внутри. Боль поднимается как волна, заливает легкие, подхватывает и несет с собой мое бедное сердце, которое в конце концов застревает где-то в горле. Мои колени подгибаются, и я опускаюсь на пол.

– Сто… девяносто девять… девяносто восемь… девяносто семь…

Я целиком отдаюсь этой непростой задаче – обратному счету, и боль, лишившись пищи в виде моего внимания, утихомиривается, становясь на время более или менее терпимой. Сердце возвращается на место – теперь я чувствую его просто как тупую занозу в груди. Если бы папа был жив и знал, что мои панические атаки все еще повторяются, он явился бы сюда и за волосы отволок меня домой. «Это не дело, Букашка», – сказал бы он этим своим резким, скрипучим голосом, который так пугал всех, кроме меня. Господи, как же мне его не хватает! Он-то знал, насколько глубоко ранила меня эта трагедия: тогда папа едва ли не в буквальном смысле оказался в первом ряду, и все-таки он достаточно в меня верил, чтобы оставить меня в покое, чтобы дать мне справиться с этим самой.

И я справилась, но не до конца.

После того как все случилось, я решила вернуться в реальный мир. Правда, папе не особенно хотелось, чтобы я ехала на другой конец страны одна, но на моей стороне была доктор С.

Я притаилась на веранде под окном отцовского кабинета и пыталась представить, каково мне будет в Беркли , воображала себя в университетском дворе в окружении подруг, хотя все они почему-то имели одно и то же лицо. Теплый ветерок пах горелым мясом – кто-то из соседей затеял барбекю.

«Вы считаете, она готова?» – спросил папа в трубку.

«Мне кажется, в последнее время ее состояние значительно улучшилось. Она добилась впечатляющего прогресса, а эта поездка будет для нее новым важным жизненным этапом». – Ответ своей психоаналитички я услышала, потому что папа опять включил динамик на телефоне. У него была такая привычка – он использовал громкую связь почти для всех разговоров.

«Но разве у нее не могут снова повториться эти… атаки?» – Папин голос звучал неуверенно, и мне захотелось ворваться в кабинет и крепко его обнять, но я осталась сидеть неподвижно.

«Я не имею права обсуждать с вами сеансы с вашей дочерью, как не могу сообщать вам, о чем мы говорили, но я совершенно уверена, что она готова двигаться дальше».

Папа долго молчал. Я очень хорошо представляла себе, как он сидит, откинувшись в своем вращающемся кресле, так что спинка выгнулась под его весом. Пальцы перебирают сложенные на столе бумаги или играют с ручкой или карандашом. Блестят на полках корешки книг. Где бы мы ни жили, отцовский кабинет никогда не менялся, оставаясь единственной константой в бесконечном калейдоскопе съемных квартир и коттеджей, которые в разное время служили для нас домом.

«Следует ли нам подумать о каких-то дополнительных мерах предосторожности?»

«Я уже рекомендовала вашей дочери одного из моих коллег, который сможет принимать ее в Окленде. И разумеется, я сама всегда буду на связи, если ей захочется мне позвонить».

При этих словах у меня в горле встал комок. В глубине души я все еще немного боялась уезжать слишком далеко от моего врача. С. знала слова, которые делали меня увереннее и сильнее, слова, которые делали боль терпимой и помогали поверить, что в конце концов все будет хорошо.

«Спасибо вам огромное», – сказал папа.

«Она говорила мне, что у вас там есть дом».

«Да, в Монтерее. Мы давно там не были, но сейчас я собираюсь привести его в порядок, чтобы мы могли туда переехать».

«Это прекрасно. Значит, у нее будет запасная база, которой она сможет воспользоваться, если… если возникнет такая необходимость».

«Еще раз спасибо, доктор. Я вам еще позвоню, если у меня появятся какие-то вопросы».

На этом разговор закончился. Я услышала щелчок разорванного соединения, потом наступила тишина. Я ждала хоть каких-нибудь звуков – легкого покашливания, шарканья подошв, шелеста бумаг, которые могли бы подсказать мне, что отец собирается делать дальше. И главное – что́ он решил?

«Можешь больше не прятаться, Букашка».

Я улыбнулась. И как он догадался, что я подслушиваю?

«Я уже слишком большая, чтобы ты звал меня Букашкой, тебе не кажется?» – сказала я, влезая в кабинет через окно.

«Прости, но для меня ты всегда будешь моей маленькой Букашкой. – Папа немного помолчал. – Что ж, значит – в Беркли?..» Он сделал суровое лицо, но провести меня ему не удалось. Точно так же, как отец знал, что я подслушиваю, так и я знала, что он принял решение, и догадывалась – какое именно.

«Спасибо, па», – сказала я и крепко обняла его за шею, как мне давно хотелось.

«Не за что, – ответил он, слегка пожимая плечами. – А теперь брысь отсюда. Мне нужно поговорить с прокурором штата».

Я переворачиваю бутылку, и моча Стивена с бульканьем течет в унитаз. В воздухе распространяется отвратительный запах, но я все равно улыбаюсь, думая об унижении, которое он пережил. Потом я нажимаю на спуск, и вода из бачка смывает и мочу, и запах. Стивен… Он всегда был таким гордым, таким самоуверенным, но мне удалось найти щель в его сверкающих доспехах. И я сумею ею воспользоваться, чтобы проникнуть как можно глубже и нанести максимальный урон. Не знаю, что мне это даст, но посмотрим… Было бы неплохо, кстати, провести что-то вроде посмертного вскрытия и посмотреть, что там у него внутри. Быть может, его внутренняя анатомия поможет мне найти ответ на вопрос, почему он столь порочен и что этому причиной… Я лично вовсе не удивилась бы, если бы выяснилось, что его внутренние органы поражены тлением. Вопрос лишь в том, как далеко зашел процесс. Увижу ли я лишь отдельные черные пятна или он прогнил насквозь?

Внезапно я задумываюсь о том, что сделает со мной Стивен, если сумеет вырваться? Что сделают с моей кожей, с моими волосами и руками эти пальцы, которые так противно скребут по коже подлокотников? Здесь никто не услышит моих криков, никто меня не найдет… а если и найдет, то очень не скоро. Но не во мне дело. Гораздо важнее, что Стивен по-прежнему кое-чего не понимает. Придется ему это объяснить.

Я слышу его дыхание внизу, но не спешу спускаться. Мне очень не хочется снова иметь дело с его презрением и злостью, с фальшивым негодованием, которое сочится у него из всех пор. Сев на бортик ванны, я закуриваю очередную сигарету. Стена над ванной рассечена окном, из которого открывается вид на океан. Шторм прекратился, словно ему не хватило сил снова и снова разбивать берег тяжелыми валами. Сколько энергии потрачено, и ничего не изменилось: берег остался на месте, дом по-прежнему стоит, да и лес тоже никуда не улетел.

Я делаю еще одну затяжку, наполняя легкие дымом, который клубится у меня внутри серым теплым облаком. Океан за окном чуть колышется, как огромная лужа нефти, и мое сердце, повинуясь этому плавному ритму, начинает стучать спокойнее. Океан зовет и манит, но я знаю, что его спокойствие обманчиво, что вода в нем – ледяная, а под поверхностью кружит коварное отбойное течение, которое способно в считаные минуты увлечь тебя на дно, а потом унести труп на несколько миль от берега. Я сижу на ванне и чувствую себя потерпевшим крушение моряком на крошечном спасательном плоту, который надеется, что к утру ветер вынесет его на обитаемый берег.

Докуренная до фильтра сигарета обжигает мне губы, и я рывком возвращаюсь к действительности. Солнце, которое за весь день ни разу не выглянуло из-за туч, опустилось за невидимый горизонт, и небо сделалось по ночному темным. Я открываю воду, сую окурок под струю и бросаю в мусорную корзину, но уходить не спешу. Вместо этого я закуриваю новую сигарету, чтобы еще немного побыть наедине со своими воспоминаниями об отце.

Милый папа… Он умрет меньше чем через год после того памятного разговора с моей психоаналитичкой. Еще одна смерть, которую мне придется пережить. Он слишком волновался за меня, и его могучее сердце не выдержало. Я прислоняюсь плечом к стене и понимаю, что мое лицо мокро от слез. Я плачу оттого, что папы больше нет, оттого, что хорошие люди умирают, а такие, как Стивен, продолжают говорить, дышать и творить свои мерзости. Если бы не было Стивена, папа, наверное, был бы жив и посейчас. Но, с другой стороны, если бы папа не умер, я бы, наверное, никогда не узнала правды.

43

Элли

Выражение его глаз изменилось. В них по-прежнему горит лихорадочный огонь, но теперь это не презрение и страх, а самая настоящая ненависть. Изысканная интеллигентность слезла с профессора Хардинга как фальшивая позолота, осталась только грубая плоть со всеми свойственными плоти инстинктами и желаниями.

– Я никогда тебе этого не прощу.

– То, что тебе пришлось попи́сать в бутылочку, должно волновать тебя в последнюю очередь. Сейчас у тебя есть проблемы посерьезнее.

– Ты спятила. У тебя бред. Сколько раз я должен тебе повторять?.. Я никого не растлевал и не насиловал. Ни одна из них ни разу не сказала мне нет. Они шли на это добровольно, они…

Я слушаю его маленькую речь, потом сажусь, скрестив ноги, прямо на пол. Такого раскидистого, такого махрового эго я еще никогда не видела. Его самомнение буквально подавляет. Стивен воздвиг себе гигантский монумент, который полностью заслонил ему перспективу. Каждое слово, каждый взгляд он воспринимает как похвалу своим уникальным человеческим качествам. И чтобы показать Стивена таким, каков он есть на самом деле, – показать обманщиком и эгоистом, этот памятник нужно разрушить, стереть в порошок, чтобы он больше не мог за ним укрываться.

Привязав его к креслу, я отобрала у него не только свободу. Я лишила его значительной части его самоуверенности. Однажды я читала в «Вашингтон-сквер ньюс» статью о докторе Альберте Мейерабиане  и его «теории тихих сообщений». Согласно этой теории только семь процентов информации передается от человека к человеку в виде слов. Тридцать восемь процентов приходится на интонацию и другие вокальные элементы, и целых пятьдесят пять процентов передается невербальным путем, то есть через жесты, позы, выражение лица и прочее… И сейчас, глядя на скорчившегося в кресле Стивена, я гадаю, какая часть из его пятидесяти пяти процентов истинна, а какая – просто хорошая актерская игра.

– Они согласились только потому, что ты сумел им польстить. Найти подходящие слова. Просто уговорить, наконец.

Отразившееся на его лице непонимание – истинное или, что более вероятно, напускное, тщательно разыгранное – заставляет меня вскочить. Стараясь избыть охватившее меня разочарование, я начинаю расхаживать туда и сюда по черно-белым плиткам пола. Ферзь, вспоминаю я, может двигаться в любом направлении и на любое количество клеток, но в нашей игре король оказался под «вечным шахом»  и, кажется, уже начинает понимать, что он отнюдь не всемогущ.

Дверь в гостиную открыта, и горящий в камине огонь поблескивает на перстне на его мизинце.

– Ты ужасно похож на своего отца! – Я кивком показываю на перстень. – Неудивительно, что ты удостоился знака одобрения великого человека.

– Это не знак одобрения. Это подарок. Он подарил мне свое кольцо, когда я получил степень доктора философии.

– Или награда яблоку, которое упало не слишком далеко от яблони-патриарха. Извини, я знаю – ты терпеть не можешь затасканные обороты, но… Как всякая хорошая студентка, я провела собственное исследование, и теперь знаю о папе Хардинге и его привычках все или почти все. В частности, я совершенно уверена, что некоторые его «привычки» не достигли «возраста согласия»… И для него, и для тебя мы были только средством для достижения цели. Ну и заодно – средством потешить свое эго… и свое либидо.

– Ты это серьезно, Элли?

Я усмехаюсь ему в лицо.

– Ты выбирал тех, кому было плохо и одиноко, ты окружал их вниманием и заставлял почувствовать себя особенным. Каждой из своих жертв ты давал повод надеяться, давал повод поверить, будто она – Джейн Эйр, а ты – ее мистер Рочестер. Неудивительно, что они сами бросались тебе на шею. И после этого ты утверждаешь, будто не сделал ничего плохого?

Я внимательно всматриваюсь в его лицо. Должен же он хоть как-то отреагировать на мои слова! Сейчас я лучше, чем когда-либо, понимаю, что он – безжалостный и опытный охотник, который расставляет силки ласк и капканы комплиментов и терпеливо ждет, пока затянется петля или сработает стальная пружина. Ему нравится подманивать добычу, соблазнять ее лакомым кусочком, чтобы она сама приползла к нему, сама сунула голову в ловушку. Он и сам не гнушается исполнить роль приманки, но как только добыча запутается в силках, все меняется. Свои коварные планы он реализует с таким искусством, что я чуть было не попалась в его сети уже на первом свидании. Несколько бокалов вина притупили мою осторожность, мир вокруг стал казаться мне розовым и прекрасным, и я едва не заглотила крючок его улыбки.

О, он умеет выбирать подходящие места для охоты! Монотонный гул множества голосов, свечи на столе и живая музыка создают атмосферу интимности и доверия, и его теплое дыхание на моем лице, легкое прикосновение к пальцам или руке, когда мы наклоняемся друг к другу, чтобы продолжить беседу, уже не кажутся агрессивным вторжением в личное пространство. Да, я едва не уступила его чарам, едва не поддалась его мужскому обаянию, которые он тренировал и оттачивал годами. Мне даже пришлось извиниться и ретироваться в туалет. Там я минут десять сидела на унитазе, пытаясь собраться с мыслями и смирить бешеный ритм сердца. Но в конце концов я сумела взять себя в руки.

Похоже, мое описание его приемчиков ошеломило Стивена. Под его левым глазом набухла и запульсировала небольшая синеватая жилка. Если бы мы играли в покер, одного этого было бы достаточно, чтобы понять – парень нервничает.

Очень нервничает.

– Откуда ты набралась этих дурацких идеек?

– О, у меня есть свои источники! – Вена у него под глазом задергалась быстрее. Каждое мое слово причиняет ему почти физическую боль, и я наслаждаюсь этим. – Меня удивляет только одно: как ты ни разу не оговорился и не назвал меня «моя дорогая Джейн»?!

Именно в этот момент я заметила в глазах Стивена то, что мне очень хотелось увидеть с тех самых пор, как я привязала его к креслу. Он, конечно, постарался справиться с собой и сделать непроницаемое лицо, но в его глазах появилось выражение неподдельного ужаса.

44

Элли

Я стою, он сидит. Молчание течет между нами как река, а вокруг сгущается мрак. На часах еще ранний вечер, но дневной свет уже почти погас – впрочем, его и было-то немного. Страшно подумать, что на земле есть места, где ночь тянется месяц за месяцем, где бо́льшую часть года царствует темнота, а солнце в лучшем случае выглядит как размытое пятно света над горизонтом. Я не видела солнце всего один день, но меня уже пробирает нервная дрожь.

По мере того как убывает свет, тени становятся гуще, а по углам оживают вчерашние страхи. Оторвавшись от мыслей о Стивене, мой разум улетает на второй этаж и обследует площадку лестницы и коридор. Я почти уверена, что увижу там духа, призрачный силуэт незнакомца, который притаился в темном углу, а сам смотрит, слушает, оценивает нас на свой призрачный лад. Я ощущаю прикосновение ледяных пальцев к позвоночнику и внимательнее всматриваюсь в темноту, но меня отвлекает Стивен. Слегка откашлявшись, он говорит:

– Хватит изображать из себя жертву, Элли. В конце концов, я не сделал ничего такого, что могло бы дать тебе право обвинять меня во всех смертных грехах.

Упорство, с которым он пытается свести дело к отношениям между нами двоими, а точнее – кмоейнеспособности принять и простить то, что сам он считает даже не изменой, а легкой шалостью, незначительной ошибкой, меня буквально бесит, и в то же время это так типично, так характерно! Ярость течет по моим жилам, колет сотнями электрических иголок руки и кожу между лопатками. Не в силах ни смотреть на него, ни слушать его ложь, я бросаю его в прихожей, а сама убегаю обратно в гостиную и захлопываю за собой дверь. Там я едва не налетаю на фикус в кадке. Сорвав с ветки листок, я катаю его между пальцами. И как только Стивен может воображать, будто все происходящее – всего лишь месть неврастенички, которая вообразила себя обиженной? Даже при виде веревки с петлей он не испугался – во всяком случае, не испугался настолько, чтобы признать свою вину. Что же мне такое придумать, чтобы его наконец проняло?

Я обвожу взглядом комнату. Мне нужно что-то, что потрясло бы его по-настоящему, что пробилось бы сквозь стену самодовольного пренебрежения, которой он себя окружил. На несколько мгновений мои глаза цепляются за начищенный латунный совок и кочергу возле камина, и только потом я замечаю предмет, который мне нужен и который все так же торчит из диванной спинки.

Когда я возвращаюсь в прихожую с ножом в руке, Стивен замирает и вжимается в кресло. Его пальцы стискивают подлокотники. Чем ближе я подхожу, тем сильнее выпрямляется его спина, так что в конце концов мне начинает казаться, будто я слышу хруст позвонков. Но как бы он ни старался, бежать ему некуда.

Даже его страх предсказуем. Когда острие ножа утыкается ему в щеку чуть ниже скулы, он непроизвольно задерживает дыхание и отворачивается.

– Только не дергайся, – предупреждаю я. – А то, не дай бог, порежешься.

Стивен подчиняется. Он не возражает, не возмущается. Он вообще не издает ни звука, и я веду ножом сверху вниз к уголку его рта, в точности повторяя путь, который проделывал мой палец, когда мы лежали в постели и я притворялась, будто мне хочется, чтобы он перешел к более серьезным ласкам. Восторг, который я при этом испытываю, не поддается описанию. Больше того, он будит во мне странные побуждения, о существовании которых я даже не подозревала. Мой гнев отступает, а грудь сжимается от удовольствия, когда я представляю, что́ я могла бы с ним сделать, какое удовлетворение и радость я получила бы, причиняя ему боль, продлевая его страдания. Я даже спрашиваю себя, насколько сильно я должна надавить на нож, чтобы лезвие рассекло кожу и показалась кровь… И я действительнохочуэто сделать. Хочу имогу.

– Как ты думаешь, какое наказание ты заслужил? Как насчет длинного, кривого шрама на щеке? Прощай классическая мужская красота, которая так нравится юным и впечатлительным девочкам. Но с другой стороны… – Я нажимаю на нож сильнее – недостаточно сильно, чтобы проткнуть кожу, но он начинает чувствовать боль, и его кадык нервно дергается, словно указатель ярмарочного силомера, измеряющий глубину его страха. – …С другой стороны, шрам на лице может завоевать тебе их сочувствие.

Я веду нож дальше, спускаюсь по шее и добираюсь до груди. Его панический взгляд, словно мячик, перепрыгивает с моего лица на нож и обратно. Стивен пытается угадать мои намерения, оценить мою решимость, и в то же время боится отвести глаза от ножа, ибо не знает, куда тот двинется дальше.

Лезвие цепляет несколько ниток на его джемпере, и в нем появляется небольшая дырка.

– О черт, извини!

Я улыбаюсь как можно шире. Его грудь трепещет под лезвием, дыхание становится неглубоким и частым, под мышками расплываются темные пятна пота, и от них идет острый луковый запах. Я снова улыбаюсь и опускаю клинок еще ниже, к поясу джинсов. Здесь я мешкаю, несколько раз проводя острием горизонтально, как вдоль какой-то границы. Я знаю, что эта граница пролегает чуть ниже его пупка. Там, под джемпером и джинсами, находится кожа, покрытая мягкими волосками, которые я столько раз целовала. Сейчас я могла бы с легкостью взрезать и шерсть, и хлопок, и кожу, и крепкие мускулы пресса, чтобы уложенные под ними футы и футы кишок скользкой кучей вывалились ему на колени. А может, вместе с ними из его вскрытого чрева вывалятся и кое-какие секреты, испачканные свежей горячей кровью?.. Эта мысль кажется мне весьма соблазнительной, но у меня другой план. И потом, распороть ему живот было бы слишком легко, а он не заслуживает легкой смерти.

Я не отрываясь смотрю на его лицо и гадаю: что, если он может угадывать мои мысли?

Ну и пусть.

Я продолжаю двигаться вниз. Когда нож добирается до его паха, тело Стивена каменеет от нового приступа страха. Лезвие описывает неторопливый круг вокруг мошонки.

– Я могла бы просто отрезать тебе яйца, чтобы ты гарантированно не смог причинить зло ни одной девушке. Может быть, ты и сам бы предпочел такой вариант, а, Стивен? Это ведь лучше, чем предстать перед всеми как совратитель малолетних. Намного лучше. Что скажете, профессор? Что вы выбираете: карьеру или яйца? Яйца или карьеру?

– Ты… спятила…

Нож описывает еще один круг, острый кончик громко скребет по ткани джинсов.

– Ты, наверное, считаешь себя отличным парнем, Стивен, не так ли? Настоящим мужчиной, который хорошо обходится с женщинами – платит за них в ресторанах и… что там еще? Ах да, уступает им место в транспорте! Так вот, дорогой профессор, спешу вас разочаровать: рестораны, дорогие подарки, выпивка и усвоенные вами правила хорошего тона вовсе не делают вас особенным и не дают вам права вести себя как заблагорассудится. Женщины – не игрушки, Стивен. Ты не можешь просто покупать нас в магазине как кукол. То, что ты выслушивал этих несчастных, страдающих девочек и обходился с ними вежливо, вовсе не означает, что они что-то тебе должны. И тем более это не означает, что ты можешь сломать им жизнь и заявить, дескать, они сами виноваты!

– Я никому не ломал жизнь! Ни одной из них я не причинил зла – они тебе так и скажут, если ты у них спросишь. – Стивен быстро облизывает губы и добавляет: – А если я как-то ранил их чувства, я глубоко об этом сожалею.

Опустив голову, я смотрю на нож. Костяшки моих пальцев совсем побелели – с такой силой я сжимаю рукоятку.

– И перестань вести себя так, словно я кого-нибудь убил!

Я вздыхаю и выпрямляюсь во весь рост. Колени слегка побаливают после того, как я столько времени сидела на корточках. Взявшись за спинку кресла, я качу его обратно в гостиную и ставлю на прежнее место. Нож я бросаю на диван – подальше от себя, чтобы избежать соблазна одним махом перерезать ему глотку и остановить этот поток лжи. Тени в комнате сливаются друг с другом, образуя однородный густой мрак, и я включаю электрический свет. В одно мгновение тьма отступает, и гостиную заливает яркий белый свет. Я зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, вижу, что длинные и узкие стеклянные плафоны люстры похожи на нависшую над нашими головами гроздь сосулек. Тьма временно изгнана, но электрический свет кажется слишком холодным, и меня пробирает странная дрожь.

Стивен молчит, но я знаю, что он еще не побежден. Ему продолжает казаться, что он не совершил ничего такого, за что он может и должен нести ответственность. Эта иллюзия – как сорняк, который прочно укоренился в его мозгу, и вырвать ее будет непросто. Похоже, эта работа потребует времени гораздо больше, чем я рассчитывала, но она будет сделана – в этом я не сомневаюсь. Я должна избавить Стивена от иллюзий и открыть ему глаза на истину, о которой он за всю свою жизнь ни разу не задумался.

45

Стивен

Как только Элли снова исчезла, Стивен возобновил попытки освободиться. Несколько раз он сильно рванулся в надежде оборвать скотч и вдруг заметил, что липкая лента, которой была привязана к подлокотнику его левая рука, слегка растянулась или же с самого начала была натянута не так сильно. На мгновение он замер, соображая. Если удастся достаточно сильно согнуть запястье, тогда, пожалуй, руку он сумеет выдернуть. Ну-ка, попробуем…

Он начал с частых коротких рывков, надеясь растянуть скотч еще сильнее. Работая рукой как рычагом, он не сводил взгляда с ножа, который валялся на подушках дивана. Если удастся освободить руку, он попробует до него дотянуться, и тогда… Да, он сможет. Точно!

В течение нескольких секунд освобождение перестало быть для него чем-то недостижимым, почти абстрактным, превратившись в задачу чисто практического свойства. Сначала высвободить руку, потом дотянуться до ножа и перерезать путы на правой руке и на ногах, и наконец – как можно скорее выбраться из этого ужасного дома. В том, что Элли помешалась, Стивен больше не сомневался. Спектакль, который она устроила с ножом, это доказывал, но сейчас он думал о другом. В его мозгу безостановочно кружились три слова, которые она произнесла чуть раньше: «моя дорогая Джейн».

Нет, она не утверждала, будто никогда не встречалась ни с Д., ни с А., однако ни та ни другая просто не могли знать ничего, что выходило бы за рамки их собственных отношений с ним. Так откуда же Элли знает остальное? Как, когда сумела она докопаться чуть не до всех его секретов?

Липкая лента натирала кожу, выдирала из нее клочья волос, но Стивен не ослаблял усилий. Это, однако, не мешало ему думать. Он понимал, что для ответа на свой вопрос ему придется заново оценить каждый эпизод своих отношений с Элли – особенно те моменты, когда его что-то отвлекало. Раньше это его почти не беспокоило, но теперь… Что она делала, пока он принимал душ или удалялся в туалет? А как насчет того раза, когда он переспал с ней в первый раз? Проснувшись утром, он обнаружил, что Элли, одетая в одну лишь его рубашку, внимательно осматривает гостиную. Тогда он решил, что ей просто любопытно, но не исключено, что она шпионила, вынюхивала, искала улики. Да, когда он проснулся и, поняв, что ее нет рядом, отправился на поиски, он застал ее у книжного шкафа, где она задумчиво водила кончиками пальцев по корешкам журналов и сборников статей, но не исключено, что она искала какие-то вложенные между страниц бумаги, письма или фотографии. Разумеется, тогда ему просто не пришло в голову ничего такого. Прислонившись к дверному косяку, он любовался ею и тем, как она выглядит в его одежде в его гостиной. Зрелище было, прямо сказать, очень красивое и весьма возбуждающее, но, быть может, это была всего лишь игра.

Ненадолго зажмурившись, Стивен постарался вспомнить тот день как можно подробнее.

«Что это такое?» – спросила Элли, когда, заметив, наконец, его присутствие, она обернулась к двери. Ее улыбка и слегка взлохмаченные со сна волосы дополняли друг друга и выглядели просто идеально. Эта смесь невинности и сексуальности заставила его испытать такой сильный прилив самой настоящей нежности, что у него свело живот и слегка засосало под ложечкой.

«Это журналы и сборники, в которых напечатаны мои статьи».

«Какие статьи?»

«В основном критические эссе, обзоры и прочие».

При других обстоятельствах Стивен предложил бы ей заплатить за такси, пообещав позвонить и обсудить дальнейшие планы, но тогда… тогда ему захотелось, чтобы она осталась.

«Прочти мне какую-нибудь маленькую статью».

«Мне бы не хотелось, чтобы ты скучала».

«О, я уверена, ты сумеешь прочитать так, чтобы мне стало интересно».

И она снова вернулась к журнальным полкам.

В тот раз Стивен отпустил ее только в воскресенье утром. С тех пор она была для него «Элли – девушка, которая осталась», но действительно ли это былеговыбор?

Сейчас, в беспощадном свете изменившейся ситуации, собственный щедрый жест, когда он хотел преподнести ей ключ от своей квартиры, выглядел довольно жалко, а главное – глупо. При мысли о том, как он гордился собой, Стивен испытал такое острое унижение, что у него заныло сердце. «Скорее всего, – подумал он, – Элли уже давно сделала дубликаты всех ключей и уже не раз пробиралась в мою квартиру, пока я был на работе, – шарила в ящиках письменного стола, рылась в бумагах, возможно даже – в шкафу с бельем. Я оказал ей доверие, какого еще не оказывал никому, а она обманула, предала меня самым подлым и коварным образом. Отныне, – поклялся себе Стивен, – ни одной из них я не открою свое сердце».

Рот его наполнился горечью, и одновременно с этим в памяти всплыло имя… Зои. Он не думал о ней уже много лет, твердо решив никогда не вспоминать эту часть своей жизни. И сдержал слово. То есть почти сдержал… Иногда поздней ночью, когда ему не спалось (редкий случай, на самом деле), он спрашивал себя, как бы все могло быть, если бы их отношения сложились иначе. Наверное, теперь он был бы совершенно другим человеком.

Если бы вообще был.

Когда он наткнулся на нее, она в растерянности бродила по коридорам, тщетно пытаясь отыскать аудиторию, где шла лекция по теории социальной справедливости, на которую она опоздала.

«Социальную справедливость сильно переоценивают, – пошутил он. – Могу вместо нее предложить выпить по чашечке кофе. Что ты предпочитаешь – капучино? латте? мокко? Ну скажи же что-нибудь, не то я возьму нам по макиато . Впрочем, не уверен, что смогу общаться с девушкой, которая пьет макиато».

«А что плохого в макиато?» – рассмеялась она.

«Идем со мной, и я тебе все расскажу. Уверяю тебя, это будет гораздо занимательнее, чем лекция по теории социальной справедливости!»

Она была совершенно непохожа на него. Должно быть, именно эта разница характеров и привлекла его к ней. Колледжи в те времена были буквально пропитаны бунтарским духом, и Зои идеально вписывалась в эту обстановку. Она не пропускала ни одного марша протеста, ни одной студенческой демонстрации, отказывалась есть все, что имело крылья или бегало на четырех ногах, и слишком сильно подводила глаза. С ней он чувствовал себя как человек, который мчится за воздушным змеем, танцующим в потоках ураганного ветра, – занятие волнующее и даже увлекательное, хотя ему частенько не хватало дыхания, чтобы за ней угнаться.

«Хочешь, поедем на День труда в Хэмптонс ?» – предложил он, когда однажды Зои, одетая в одну лишь его принстонскую толстовку, лежала на его кровати. С некоторых пор она стала фактически постоянной принадлежностью его спальни, и Стивен даже пару раз задумывался о том, чтобы представить ее родителям.

«Ты уверен? Боюсь, там я буду слишком выделяться. Этакая социалистическая муха в блюдце капиталистического варенья».

Стивен рассмеялся.

«В этом-то и весь смак! Многим нашим старым республиканцам давно пора напустить в постель муравьев, иначе с ними просто скучно иметь дело».

Ему не потребовалось много времени, чтобы уговорить Зои. Гораздо труднее было убедить ее поехать хотя бы на автобусе (Зои наотрез отказалась ехать в его машине и настаивала на том, чтобы воспользоваться пригородной электричкой или добираться на попутках). Впрочем, и об автобусе Стивен не сохранил добрых воспоминаний: три часа в жестяной консервной банке на колесах со сломанным кондиционером и наглухо закрытыми окнами стали для него серьезным испытанием. Свободных мест не было, солнце било прямо в стекла, лица разморенных жарой и духотой пассажиров блестели от испарины, и в воздухе витал острый запах множества нечистых тел.

Выбравшись из автобуса на конечной, они единодушно решили пренебречь сомнительными удобствами дома и отправились на пляж, чтобы остудиться в прохладных волнах Атлантики. Когда же они добрались наконец до дома его родителей, их кожа была основательно пришпарена солнцем и покрыта засохшей океанской солью.

«Алло? Есть кто-нибудь живой?» – крикнул с порога Стивен, словно они были спасательным отрядом, отправленным на поиски уцелевших после какой-нибудь локальной катастрофы.

«Стивен! Ты приехал!..» – Ответный клич матери достиг его ушей за секунду до того, как она появилась в прихожей. Радостно улыбаясь, Марго шагнула к нему, вытянув вперед руки, и через мгновение уже обнимала его от души. Сам Стивен обнял мать с некоторой задержкой – ему не давала покоя мысль, что́ подумает об этой сцене Зои. К счастью, момент неловкости продолжался не слишком долго – мать разжала объятия и отступила на полшага назад.

Встреча с отцом, которой Стивен втайне опасался, прошла, на удивление, легко.

«Хей, вот и мистер Хардинг!» – воскликнула Зои и, широко улыбнувшись всеми своими веснушками, затрясла протянутую руку отца с неподдельным воодушевлением, которое в один миг изгладило неловкость предшествующих минут. Отцовские губы даже растянулись в натужной улыбке, и Стивен тихонько вздохнул с облегчением. Он был уверен, что старик не преминет поправить Зои, но слова «профессорХардинг», похоже, застряли где-то на полпути к его гортани.

Сама Зои, разумеется, ничего не заметила. Оставляя за собой аромат пачули, которыми обычно пользовалась, она шагнула к Марго и, под скептическим взглядом Стюарта, обняла ее как старшую подругу. Отец при этом слегка изогнул бровь, и Стивен подумал, что Зои недостает того важного качества, которое одно способно было заслужить ей одобрение Хардинга-старшего. Она не былареспектабельной. Он заранее представлял, как отец, вернувшись в город, упомянет о ней за ланчем с коллегами как об «очередном бунте» своего инфантильного сына.

«Ну он и задница, этот твой папаша!» – сказала Зои, когда вечером того же дня они собирались лечь в постель. К несчастью, наступление темноты не смягчило удушающей жары снаружи. Напротив, она как будто еще больше сгустилась, и они легли обнаженными, укрывшись лишь простыней из тонкого хлопка.

Последнее замечание Зои объяснялось тем, что за ужином она поспорила с отцом Стивена о национальном благосостоянии и иммиграционной политике. Спор вышел довольно горячим, хотя наблюдать за тем, как закаленный республиканец и демократка-идеалистка опровергают доводы друг друга под выдержанное мерло, было, пожалуй, даже забавно, тем более что сам Стивен в споре не участвовал.

«Я бы предпочел обсудить с тобой кое-что другое», – промурлыкал Стивен, пока его губы опускались вдоль ее тела к сгибу левого бедра, где были вытатуированы крошечные крестики птичьих следов – совсем рядом с тем местом, где недавно курчавились ее тонкие золотистые кудри, сбритые несколько дней назад.

К огромному неудовольствию Стивена, второй раунд спора состоялся уже на следующий день за ланчем, который мать накрыла в патио. В конце концов, устав от аргументов, контраргументов и цитат, он подхватил Зои на руки и прыгнул вместе с нею в бассейн. Ему очень понравилось, как она вся съежилась, словно стараясь сделаться как можно меньше, и покрепче прижалась к его груди в ожидании удара о воду. Когда их тела разбили сверкающую поверхность, Зои негромко взвизгнула. Вода оказалась достаточно холодной, и когда они выбрались на берег, ее отвердевшие соски́ приподнимали ткань прилипшей к коже футболки.

Вытирая с глаз воду, Стивен услышал знакомый стук каблуков легких домашних мокасин отца, который покинул патио и скрылся в доме. Подняв голову, он увидел мать, которая сидела за столом, заваленным остатками трапезы и заставленным пустыми бокалами, и, низко опустив голову, то складывала, то вновь разворачивала на коленях полотняную салфетку.

На следующий день должно было состояться главное событие – ежегодная вечеринка у Хардингов по случаю Дня труда. Друзья и родственники небольшими группами собрались в патио или под огромными пляжными зонтиками, спасаясь от безжалостного солнца. Температура снова повысилась, и с утра по радио официально объявили о начале сильной жары. Не в силах покинуть благодатную тень, Стивен помимо своей воли оказался втянут в разговор с пожилой соседкой, фамилию которой он не помнил (миссис Эдна какая-то), которая клялась, будто прекрасно осведомлена буквально обо всех, даже самых незначительных, подробностях его жизни в Принстоне. Стивен слушал, не слыша, машинально кивал, а сам думал, что от Эдны пахнет как в магазине поношенного платья: нафталинными шариками, плесенью и мышами.

Потом ему пришло в голову, что иногда так пахнет и от одежды Зои.

«Твой отец должен очень гордиться тобой», – сказала Эдна, коснувшись его руки своей высохшей лапкой, обтянутой сухой как пергамент кожей в темных почечных бляшках, сквозь которую проступали толстые, вялые вены.

«Разумеется, он очень рад», – солгал Стивен. Единственным человеком, которым его отец когда-либо гордился, был он сам. И уж конечно, он не мог гордиться сыном, который, в отличие от самого Стюарта, окончившего Йельский университет, выбрал для себя Принстон.

Пока старая зануда трещала что-то о том, как она сама сто лет назад училась в каком-то богом забытом колледже, Стивен разглядывал группы гостей, ища взглядом белокурую гриву Зои, но она как сквозь землю провалилась.

«Прошу прощения, мне нужно срочно кое с кем поговорить», – перебил он собеседницу и, не дожидаясь ответа, быстро отошел. Он обыскал весь двор, раскалившийся под лучами солнца как сковородка, но Зои нигде не было. Тогда Стивен прошел в дом, рассчитывая, что там обнаружатся хотя бы какие-то следы, которые укажут ему, где ее искать.

Зои он нашел в кухне. Она стояла возле открытой дверцы гигантского охладителя, засунувшись внутрь чуть не до пояса.

«Что это ты делаешь?»

«Я хотела что-то взять, но вот убей – не помню, что! Как только на меня подуло прохладой, у меня все вылетело из головы, и я решила немного постоять здесь, чтобы остудиться. Боюсь только, потом твоим родителям придет гигантский счет за электричество. – Она рассмеялась и закрыла дверцу. Несмотря на криопроцедуры, ее щеки были по-прежнему пунцовы от жары. – Пойдем поплаваем?» – предложила Зои и взяла его за руку.

Они как раз выходили из дома, когда в прихожей появилась мать Стивена.

«Ты не видел отца?» – спросила она.

«По-моему, он пошел в туалет», – ответила Зои вместо Стивена и несильно сжала его пальцы.

После того как солнце опустилось за выстроившиеся вдоль побережья дома, участники вечеринки перебрались на пляж, где уже собралось немало местных жителей, ожидавших праздничного фейерверка. Когда первая огненно-зелено-розовая вспышка салюта озарила ночь, Стивен вдруг обнаружил, что Зои снова куда-то исчезла. Минуту назад она была рядом с ним – и вдруг пропала. Нигде поблизости ее тоже не было, и, пока все, кто собрался на берегу, глазели на небо, Стивен повернулся и пошел обратно к домам.

Он обнаружил ее возле дома Мейеров. Зои прижимал к забору какой-то человек, фигура которого показалась Стивену смутно знакомой. Когда небо взорвалось мерцающим золотом, он увидел, что Зои взасос целует его отца.

Потрясение, которое испытал Стивен, когда увидел свою любовницу с отцом, было таким сильным, что у него даже слегка закружилась голова. Застыв на месте, он беспомощно следил за тем, как отцовская рука опускается все ниже и исчезает в расстегнутых джинсовых шортах девушки, как его пальцы проникают в нее, лаская вытатуированные на коже птичьи «крестики». Он так и не смог отвести глаза, когда Зои, запрокинув голову в блаженном забытьи, одарила Стюарта исполненной наслаждения улыбкой, которая до этой минуты принадлежала ему одному.

Шипение и потрескивание очередного пиротехнического чуда, взорвавшегося чуть не над самой его головой, заставили Стивена опомниться. Он отступил глубже в тень, потом бросился бежать. Оказавшись на берегу, Стивен отыскал самый отдаленный и темный уголок пляжа и бродил там, пока не набрал полные туфли песка. Тогда он с отвращением сбросил их с ног и зашвырнул в океан.

Вернулся Стивен, когда и Зои, и все домашние давно спали крепким сном. На следующее утро за завтраком он мрачно молчал, ссылаясь в ответ на расспросы матери на головную боль. Он поклялся себе, что не будет слишком переживать, но когда отец потянулся к кувшину свежевыжатого апельсинового сока (сок из супермаркета Хардинг-старший презирал), взгляд Стивена упал на тонкие аристократические пальцы, которыми тот еще вчера прикасался к птичьим «крестикам» на коже Зои, и сердце его болезненно сжалось.

Отцу он так ничего и не сказал. И точно так же не стал ни в чем обвинять Зои. После возвращения из Хэмптонса они в течение еще нескольких недель продолжали спать вместе, но каждый раз, когда его взгляд падал на ее татуировку, перед глазами Стивена снова вставала подсмотренная им картина. Постепенно он перестал ей звонить и избегал встречаться с ней в кампусе, что было достаточно легко, поскольку у каждого был свой круг знакомых, которые почти не пересекались.

После этого Стивен больше никогда не приглашал девушек домой и вообще старался не подпускать их достаточно близко. И конечно, он ни в кого не влюблялся… пока не появилась Элли.

46

Элли

В кухне совсем темно, немного света попадает внутрь только сквозь открытую дверь в прихожую, но меня это не смущает. Вчера вечером я готовила здесь ужин и успела освоиться с тем, где что стоит, поэтому сейчас мне не составляет труда пройти к дальней стене, не налетев бедром на угол стола и не ушибив палец о ножку стула.

На кухню я ушла, чтобы не быть свидетельницей молчаливой бури, которая бушевала сейчас в гостиной, но не только… Я хорошо знаю, что мне нужно, и все равно мешкаю в темноте, упершись локтями в гранитную рабочую поверхность цвета свежего кровоподтека. Несмотря на могучий побудительный мотив, я чувствую себя слабой и бессильной. Привести мой план в исполнение оказалось труднее, чем я ожидала. Холодное безразличие и упорство Стивена лишают меня энергии, высасывают жизнь из тела.

Наконец я глубоко вздыхаю, чувствуя, как расправляются, наполняясь воздухом, легкие. Под руки мне попадается что-то холодное и гладкое. Я вздрагиваю, но через мгновение понимаю, что это – несколько виноградин, вывалившихся из вазы с фруктами. Я подбираю одну двумя пальцами и отправляю в рот. Некоторое время я катаю ее на языке, потом слегка сжимаю зубами. Кожица чуть пружинит, но потом уступает, лопается, и мне в рот брызжет прохладный сладко-кислый сок.

В задумчивости я отправляю в рот еще одну виноградину. И еще одну. Их вкус возвращает меня в то давнее лето, когда на столе между нами всегда стояла тарелка со свежим виноградом. Каждую виноградинуонапредварительно очищала от кожицы зубами, получая от этого процесса едва ли не больше удовольствия, чем от самих ягод. Ей как будто хотелось проверить себя, узнать, достанет ли ей терпения, чтобы съедать виноградины по одной, вместо того чтобы отправлять их в рот горстями. Виноград мы ели в саду. Высокие травинки щекотали наши босые ноги, а солнце припекало обнаженные плечи. Помню, ее плечи уже слегка обгорели и покрылись созвездиями веснушек, которые проступали на коже, как только начиналась настоящая жара. Виноградины в ее пальцах, виноградная кожица между зубами… Она радуется своим достижениям, и ее губы складываются в улыбку. В этом отношении она была совсем не похожа на меня, но во всем остальном у нас было много общего.

Пользуясь тем, что я осталась одна, я решаю потратить это время на то, чтобы познакомиться с собой заново. Яразворачиваюсь– выпрямляю руки, спину, тело. Быть живым – это не только дышать или чувствовать, как бьется в груди сердце. Я становлюсь собой прежней. Долой ту, что напялила на себя личину, единственное предназначение которой состояло в том, чтобы заинтересовать, очаровать и соблазнить, чтобы завлечь его в большой дом, где разыграется последний акт нашей драмы…

Вернуть себя не просто. Долгое время настоящая я спала в анабиозе где-то под спудом. Настоящая я молчала каждый раз, когда он ожидал от меня лестных слов или поступков; она не говорила нет, когда мне чего-то не хотелось, ее не тошнило, когда я в первый раз взяла его в рот, но все это время она беззвучно кричала в моем мозгу – особенно когда я видела, как он заговаривает с девочками, едва вышедшими из подросткового возраста. Настоящая я маскировала себя улыбками, напускала на себя скромный и покорный вид, смотрела на Стивена сквозь кривое стекло обожания. Несколько раз мне довелось пережить страшные минуты, когда, отдавшись сладости поцелуя, растворившись в ласке или уступив возбуждению, я забывала, кто я такая на самом деле. Да и он тоже лгал мастерски, весьма правдоподобно притворяясь заботливым и любящим. Но сейчас наваждение прошло, и снимок, спрятанный в чашечке лифчика, при каждом вздохе все сильнее колол меня уголками, вынуждая окончательно похоронить воспоминания о близости, ставшей серьезным испытанием для моей психики и рассудка.

За моей спиной со щелчком включается холодильник. Его басовитое гудение заглушает все прочие звуки, становясь единственным, что я слышу. Этот низкий, на грани слышимости, гул напоминает жужжание мух над сгнившими фруктами – или над лужицей пролитой крови. Я прислушиваюсь к нему, и мои ногти с такой силой впиваются в гранитную столешницу, что я рискую их сломать. Мне хочется повернуться и опрокинуть холодильник на пол, разломать его на части и топтать ногами, пока этот звук не затихнет, но я понимаю, что, во-первых, холодильник ни в чем не виноват, а во-вторых, мне нужно беречь силы, потому что они еще могут понадобиться. У ненависти, которую я сейчас испытываю, есть иная цель.

Мои руки сжимаются в кулаки. Ненависть кипит во мне, и я не хочу, чтобы она остыла. Слишком часто нам отказывают в праве ненавидеть, говоря, что ненависть, ярость – это некрасиво и не к лицу настоящим леди. Что бы с нами ни происходило, мы должны сносить это с долбаным достоинством и милой улыбкой, иначе Стивен и ему подобные с осуждением покачают головами, вздохнут и назовут нас неуравновешенными истеричками. Но со мной этот номер не пройдет. Моя ненависть принадлежит мне, и я направлю ее на кого захочу. Точнее на того, кто этого заслуживает.

За спиной я ощущаю движение воздуха, и на какой-то миг мне кажется, что пустое пространство позади меня уже не пустое и что стоит мне оглянуться, и я увижу ее – пришедшую после смерти и воплотившуюся в этот образ: тускло блестят рыжие кудряшки, кожа стала землистой, молочно-белые глаза без зрачков глядят сквозь меня, синеватые губы изогнулись в улыбке…

Я резко оборачиваюсь, но кухня пуста. Не знаю, должна ли я чувствовать облегчение или разочарование, зато я знаю другое – то, что я буду делать дальше.

47

Элли

Я возвращаюсь к Стивену. Он буквально кипит от злости.

– Ты отправишься в тюрьму за то, что ты сделала! – рычит он, и в уголках его губ пенится слюна. Я не отвечаю, и он воспринимает мое молчание как разрешение продолжать.

– Сначала хотел тебя пожалеть, хотел быть к тебе снисходительнее, но теперь все! Кончено! Как только я выберусь из этого гребаного кресла и из этого гребаного дома, я подам на тебя в суд!

Я берусь за ручки кресла и хочу передвинуть его ближе к камину, но кресло едва ворочается. Можно подумать, что за последние полчаса он здорово отяжелел, а может, это ярость превратила его тело в свинец.

– Ты меня слышишь? Я предъявлю тебе такой иск, что тебе жарко станет! Я засужу тебя, Элли! Тебя отправят в психиатрическую лечебницу для опасных преступников, откуда ты уже никогда не выберешься!

Он крутит головой, пытаясь бросить на меня взгляд, пытаясь тем или иным способом заставить меня как-то отреагировать, но я продолжаю молчать. Наконец он понимает, что ни разозлить меня, ни добиться от меня ответа ему не удастся, и замолкает. Мне даже кажется – Стивен слегка озадачен. Ему невдомек, что я больше не Элли. И, разумеется, он не привык иметь дело с женщинами, которых не может подчинить своей воле. А по большому счету он вообще не привык к женщинам, поскольку с самого начала предпочитал молодых, незрелых девчонок, которые были податливым воском в его руках.

Холод, который я ощутила раньше, до сих пор не исчез, хотя теперь я стою совсем близко к камину, в котором под слоем золы дотлевают угли. Больше того, этот странный холод как будто распространяется, проникает под кожу, пускает ледяные корни вдоль пустых вен, в которых не осталось ни капли крови. Я тру руки, но это ничего не дает. Тогда я подбрасываю в камин пару поленьев и, вооружившись кочергой, ворошу угли, пытаясь пробудить их к жизни.

– Добавь бумаги, если хочешь, чтобы они загорелись, – дает непрошеный совет Стивен.

Я скручиваю жгутом несколько газетных листов и швыряю в камин. Хотя Стивен и преподаватель литературы, я уверена – он предпочел бы, чтобы на растопку пошли «Бесы», но книга нужна мне, чтобы разжечь совсем другое пламя.

После нескольких энергичных движений кочергой огонь наконец вспыхивает. Его желтые языки облизывают поленья, оставляя на бело-розовой древесине черные следы. Чернота расползается все сильнее, огонь вгрызается в сухое дерево, и я думаю о том, что он – совсем как некоторые люди, которые, отведав какой-нибудь изысканный деликатес, уже не могут остановиться, пока, давясь и спеша, не съедят все до последней крошки.

Тем временем на экране окон разворачивается своя драма, правда – беззвучная, как в немом кино. Тройное остекление не пропускает звуки, зато я хорошо вижу, как жестокий ветер, набирая силу, сгибает стволы деревьев и поднимает в воздух недавно выпавший снег. Похоже, нас ждет новая метель, шторм или буран. Снаружи становится совсем темно, и я не столько вижу, сколько угадываю, как бьются о берег огромные волны. Это тоже происходит совершенно беззвучно, хотя мне порой и кажется, будто пол под ногами вздрагивает от этих ударов. Похоже, природа снова демонстрирует нам свою первозданную мощь.

– Ты когда-нибудь слышал о законе непреднамеренных последствий? – спрашиваю я, не отрывая взгляда от начинающейся за окном бури.

– Что? – Его голос звучит несколько рассеянно, и я оборачиваюсь, стараясь завладеть его вниманием.

– Закон непреднамеренных последствий, – повторяю я чуть ли не по складам. – Знаешь, что это такое?

– Ты действительно считаешь, что сейчас самый подходящий момент, чтобы обсуждать проблемы социологии?

Я пожимаю плечами, и на его лице появляется недоуменное выражение, а лоб прорезает неглубокая морщина. С тех пор как Стивен пришел в себя, его черты стали много выразительнее. Буря чувств и эмоций, которую я наблюдаю в последние полтора часа, представляет собой разительный контраст с той неколебимой самоуверенностью, казавшейся мне неотъемлемым свойством его характера. Но даже эти новые эмоции – страх, растерянность и вина – лишь пена на поверхности. Глубоко внутри Стивен остается таким же, каким был всегда.

Только раз я видела Стивена в схожем состоянии. Это было вскоре после того, как мы начали встречаться. Мы договорились встретиться в кафе Нормана сразу после того, как у меня закончатся занятия в университете. Стивен приехал первым и даже успел заказать мой обычный американо, который ждал меня на столике. Я улыбнулась, сделав вид, будто оценила заботу и внимание, хотя на самом деле в этом поступке вновь проявилось его стремление держать под контролем все и вся. Когда я села, он положил мне на плечо руку, собираясь привлечь меня к себе и поцеловать, и я закрыла глаза – так мне было легче не вздрогнуть от его прикосновения.

«Как занятия?» – спросил он.

«Все о'кей, – отозвалась я, роясь в сумочке. – Смотри, что я подобрала в аудитории…» – Я разгладила смятую листовку и протянула ему через стол.

Почти в ту же секунду выражение уверенности исчезло с его лица, и он сильно нахмурился. Его глаза забегали по строчкам, набранным жирным ариалом размером не меньше восемнадцати пунктов.

Я процитировала то, что выучила почти наизусть:

«Вечер встречи с профессором Стюартом Хардингом состоится в понедельник, 24 октября». Это ведь твой отец, верно?»

Ответом мне было гробовое молчание, но я притворилась, будто ничего не замечаю, и как ни в чем не бывало отпила кофе. А Стивен, похоже, расстроился всерьез, и я, не удержавшись, нанесла еще один удар:

«Может, сходим туда вместе?»

Он снова не ответил, и я слегка коснулась его руки. Неожиданное прикосновение заставило его оторваться от листовки, на которой красовался плохо сканированный портрет его отца. Стивен вскинул на меня взгляд. Листовку он сжимал с такой силой, что побелели пальцы. Казалось, еще немного, и краешек бумаги превратится в пыль.

«Помнишь ту статью, про которую я говорил тебе на днях? Ее, возможно, опубликуют в «Нью-Йоркере». – С этими словами Стивен бросил листовку на стол и слегка толкнул в мою сторону, и я подумала, что он, возможно, ждет, что я поступлю с ней так же, как поступала с каждым клочком бумаги, который попадал мне в руки: сложу из него журавлика, или цветок лотоса, или лягушку… что угодно, лишь бы не видеть больше ненавистного отцовского имени. Но я даже не пошевелилась.

«Это замечательная новость, Стивен! А когда? В редакции тебе не сказали?»

«Это еще не решено. Хочешь маффин?»

«Конечно».

Обернувшись на стуле, он махнул рукой официантке.

«Ну так как?»

«Что – как?»

«Как насчет этого вечера встречи с твоим отцом? Мы пойдем или..? – Я улыбнулась. – Как ты считаешь, может, мне уже пора познакомиться с твоими родителями?» – добавила я шутливо.

«Нет», – резко сказал Стивен и надолго замолчал. Некоторое время он сжимал и разжимал кулаки, потом глубоко вздохнул и взял себя в руки. Во всяком случае, на его лице снова появилась улыбка, которую я назвала про себя дежурной.

«Я думаю, это будет не очень интересно. И просто скучно, – сказал он. – У меня есть предложение получше. На Бродвее премьера нового мюзикла. Пойдем лучше туда. Билеты я достану».

«Ты уверен? То есть я хочу сказать… это ведь твойотец! Разве ты не хочешь его… ну, как-то поддержать?»

Стивен презрительно фыркнул.

«Отец в моей поддержке не нуждается, – отчеканил он. – В общем, решено: идем на мюзикл. Я за тобой заеду».

Но его улыбка по-прежнему казалась мне вымученной и фальшивой.

Да, Стивен по-прежнему прячется от меня за непроницаемой стеной. Его невозмутимость, его язвительные улыбочки и прочее – просто блестящий фасад, который отвлекает от того, что творится внутри. Извлечь оттуда все, что он скрывает, будет непросто, но я должна это сделать. Когда от него останется только пустая оболочка, я наполню ее ужасом и стыдом. Я должна сломить его дух, растоптать его гордость и заставить его поступить так, как мне нужно. Иначе все, что яужесделала, – все будет впустую.

– Закон непреднамеренных последствий, – продолжаю я, – был популярно изложен Робертом Мертоном . Он определял эти последствия как результаты, которых никто не предвидел и не добивался сознательно. Согласно его теории непреднамеренные последствия бывают трех видов… – Я начинаю загибать пальцы. – Положительные результаты или удача – раз. Неожиданные недостатки и препятствия – два. И, наконец, противоположный результат, он же «эффект кобры», – три…

– Я вижу, ты хорошо усвоила пройденный материал. – Он презрительно кривит губы. – Только какое отношение все это имеет ко мне?

– Самое прямое. То, что мы с тобой оказались здесь, является непредвиденным положительным результатом твоих действий…

Он опускает голову, чтобы не встречаться со мной глазами. Я держу паузу, и в конце концов невидимая рука тишины заставляет его снова вскинуть подбородок.

– И какое из моих действий, по-твоему, могло к этому привести?

– Мне казалось, ключ к ответу ты найдешь в тексте «Бесов».

– Опять ты за свое! Мы же уже выяснили: ты не такая, как все эти малолетние бля… как мои предполагаемые «жертвы». У тебя нет с ними ничего общего. И если меня, как ты утверждаешь, интересуют только глупенькие молоденькие мокрощелки, тогда почему я связался с тобой?

– Потому что я давала тебе именно то, что тебе больше всего нравится, то, что ты получал от своих прежних юных… любовниц. От тех неопытных и доверчивых девочек, которые смотрели на тебя снизу вверх, лаская не только твое тело, но и твое эго. Мне достаточно было только добавить капельку сексуальности, какой не было у них, чтобы ты не сорвался с крючка. Ты, наверное, сам не раз удивлялся, почему я задержалась так надолго? Все очень просто, Стивен. Я оказалась той девчонкой, которая всегда говорит да.

И снова кресло под ним загудело, словно туго натянутая басовая струна. Так звучит голос его гнева. Я вижу, что до него начинает постепенно доходить: это не он меня выбрал, это я обманом и хитростью втянула его в отношения, ловко воздействовав на самые чувствительные струны его души. И еще он, похоже, начинает понимать, что в этих отношениях он с самого начала был слеп и глуп.

Я думаю об этом и не могу сдержать улыбку.

Все, что я делала раньше, – все было задумано и спланировано так, чтобы подвести меня к этой секунде. Три года я размышляла, анализировала, собирала материал, просчитывала каждый жест и каждую улыбку. Я рисовала схемы, которые впоследствии сожгла. Огонь превратил мои записи в пепел, но мысли и идеи никуда не делись. В уме я по-прежнему так и сяк поворачивала добытые мною фрагменты картинки-пазла, пока не нашла для каждого подходящее место и не сложила из них план, который мог бы сработать. И он сработал, сработал как по писаному. Осталось совсем немного, и меня переполняют волнение и восторг, от которых даже слегка покалывает кончики пальцев. Во рту сухо, как в Сахаре, но я стараюсь не обращать внимания на бутылки, которые подмигивают мне с сервировочного столика. Вместо этого я достаю очередную сигарету и подношу к ней огонек зажигалки. Руки у меня трясутся, поэтому прикурить мне удается не сразу, но в конце концов я глубоко затягиваюсь и выдыхаю дым тонкой струйкой, чувствуя, как вместе с ним меня покидают волнение и избыток нервной энергии.

– Я устал от твоих игр, Элли. Давай уже, заканчивай! – Он не пытается скрывать свое раздражение. Для него это по-прежнему просто месть эксцентричной, злопамятной, эмоционально неуравновешенной женщины.

– Я тоже устала, Стивен.

Моя сумочка лежит на диване, где она терпеливо дожидалась своего часа. Пора заслушать последнего свидетеля. Я поднимаю клапан и достаю толстую потрепанную тетрадь, с которой не расставалась много лет. Тетрадь цепляется за молнию, я осторожно высвобождаю замявшийся лист и ласково пробегаю пальцем по потертым наклейкам на обложке: по «куриной лапке», смайлику «Нирваны» и изображению Питера Пэна и Венди. Эту наклейку я купила ей в подарок, когда мы вместе ходили смотреть «500 дней лета». «О господи, как она мне нравится!» – воскликнула она, улыбаясь от уха до уха, и повисла у меня на шее, щекоча мое лицо копной рыжих кудряшек.

Но раскрывать тетрадь я не спешу. Всему свой черед. Вместо этого я достаю несколько отдельных листов бумаги, которые я сложила и спрятала под обложку. Листы трясутся и прыгают у меня в руках, но я не убираю их обратно, хотя эти шпаргалки мне не нужны: все, что на них написано, я перечитывала столько раз, что после моей смерти эти слова, наверное, можно будет прочитать на внутренней поверхности моего черепа.

Как и всегда, при виде знакомого почерка я испытываю глубокую печаль, к которой примешиваются воспоминания о том счастливом времени, когда мы были вместе. Я вижу буквы, написанные ее рукой, и – точно так же, как тогда – легко угадываю по ним ее настроение. Я читаю нетерпение в острых углах и прямых линиях заглавных букв, догадываюсь о скуке по неравномерному наклону строчных, а в глубоких бороздах, оставленных на бумаге шариковой ручкой, я вижу всю глубину ее разочарования и тоски.

Краешком глаза я продолжаю наблюдать за Стивеном. Он застыл в ожидании. На лбу проступили бисеринки пота, капля покрупнее сбегает по виску к шее и исчезает под воротником рубашки.

Быть может, он тоже что-то помнит…

48

9 мая

Дорогая Ви!

Если б ты была здесь, ничего бы не случилось. Но я тебя не виню – во всем виновата только я одна. Как жаль, что у меня нет твоей силы. Как жаль, что я не рассказала тебе обо всем раньше. Один раз я попыталась, но струсила. Мне так не хотелось тебя разочаровать!

Он старше меня. Намного старше. Страшно даже сказать – насколько. И он не ученик старшей школы и даже не студент колледжа. Он преподаватель литературы в школе – в нашей школе. Мистер Маршем серьезно заболел, и его прислали к нам на замену.

Я думала, я ему нравлюсь. Я действительно ему нравилась, но я сделала что-то не так, что-то напутала, ошиблась, и он меня разлюбил. Мы больше не лежим в одной постели днем после занятий, и его запах давно исчез с моей кожи. Теперь я специально стараюсь вдохнуть поглубже, когда мы случайно встречаемся в коридоре или когда я прохожу мимо его стола, когда иду к доске. Увы, стоит мне только почувствовать этот все еще дорогой для меня запах, и мне сразу хочется плакать. Да, я знаю, ты скажешь, что я дура… Что я не должна так унижаться…

Но я ничего не могу с собой поделать!

Он держится со мной точно так же, как с остальными девчонками. Он никак меня не выделяет, словно этих нескольких недель вовсе не было и я их только вообразила. А может, у меня и вправду была галлюцинация? Или я – безумная жена, которую заперли на чердаке , а вовсе не «его дорогая Джейн», как он меня называл.

Нет!!!

Онназывалменя своей дорогой Джейн, и все это было взаправду.

К тому же никакая выдумка, никакая галлюцинация не способны причинить столько боли.

Я никак не могу успокоиться. Днем и ночью я ломаю голову, пытаясь понять, что же я сделала не так. Почему он меня разлюбил? По ночам, лежа без сна, я часами гляжу на белый потолок своей спальни, словно на нем написаны ответы на мои вопросы, но там, наверху, только тени. Снова и снова я вспоминаю, как все было, вспоминаю каждый наш разговор, каждый жест, но никак не могу понять, в чем была моя ошибка. И это буквально сводит меня с ума. Стоит мне остаться одной – закрывшись ли в спальне или просто уйдя в себя, отрешившись от окружающего и окружающих, – и я начинаю анализировать каждую мелочь, каждый наш разговор. Я взвешиваю каждое слово, каждое едва заметное изменение интонации и выражения глаз. Я разбираю наши беседы буквально по косточкам и… и не нахожу ничего. Где она, та раковая клетка, которая отравила наши отношения и заставила его вытравить меня из своей жизни? Ни о чем другом я не могу думать. Я не могу спать. Ночью в постели, за рулем автомобиля, перед экраном телевизора я мучаюсь только одним вопросом: почему? Даже об учебе я почти не думаю, и мои отметки поползли вниз, но мне все равно. Только бы найти ответ, и тогда, быть может, я сумею что-то исправить.

Милая, милая Ви! Мне ужасно не хватает тебя, твоей силы и твоего спокойствия, но ты далеко, и я топчусь на месте, на зная, на что решиться. И рядом нет никого, кто велел бы мне перестать мучить себя или, наоборот, – научил, как действовать дальше. Даже мама не может помочь. Она, правда, что-то подозревает, но я не могу, просто не могу ей все рассказать. Мама никогда меня не поймет, и я боюсь, очень боюсь ее реакции. Конечно, она захочет мне помочь, но ее вмешательство способно сделать ситуацию только хуже.

Стократ хуже.

Вчера я ездила к его дому и оставила ему письмо. Я подсунула его под дверь (почтовый ящик показался мне слишком обезличенным). Его не было дома, я знала это точно, но все равно прижала ухо к двери. Я слушала тишину с той стороны и вспоминала времена, когда я входила внутрь, когда чувствовала босыми ногами жесткий ворс ковра, когда в воздухе, пронизанном солнечными лучами, протиснувшимися в щели жалюзи, звучали мои слова и стоны наслаждения. Я стояла у двери, и воспоминания поднимались в моей душе. Их было так много, что они закупорили мне горло, и, чтобы не задохнуться, мне пришлось бежать. На нижних ступеньках лестницы я споткнулась и грохнулась на пол вестибюля. Жалкая дура! Мне пришлось несколько раз ткнуть себя пальцем в свежие ушибы, чтобы напомнить себе: я не дух и не призрак.

В письме я просила его встретиться со мной на Кипарисовой горе. Если он придет, я буду знать, что я ему по-прежнему небезразлична, что он думает обо мне хотя бы капельку. Я написала – если он не придет, я могу сделать какую-нибудь глупость. Когда мы встречались в последний раз, он очень злился на меня. Он почти орал! Наш последний разговор не должен быть таким. Наши отношения не должны закончиться так. Он придет. Не может не прийти. Но на всякий случай я все равно напомнила ему о сегодняшнем собрании и о том, что директорша сказала насчет школьного психолога. Для него это повод задуматься.

Вот я и написала тебе все, Ви. Мне необходимо было тебе рассказать. Считай это письмо моей исповедью. Я хочу, чтобы ты меня поняла – поняла все, все что я пережила и передумала. Извини, что вышло так скомканно и бессвязно, но… Надеюсь, ты меня простишь.

Да, еще одна вещь… Я часто вспоминаю ту ночь. Думаю, ты знаешь – какую. Тогда я была слишком глупа, чтобы все правильно понять, а потом… потом я боялась, что поняла все не так, поэтому я ничего не говорила. Но после всего, что произошло здесь, я горько сожалею, что ничего не сделала, ничего не сказала, никак не дала тебе знать… Мне жаль, что я нашла в себе достаточно мужества только теперь, когда ты уехала так далеко. Это я, я во всем виновата. Я все испортила.

В том числе и наши отношения.

Не знаю, когда ты получишь мое письмо. Наверное, не скоро. Кто знает, сколько времени идет обычная почта в наш век мгновенных сообщений. Весьма вероятно, что письмо придет уже после того, как я с ним встречусь. Он, правда, может не прийти, но если он все же появится, одному богу известно, что он скажет и что сделает. Если бы ты видела, как он разозлился, когда нашел фотографию! Он разорвал ее буквально на тысячу кусочков!

Но если оннепридет, я даже не знаю… Я вообще больше ничего не знаю, ничего не могу сказать. Иногда мне хочется, чтобы все это действительно прекратилось, чтобы его слова перестали звучать у меня в голове, чтобы мои мысли о нем куда-то ушли… Мне хочется, чтобы он больше не смотрел на меня так, как он глядит на каждом уроке. Мне нужна передышка – всего несколько минут, чтобы просто упасть на землю и ни о чем не думать. А лучше всего было бы просто перестать на время существовать, и пусть земля немного покрутится без меня. Но каждый раз, когда я думаю о чем-то подобном, я слышу твой голос, который шепчет мне на ухо слова ободрения и поддержки. Ты – мой единственный настоящий друг, Ви. Мой единственный друг. Нет, ты даже больше, чем друг. Ты – единственный человек, который любил меня и будет любить всегда.

Надеюсь, я сумею протянуть достаточно долго и дождаться твоего возвращения.

С любовью,

вечно твоя Венди.

49

Элли

– Ты – ее подруга. Та самая, которая уехала в Европу. – Его слова звучат не как вопрос. Этот факт пришел ему на память, и он его просто констатирует, хотя от удивления его глаза становятся чуть шире. Да, он удивлен. Впервые Стивен видит настоящую меня, и воспоминания об Элли ему больше не мешают. Перед ним – единственный в мире человек, который знает, что его патологическое стремление самоутверждаться зиждется на страданиях и слезах. И на трупах.

Венди. Несмотря на годы, прошедшие между «тогда» и «сейчас», боль не стала слабее. Эта боль живет у меня внутри, просыпаясь каждый раз, когда что-то извне разбудит память. Воспоминания сдавливают мое горло железным обручем, так что я не могу даже сглотнуть. Веки жжет как огнем от подступивших слез, и я чувствую, как набухают влагой ресницы. Стоит мне моргнуть, и соленые капли побегут по щекам вниз, и я торопливо смахиваю их рукой. Горло по-прежнему горит, а кончики пальцев покалывают невидимые иголочки – предвестник очередной панической атаки. Только не сейчас! Прошу тебя, господи!..

– Ты – лучшая подруга Венди, – повторяет Стивен словно против своей воли. Слова сами слетают у него с языка, и он ничего не может с этим поделать.

Я стискиваю зубы. Ее имя в его устах причиняет мне еще более сильную боль. Оно вырывается у него изо рта как дыхание. Как будто она стала его частью, и мне хочется поскорее выпустить Венди на свободу, даже если придется вырвать ее из него с мясом, выпотрошить его как рыбу, но… но мне нужно, чтобы она побыла с ним еще немного. По крайней мере до тех пор, пока он не сумеет реально оценить происшедшее и не признает свою вину.

– Значит, все это время ты…

– Да, все это время. Элли – мое второе имя. На самом деле меня зовут Верити, но ты знал меня как…

– Ви.

Мое имя пробивает его броню. Он знает, что я знаю все его тайны, мне известно, когда, как и кому он лгал. Ви незаметно пробралась к нему на чердак и похитила то, о чем он забыл или, точнее, предпочитал не помнить. Вот почему сейчас он глядит на меня как Дориан Грей на свой портрет. Мое имя окружает его со всех сторон, подобно острым наконечникам копий, и ему негде спрятаться, некуда убежать. Ах если бы он только знал, сколько раз мне хотелось назвать ему мое настоящее имя! Сколько раз мне хотелось швырнуть его ему в лицо прямо во время секса, прошептать на ухо во время наших односторонних бесед, когда от меня требовалось только находить новые и новые способы сказать ему да.

Верити.Veritasна латыни – истина. Каждая буква в этом слове – и в моем имени тоже – ступенька, которая ведет туда, где болтается приготовленная для его шеи петля. Я знаю правду, знаю, что́ он сделал с Венди. Мое имя имеет над ним власть, и сейчас я смотрю, как оно меняет черты его лица.

– Та-дам! – говорю я негромко. – Наконец-то мы встретились. С опозданием на восемь лет, но все-таки встретились. Я вернулась в Монтерей уже после твоего отъезда. Впрочем, в те времена ты все равно не обратил бы на меня внимания.

Это предположение заставляет его нахмуриться, и я несколько раз киваю.

– Да, подходящий товарец, но в неподходящей упаковке.

– Послушай, я помню Венди. Она была симпатичной девчонкой, но… – Он не договаривает. Ему хочется, чтобы невысказанное загноилось как рана, чтобы превратилось в струп, который мне пришлось бы сковырнуть первой.

– Но – что?..

– Ничего не произошло. Да, она влюбилась в меня, и я это знал. Мне это даже нравилось, в этом я готов признаться, но ситуация грозила вырваться из-под контроля, поэтому я прекратил давать ей частные уроки.

Я не говорю ничего. Он воспринимает мое молчание как предложение продолжать и разливается соловьем:

– Да, прекратил! Не знаю, что́ она тебе говорила или, может быть, писала, но… Между нами ничего не было. Все это просто фантазии юной, впечатлительной девочки-подростка с чрезмерно развитым воображением. Она зачитывалась «Джейн Эйр», вот и напридумывала себе всякого… Для нее я был мистером Рочестером, а себя она воображала Джейн. Для ее возраста это совершенно нормально, к тому же я подозреваю, что в школе одноклассники ее травили, отсюда стремление уйти, убежать в мир фантазий… Наверное, мне нужно было обратиться к администрации, но она просила меня ничего не делать.

– «Ничего не было», – бормочу я, чувствуя, как сами собой сжимаются мои кулаки и ногти впиваются в ладони.

– В общем, если ты затеяла все это из-за нее, из-за Венди, то напрасно. Я ничего… Нет, я не отрицаю, что у меня были непродолжительные связи с другими… С Джеми… и с Эшли. Сейчас я об этом жалею и раскаиваюсь, но Венди… Она была очень милой и к тому же много рассказывала о тебе, но между нами ничего не было. Правда, однажды она попыталась меня поцеловать, но я сказал ей, что это неправильно и что она не должна этого делать. Вот и все, Элли… то есть Ви. Я клянусь, что Венди все выдумала. Это, конечно, не ее вина, однако…

– Хватит!!!

Звон бьющегося стекла, звучащий одновременно с моей вспышкой, застает нас обоих врасплох. Я, во всяком случае, совершенно не помню, как я схватила бокал и швырнула его в камин. От Стивена я ожидала чего угодно, любой выходки, но мне и в голову не приходило, что он способен пасть так низко, чтобы пытаться манипулировать памятью о мертвых.

– Как ты можешь так лгать! – бросаю я ему, пытаясь взять себя в руки. – Я знала ее лучше, чем кого бы то ни было. Она была добра и наивна, но она никогда не была патологической выдумщицей, какой ты ее тут изображаешь!

Он открывает рот, чтобы возразить, но вовремя останавливается. И правильно – одно неверное слово, и я могла бы пришибить его на месте.

– Или это у тебя такая стратегия на случай, если возникнут какие-то вопросы? Ты просто говоришь, что «ничего не было», а все обвинения объявляешь патологическими фантазиями несовершеннолетней, склонной к преувеличениям девчонки? Не выйдет!

– Она была доброй и очень, очень одинокой, – поправляет меня Стивен с самым смиренным видом. – Как я уже сказал, я подозревал, что у нее не складывались отношения с одноклассниками, и это, безусловно, наложило свой отпечаток… Что до остального… Подумай сама, ну зачем мне тебя обманывать? У меня нет для этого никаких причин. Я не отрицаю, что увлекался Джеми и Эшли… и Амантой тоже… Но какой мне смысл признавать связь с ними и лгать насчет Венди?

Мой смех прерывает этот поток лжи.

– Джеми, Эшли и Аманта… Ты думаешь, я поверю, будто, кроме них, у тебя больше никого не было? Когда ты, наконец, перестанешь считать меня идиоткой, Стивен? Эти имена – только верхушка айсберга. Сколько лет ты уже учительствуешь, а?

Он не отвечает. Предпочитает не отвечать. Как говорится, правда глаза колет, а правда в данном случае состоит в том, что Стивен преподает уже почти два десятилетия. И все эти годы он вовсю пользовался своим положением.

– Если ты предпочтешь, чтобы я сообщила о твоих подвигах прессе, я уверена – объявятся десятки молодых девчонок, которым есть что рассказать.

Отсутствие у Стивена хотя бы намека на стыд вызывает во мне глубокое отвращение, и, чтобы дать себе передышку, я вновь укрываюсь в своих воспоминаниях. Мои пальцы машинально поглаживают старый дерматиновый переплет дневника –еедневника. Для меня Венди по-прежнему везде, но ее душа заключена по большей части между страниц этой толстой потрепанной тетради. Я тоже там – мой, так сказать, рукописный вариант живет в ее почерке, в написанных ее рукой словах. Это та я, от которой мне пришлось на время отречься, чтобы появилась Элли.

Это было не просто. Мне пришлось многое сделать, чтобы создать новую личность. Я долго сидела на строгой диете, пока мое тело не приобрело подростковые габариты, потому что Стивену нравились подростки: субтильные, слабые, безопасные. Месяцы ушли у меня на то, чтобы научиться бросать робкие взгляды из-под ресниц, чтобы научиться быть маленькой и робкой девочкой, которая только слушает, восхищенно кивая, когда он рассказывает о своих статьях, публикациях и прочих достижениях, которая не забывает поздравить его с успехом и никогда не говорит о себе, если ее не спросят, чтобы не надоедать ему глупыми подробностями своей жизни. Я училась быть той, кто всегда соглашается, какой бы ресторан или выставку он ни выбрал; той, кто умеет высказать свое мнение так, что он одобряет его, принимая за свое; кто изобретателен и инициативен в сексе, но никогда ничего не навязывает; кто ничего не требует и всегда со всем соглашается; кто порой изображает сомнение, чтобы он мог получить удовольствие, убеждая, кто в нужный момент симулирует бурный оргазм и знает, какие позы он предпочитает в постели, как громко нужно стонать, чтобы потрафить его мужскому эго; кто с любовью глядит ему в глаза, когда он входит в нее, и демонстрирует удовольствие, чтобы потешить его гордость. Важно не то, что ей что-то нравится, а то, что свое удовольствие она черпает в нем одном, в той силе, которую он извлекает из отношений. В целом, однако, эта игра достаточно примитивна, чтобы в ней было легко смошенничать, что я и сделала, использовав его слабости к своей пользе. Это оказалось на удивление просто, если не считать того, что быть его подружкой было чертовски утомительно и скучно, хотя сам Стивен об этом не подозревал.

Но все это не идет ни в какое сравнение с той жертвой, которую мне пришлось принести в нашу самую первую ночь. Это свидание началось в ресторане, где я выпила достаточно много, чтобы пройти через все последующее, – но не настолько много, чтобы что-то забыть или не заметить. Собственно говоря, это был первый раз, когда я легла с ним в постель. Эти руки, ползущие по моему телу… одного этого было достаточно, чтобы я спряталась в маленькую коробочку внутри собственной головы и замкнулась там на замок, тогда как пустая телесная оболочка осталась в полном его распоряжении. Я крепко держала себя в руках – крепко и достаточно долго, чтобы добраться домой и забраться в душ. Только там, под горячими струями, среди облаков пара, я ослабила хватку и дала волю чувствам. Мои всхлипывания тонули в шуме воды и урчании крана, растворялись в лужицах воды на мозаичном полу. Увы, меня ожидало нечто более страшное, чем нервный срыв и потеря контроля, – я мучилась от невыносимого сознания своего предательства. Я предала собственное тело, когда отдалась его ритму, когда наслаждалась ласками его рук и языка. О, как я презирала себя каждую секунду этой животной близости! Сомневаюсь, что когда-нибудь мне удастся избавиться от этого ощущения и снова стать целой. Несколько раз я даже спросила себя – а стоило ли оно того? Сейчас мне кажется, я знаю ответ. Какое бы зло я ни причинила себе, я сделала это ради нее, а значит – я страдаю не напрасно.

– Ну и зачем все это?

– Прости, что?.. – спрашиваю я, не в силах сразу переключиться на настоящее и не думать о том, чем мне пришлось пожертвовать, от чего отказаться.

– Зачем тебе понадобилось изображать влюбленность? Зачем? Если ты считала, что я в чем-то виноват, почему ты сразу не обратилась к властям?

Его слова заставляют меня сощуриться. Даже сейчас – даже сейчас! – он не собирается ни в чем признаваться. Будучи профессором литературы, Стивен знает цену словам, знает, как с ними обращаться. «Если ты считала, что я в чем-то виноват»… – так он сказал, тем самым переложив ответственность на меня. То есть, говоря по-человечески, он ни в чем не виноват, и все это только мои предположения…

– Потому что я хотела, чтобы ты тоже испытал то, что чувствует человек, когда его предают. Когда твой самый близкий человек оказывается врагом. Я хотела, чтобы ты на своей шкуре испытал боль, которую причинил… Ты отнял у меня лучшую подругу. Ты вырвал ее из моей жизни и использовал, чтобы получить удовольствие, а потом вышвырнул ее, как что-то ненужное, предварительно разбив ее жизнь на миллионы кусочков.

Мои колени давно ноют, но я остаюсь стоять. Наугад открыв дневник, я пробегаю глазами по строкам, и ожившее воспоминание заставляет меня улыбнуться.

– Она была не просто моей лучшей подругой. Ты отнял у меня мою первую любовь.

– Но я же тебе говорил – ничего с твоей Венди не случилось. Сколько раз мне повторять? – произносит он ровным, почти бесстрастным тоном, словно стараясь таким образом затушевать провокационный смысл своих слов и не пробудить во мне дремлющую ярость.

– Я тебе не верю. Я верю ей.

50

Элли

Где бы я ни была, память каждый раз уводит меня в одно и то же место – на широко известный ежегодный благотворительный прием ее матери. Когда я приехала, Венди сидела рядом с родителями и была буквально в одном зевке от того, чтобы сойти с ума от скуки. Ее ярко-голубое платье напомнило мне удлиненную пачку балерины, причем сходство еще больше усиливалось за счет шуршания жесткой ткани, сопровождавшего каждое ее движение. «В таком прикиде ей бы вертеться под крышкой музыкальной шкатулки, где хранятся кольца и перепутанные ожерелья», – подумала я. И Венди и впрямь вся извертелась в своем кресле. Она то щипками поправляла лиф платья, то одергивала подол юбочки, каждый раз удостаиваясь неодобрительных взглядов матери. Но вот она увидела меня, и созвездие веснушек на ее щеках дрогнуло и расплылось в улыбке. Не медля ни секунды, она покинула свое место рядом с матерью и отцом, чтобы двинуться мне навстречу и обнять, пока родители о чем-то беседовали с престарелой супружеской парой.

«Слава богу, ты здесь!» – воскликнула она, пока я наслаждалась теплом ее обнаженных рук у себя на плечах и щекотным прикосновением курчавых волос к щеке.

«Бог здесь ни при чем, если только он не управляет светофором на бульваре Фримонт».

«Надеюсь, в этом году мамин прием не провалится. А вообще-то – скучная штука. Скучнейшая!»

«С кем это разговаривают твои родители?»

«Это чета Майклсонов. Он работает с моим папой».

«Если у них в карманах столько же денег, сколько морщин на мордах, твоя мать сможет получить солидный чек на свою благотворительность».

Венди так громко фыркнула, что ее мать обернулась и так крепко сжала губы, что они превратились в тонкую красную линию.

«Ладно, идем, – сказала Венди, таща меня за собой. – Покончим поскорее с формальностями».

Пока мы пробирались туда, где стояла мать Венди, та успела справиться со своими губами, сложив их в любезную улыбку.

«Добрый вечер, Верити».

«Здравствуйте, миссис Кац. Отличная вечеринка».

«Благодарю».

«Спасибо, что пригласили меня».

«Мне показалось, Венди будет приятно пообщаться с человеком ее возраста». – Она опустила пальцы на плечо дочери.

«Я позабочусь, чтобы Венди не скучала». – Мое обещание стерло улыбку с лица миссис Кац. К счастью, ее кто-то окликнул, и она отвернулась от нас. Кажется, прибыл новый потенциальный благотворитель, и ее внимание оказалось отвлечено. Воспользовавшись этим, мы поспешили затеряться в толпе.

«А теперь куда?» – спросила Венди, когда мы оказались на другом конце бального зала.

Я быстро огляделась. Со всех сторон нас окружали роскошные платья, смокинги и неприступные взгляды. Женщины выглядели как элегантные новогодние елки, увешанные сверкающими украшениями и гирляндами бриллиантов по десятку карат каждый; мужчины, в основном пожилые, напоминали принарядившихся садовых гномов. Потом я увидела, что вдоль стены зала тянется целый ряд широко открытых французских окон, за которыми виднелись патио и сад.

«Жди меня снаружи», – велела я.

Венди послушно вышла в патио, а я стала пробираться сквозь толпу в обратном направлении. Десять минут спустя я тоже вышла на веранду. Стояла весна, и вечерний воздух, согретый дневным солнцем, еще не остыл. Я спустилась в сад и пошла по темной дорожке, прислушиваясь к шепоту океанских волн где-то за деревьями и монотонному гулу голосов состоятельных гостей, старательно делавших вид, будто они хорошо проводят время. И волны, и голоса подчинялись одинаковому ритму, однако последним явно недоставало убедительности. Отец любил рассказывать мне, что, когда в четыре года я впервые увидела, как солнце опускается в океан, я плакала несколько часов подряд, будучи уверена, что оно упало в воду и растворилось в ней, как растворяется кусок рафинада. Однажды я рассказала эту историю Венди, и она смеялась как сумасшедшая.

Венди я нашла на садовой скамье, где она поджидала меня. В серно-желтом свете фонарей ее бледная кожа мерцала, как лунный диск. Я потянулась, надеясь избавиться от покалывания в спине, сглотнула.

«Ну что, начнем нашу собственную вечеринку?»

С этими словами я поставила на скамью рядом с ней поднос с амюз-буш  и бутылку шампанского.

«Откуда ты это взяла?»

«Настоящий фокусник никогда не раскрывает свои секреты, – отозвалась я. Венди обиженно надула губы, и я почувствовала, как у меня внутри что-то сжалось. – На самом деле я подкупила официанта, – призналась я. – Сунула ему полсотни».

Вскоре бутылка наполовину опустела. Количество миниатюрных бутербродиков, разложенных аккуратными рядами, тоже уменьшилось, зато от «колючего» пузырящегося шампанского наши щеки раскраснелись и горели огнем.

«Ты на меня плохо влияешь. – Венди икнула. – Пожалуйста, продолжай в том же духе и никогда – слышишь, никогда! – не исправляйся».

Я улыбнулась.

«Только ты и я. Навсегда вместе».

«Только ты и я», – эхом повторила она и снова, поднеся к губам бутылку, глотнула и сморщилась так сильно, что все ее веснушки собрались в одно темное пятно.

«Мама убьет меня, если узнает».

«Оставь мне. Присосалась». – Я выхватила у нее шампанское, пока она не допила все, что еще оставалось в бутылке. Пена текла по ее подбородку и капала на землю, но Венди улыбалась. Глядя на нее, я засмеялась, она тоже хихикнула. Это было так смешно, что мы продолжали хохотать еще не меньше пяти минут, пока у нас не заныли челюсти.

Отсмеявшись, я тоже глотнула пузырящейся пены, просунув между губами толстое бутылочное горлышко, которое только недавно держала во рту она. Скрип шагов по гравию дорожки прервал нашу частную вечеринку. Обернувшись, мы увидели одного из официантов: галстук-бабочка сбился на сторону, в углу губ болталась сигарета.

«У вас, девчонки, огонька не найдется?»

«Вот, пожалуйста», – ответила Венди, бросая ему зажигалку, которую она достала из сумочки.

«С каких это пор ты?..» – начала было я, но в ответ Венди только шикнула на меня.

«Благодарю».

Официант шагнул вперед, чтобы вернуть зажигалку. При этом он так сильно затянулся, что огонек сигареты засверкал, как яркая желтая звездочка. Теперь, когда официант стоял ближе к фонарю, я разглядела россыпь прыщей у него на лбу. На вид парню было лет восемнадцать-девятнадцать.

«Я смотрю, у вас здесь свой маленький праздник», – сказал он, улыбнувшись мне.

«Да, что-то вроде».

Теперь официант мог бы и уйти, но он стоял на прежнем месте, часто и глубоко затягиваясь своей сигаретой. Понемногу пустое пространство между нами заполнялось тишиной и запахом крепкого табака. «Быть может, – подумала я, – он почувствует неловкость момента и уйдет».

А может быть, и нет.

«Мы с друзьями заканчиваем через два часа и уходим. У нас тоже будет что-то вроде вечеринки. Если хотите оттянуться…»

Рука Венди нащупала мою ладонь, которой я опиралась о скамью, и тихонько сжала. Похоже, она была полностью со мной согласна.

«Спасибо, но нам и здесь хорошо», – сказала я.

«Уверены? У нас есть пиво и травка». – Он бросил окурок на бетонную площадку, на которой стояла скамья, и раздавил мыском ботинка. На светлом бетоне осталось черное пятно. Венди по-прежнему сжимала мою руку; от жара ее пальцев моя рука взмокла.

«Мы уверены».

«Ну, если передумаете – присоединяйтесь. Увидите костер на побережье и подходите. Мы будем там».

Он наконец ушел, громко хрустя каблуками по гравию. Мы проводили его взглядами.

«Мне кажется, ты ему понравилась», – снова хихикнула Венди, толкнув меня локтем.

«Да, наверное… Так все-таки, с каких пор ты таскаешь с собой зажигалку?»

«Там, на берегу, наверное, лучше, чем здесь. Ты можешь пойти туда, когда прием закончится».

«Ты сама можешь туда пойти».

«Нет уж, спасибо».

«Почему – нет?»

«Потому что». – Она умоляюще взглянула на меня.

«Потому что – что?»

«Потому что первый поцелуй – это очень важно, а я не хочу, чтобы в этом деле моим партнером стал какой-то глупый официант».

«Как ты безнадежно романтична!»

Должно быть, шампанское развязало мне язык. Не успели эти слова сорваться с моих губ, как я о них пожалела, но было поздно. Венди опустила взгляд и принялась ковырять бетон мыском туфли.

«Извини, я не хотела…»

Шампанское застряло у меня в горле, и во рту стало горько. Так мы сидели и молчали, не разнимая рук, а в воздухе плыл аромат жимолости, из распахнутых французских окон доносились струнный квартет Бетховена, мелодичный перезвон бокалов и приглушенные расстоянием взрывы смеха.

«Я подумала, может быть, ты могла бы стать моим первым партнером?..»

«Что-что?»

«Первый поцелуй… – напомнила она. – Я же объяснила, почему это так важно…»

«Типа как в «Жестоких играх» ?»

«Да, только без психованной стервы».

Я рассмеялась, но мой смех прозвучал немного фальшиво.

«Нет, серьезно… – продолжала она. – Ты – моя лучшая подруга, так что… В общем, это не так глупо, как кажется, – получить первый поцелуй от человека, который тебя по-настоящему любит». Она сунула мне в руки бутылку, и я машинально сжала в пальцах холодное горлышко, чувствуя, как часто-часто колотится сердце. Мне ничего так не хотелось, как прижать губы к ее губам, ощутить на них терпкую сладость шампанского, но страх запечатал мне рот и сковал язык. Секунды, которые прошли перед тем, как я нашла в себе силы ответить, были самыми длинными и самыми страшными в моей жизни, потому что каждая из них могла заставить Венди произнести холодно: «Забудь. Это была дурацкая идея».

«Ладно…»

Я была уверена, что Венди слышит, как стучит мое сердце. Меня его удары почти оглушали. Когда она повернулась ко мне лицом, дыхание сперло у меня в груди. Венди взяла бутылку у меня из рук, сделала глоток и снова протянула бутылку мне. Я тоже выпила, но алкоголь нисколько не помог мне справиться с нервами – тугой комок по-прежнему стоял в горле. Звякнуло стекло – это бутылка коснулась бетонной площадки под ногами. Кто поставил ее туда? Неужели я?.. Когда?.. Венди крепко зажмурила глаза, отчего ее нос сморщился, а все веснушки пришли в движение. Похоже, она тоже здорово нервничала.

«Венди Мойра Анжела Дарлинг , успокойся!»

Ее черты чуть дрогнули, расслабляясь. Она попыталась улыбнуться, но тут же икнула. Это мгновение было… прекрасным, и я, подавшись вперед, крепко прижалась губами к ее губам. «Только ты и я…»

Ее мягкие губы чуть раздались, и на меня повеяло теплым дыханием. Я вцепилась в край скамейки и замерла, стараясь навсегда запечатлеть в памяти эту минуту – запечатлеть в мельчайших подробностях. Кисло-сладкий вкус шампанского на ее языке подействовал как электрический разряд, простреливший меня вдоль позвоночника. Ванильно-жасминовый аромат ее духов окутал меня точно облако. Тускло-желтый свет садового фонаря проникал сквозь мои сомкнутые веки, окрашивая полумрак в розовые тона. Этот цвет всегда будет для меня цветом нашего первого поцелуя. Он всегда будетеецветом, когда бы я ее ни вспомнила.

Эти воспоминания – вот все, что у меня осталось.

51

10 мая

Интересно, это очень больно – умирать? То есть я имею в виду – успеваешь ли ты почувствовать боль или все происходит быстро и легко?

Насколько легко?

Ну, как дунуть на одуванчик…

52

Элли

Слезы снова текут по моим щекам, собираясь в уголках кривящихся губ. Венди всегда удавалось пробудить во мне целый мир эмоций, но ее письмо плюс воспоминание о нашем первом поцелуе на благотворительном приеме и последняя запись в дневнике – всего этого слишком много. Чересчур много.

Я вытираю слезы рукавом. Негромкий шорох привлекает мое внимание, напоминая, что я в комнате не одна.

– Что с тобой? – Его голос звучит негромко и почти ласково, как будто это не он привязан к креслу, как будто это не я усадила его туда. Можно подумать, что мы всего лишь вспоминаем прошлое, после того как выяснилось, что у нас когда-то были общие знакомые.

– Ты видел ее? – спрашиваю я. – Ты встречался с ней в тот день, когда она умерла?

Он качает головой.

Снаружи ветер наметает огромные сугробы, взметает вверх снежинки – огромные, как перья, но совсем легкие. Кажется, что природа тоже устала и решила упростить себе задачу. Они кружатся в воздухе как пух из наших подушек, которые разорвались, когда я впервые осталась ночевать у нее в доме. Наша дружеская схватка с применением нетрадиционного (или, напротив, традиционного, это как посмотреть) оружия, а также довольно-таки неопрятные последствия этой шуточной дуэли привели к тому, что ее мать решила: я дурно на нее влияю.

И вот я заперта в доме, но врата моей памяти открыты. Меня осаждают образы и картины, сладостные моменты прошлого, но стоит открыть глаза, и я оказываюсь лицом к лицу с человеком, который все это у меня отнял – с человеком, по вине которого у меня больше никогда не будет новых воспоминаний. Он вырвал ее из моей жизни и тем самым, даже не зная меня, поломал мою жизнь, разбил ее на такие мелкие кусочки, что их уже никогда не склеить и даже не собрать. Я ненавижу его за то, что у него-то есть воспоминания о ней – воспоминания, которые никогда не будут моими. А еще я ненавижу его потому, что он погубил жизнь Венди, лишил ее возможности делать выбор, ошибаться, терять и обретать себя, принимать решения, взрослеть, учиться со мной в Беркли, бунтовать, красить волосы в розовый цвет, становиться вегетарианкой, рыдать у меня на плече после пьяного «тройничка», на который она решилась не из порочности, а потому что ей хотелось новизны. Всего этого у нее никогда не будет. И ее самой тоже не будет. Он убил ее не один раз, а много-много раз, уничтожил ее тысячью разных способов.

Нож по-прежнему лежит на диване. Он буквально гипнотизирует меня. Я подхожу, беру его в руки и в задумчивости провожу по лезвию кончиком пальца. Это будет просто, думаю я, крепко сжимая рукоятку. Несколько раз ударить в сердце или провести лезвием по горлу чуть выше адамова яблока – и все. Конец. Но отражение в темном оконном стекле принадлежит не мне – Венди. Она смотрит на меня, и ее взгляд напоминает мне, что Стивен не заслуживает легкой смерти. Ради нее я должна сломить его чудовищную гордыню и заставить его выбрать – покончить с собой или остаться в живых, но потерять все и до последнего дня терпеть презрение и ненависть нормальных людей.

Я бы на его месте предпочла петлю.

Интернет и криминалистические справочники снабдили меня подробной информацией, касающейся физики, физиологии и механики повешения. Я получила много полезных и еще больше бесполезных сведений об этом процессе. Падение с высоты лестничной площадки с петлей на шее должно было сообщить телу Стивена достаточные скорость и инерцию, чтобы веревка сломала шейные позвонки. В этом случае смерть произойдет мгновенно. Никаких страданий, но и никаких шансов, что в последний момент его кто-то спасет. (Кто бы это мог быть? Уж не я ли?) Если же падать, точнее – прыгать, Стивену придется со стула, инерции, чтобы сломать ему шею, будет недостаточно. Вместо этого его ожидает мучительная агония. Дыхательное горло и сосуды шеи будут пережаты затянувшейся петлей, отток крови от головы прекратится, и растущее давление в артериях и венах приведет к тому, что лопнут многочисленные капилляры кожи и глаз. Через пару-тройку минут лишенный кислорода мозг начнет умирать, и (а я очень на это надеюсь!) последним, что увидит Стивен перед тем, как окончательно погрузиться в холодное ничто, будет лицо Венди – его персонального Ангела Смерти. В конце концов умирающий без кислорода мозг включит блуждающий рефлекс , резко возрастет сердечный ритм, кровяное давление подскочит до небес… не забудем и про удушье. В общем, можно делать ставки, как в лотерее, что откажет первым: сердце, мозг или легкие? (Шах, император, / король, фараон. / А ты – выйди вон!..) Самое главное – смерть Стивена будет долгой, минут семь или чуть меньше. Меня это вполне устраивает, хотя шансы на спасение тоже возрастут. Но будем надеяться, что обойдется без неожиданностей.

– Элли… Верити… – Мое имя звучит в его устах как чужое. – Эй, как там тебя?.. Ви!..

Я с размаху бью его ладонью по лицу. На щеке Стивена остается красный след. Мне и самой больно, и я несколько раз встряхиваю кистью.

– Никогда – слышишь?! – никогда не называй меня так!

Его глаза становятся бешеными, на скулах вспухают желваки, но он по-прежнему привязан к креслу, и единственное, что ему удается, это бросить на меня возмущенный взгляд. Еще бы он не возмущался! Получить взбучку от женщины, которая к тому же на семнадцать лет моложе!..

– Бьешь беспомощного человека? Это твой способ почувствовать себя сильной?

Его голос рокочет как гром. Его жаркий гнев заполняет все пространство гостиной, и я начинаю чувствовать, что мне не хватает воздуха.

Да, он беспомощен, но исходящая от него волна злобы заставляет меня отойти к камину. Там я останавливаюсь и, глядя на догорающие в топке поленья, пытаюсь понять, как мне быть дальше. Я отнюдь не собиралась посвящать его вэтучасть моего прошлого, но с другой стороны… С самого начала я пообещала себе сделать все, что только будет в моих силах, чтобы заставить его самого надеть петлю себе на шею.

53

Элли

Лондонская сырость пробирала до костей, и я до самого верха застегнула молнию куртки, отгораживаясь от этого города с его промозглой, туманной погодой. И все же сырой холод продолжал просачиваться сквозь несколько слоев одежды и проникать под кожу, отчего меня то и дело начинал бить озноб. В Лондоне я прожила всего несколько месяцев, но воспоминание о солнечной северной Калифорнии успело основательно поблекнуть, превратившись во что-то очень далекое, принадлежащее к другой, давней жизни.

Я спрятала лицо в накрученный на шею шарф. В Лондоне мне все казалось маленьким и каким-то серым – улицы, дома, люди. Серым было и небо. Иногда, подняв голову, я не могла сказать, что я вижу: настоящее небо или низкие облака.

Сырость, серость и скука усугублялись отсутствием Венди. Лондон стал для меня постоянным напоминанием о том, что она осталась на далеком берегу другого океана.

По серому тротуару впереди меня шли две девушки. Разговаривая, они наклонились друг к другу; так доверительный разговор сближает тела – плечи соприкасаются, вырывающиеся изо рта облачка пара смешиваются, делая секреты и тайны поистине общими. При виде этой парочки я невольно ускорила шаг, торопясь вернуться домой, чтобы написать Венди пространное электронное письмо, в котором, помимо всего прочего, я хотела условиться о сеансе связи через Ватсап в выходные. Быть может, мы сумеем вместе посмотреть какой-нибудь фильм (каждая на своем берегу океана), обмениваясь комментариями через чат. Не исключено, что мне удастся наконец выяснить, что́ же она от меня скрывает. В том, что Венди что-то скрывает или, точнее, недоговаривает, я не сомневалась – я это просто чувствовала, чувствовала нутром, и какая-то часть меня была этим уязвлена. Но лишь часть. Всем остальным своим существом я чувствовала, что Венди несчастна и что ей отчаянно нужна помощь.

Громко хлопнув входной дверью, я взбежала на второй этаж, чтобы поскорее засесть за компьютер. Теперь я лучше понимала всех этих женщин из романов Джейн Остин, которые, ломая руки, бесконечно ждали весточки от любимого или от друга.

«Верити?» – Не успела я подняться на площадку, как меня настиг голос Кейт. Даже после стольких лет я не могла называть ее мамой.

«Я здесь, наверху».

«Не могла бы ты на минутку спуститься?»

Я с трудом сдержала вздох разочарования.

«Это не может подождать?»

«Пожалуйста, Верити, спустись сюда».

Ровный тон ее голоса не оставлял никаких сомнений: это не просьба, а требование.

Оставив свой рюкзачок на верхней площадке, я повернулась и спустилась в кухню. Кейт сидела за столом, перед ней исходила паром чашка с горячим чаем – она довольно быстро усвоила английскую традицию пить чай вместо кофе. Кейт куталась в свой не по росту большой кардиган и казалась совсем крошечной на фоне огромной, выложенной плитняком викторианской кухни.

Одного взгляда на нее хватило, чтобы по спине у меня побежал холодок. Только сейчас я заметила, что веки у нее покраснели, а рука мнет и мнет бумажную салфетку. Еще с полдюжины таких салфеток уже валялось под столом. В первое мгновение я даже подумала, что Кейт опять простудилась (по такой погоде это было совсем не удивительно, скорей – закономерно), но потом заметила, как подрагивают уголки ее губ, и поняла, что ошиблась.

«Что-то случилось, Кейт?» – спросила я неожиданно севшим голосом, который прозвучал как тихий хриплый шепот смертельно испуганного человека.

«Кое-что случилось. Там, дома…»

Она замолчала. Тишина длилась и длилась, и никак не кончалась, словно граница, пролегшая между этой минутой и всей моей остальной жизнью. Мне не хотелось спрашивать, в чем дело. Мне не хотелось это знать, а Кейт не хотелось говорить. Ах если бы только я навсегда могла остаться внутри этой минуты, когда еще ничего не сказано! Ах если бы только я могла растянуть эту минуту на годы, на десятилетия… Но следующие слова Кейт разнесли мои оборонительные редуты вдребезги.

«Это насчет Венди…»

Это имя тараном ударило меня в грудь, вонзилось между ребрами, выжгло внутренности словно раскаленная сталь. Дело было даже не в имени, а в том, как она его произнесла – запинаясь, почти по слогам.

Жгучая боль швырнула меня на свободный стул.Венди, Венди, Венди, Венди…Это имя бесконечно кружило у меня в мозгу, кружило все быстрее, ускоряя сердцебиение и застилая глаза пеленой. Всего пять букв – и я развалилась на части, не в силах ни слышать, ни даже вообразить, что скажет дальше мачеха.

«Милая моя…»

«Нет-нет-нет-нет-нет!..» – Я повторяла и повторяла это слово, словно укладывая кирпичи в стену, которая должна была оградить, защитить меня от правды, но голос Кейт все равно проникал в щели, как вода просачивается сквозь тончайшие трещины в камне и размывает гору.

«Произошел несчастный случай, – сказала Кейт, хотя я по-прежнему продолжала свою бесконечную литанию тщетных отрицаний. – Венди умерла».

Умерла.

Это тяжелое, как свинец, слово заставило меня вскочить и броситься к себе в комнату. Кейт бормотала мне вслед какие-то утешения, но я их почти не слышала и не воспринимала. Я вообще ничего не чувствовала, и только когда я оказалась в спальне, мое тело очнулось от этого странного наркоза, превратившись в одну огромную кровоточащую рану. Зарывшись лицом в подушку, я кричала и плакала, пока не сорвала голос, пока моя слюна и слезы не промочили насквозь наволочку, а синтетический наполнитель не поглотил мою боль и гнев. Не может этого быть, подумала я. Венди не могла умереть, ведь мы были почти одного возраста. Но тут же череда воспоминаний, поднявшись из глубин моей души, пронеслась перед моим мысленным взором, и каждое из них содержало зерно истины, которую я раньше не хотела замечать и которая теперь наносила мне удар за ударом. За окном блеклое небо распростерлось над серыми сланцевыми крышами и острыми дымоходами, но я смотрела и не видела. Для меня все утратило смысл и значение. Я не могла представить себе мир, в котором не будет Венди.

Когда я успокоилась, или, точнее, перестала плакать, уже наступила ночь. Мокрые от слез волосы липли к мокрому лицу. Небо из серого стало черным, и такой же мрак воцарился в моей спальне и в моей душе. Что происходило вокруг, пока я пребывала в состоянии оцепенения и паралича чувств, я помню очень смутно. Кажется, раз или два Кейт стучала мне в дверь и звала на ужин, но, не дождавшись ответа, оставила меня в покое. Я нашла в себе силы сесть на кровати и некоторое время сидела неподвижно, глядя на сгустившиеся по углам комнаты мрачные тени и гадая, не таким ли будет отныне для меня весь мир, в котором не стало той, кого я любила. Потом в окне появился тоненький серпик луны. Он стоял высоко в небе, и вокруг него горели в прорехах облаков тусклые звезды. «От второй звезды направо и прямо до утра» , – вспомнила я. Что ж, если Венди ушлатуда, быть может, и мне нет смысла дальше оставаться в этом мире, где ее нет и никогда не будет? Быть может, я могла бы стать ее Питером Пэном, и нам уже не пришлось бы расти и стариться.

Поток холодного воздуха из приоткрытой форточки коснулся моего мокрого лица. Еще не совсем отдавая себе отчет в своих действиях, я встала с кровати, подошла к окну и распахнула его во всю ширь. Перекинуть через подоконник ноги – сначала одну, потом другую, – было делом считаных секунд, и вот я сижу на подоконнике, чувствуя, что это движениеужеприблизило меня к Венди. Мои глаза закрыты, босые ступни болтаются над пустотой. Я делаю глубокий вдох, чтобы лететь в Никогданию, но уже в следующее мгновение резкий рывок бросает меня обратно в комнату.

«Ты с ума сошла?» – Этот вопрос задан папиным голосом, да и руки, крепко обхватившие мои плечи, тоже принадлежат ему. Прижав мне руки к груди, он оттаскивает меня от окна.

«Пусти! Я должна!.. Мне нужно!»

«Успокойся, Букашка».

Я пыталась вырваться, я лягалась и брыкалась, но он держал меня крепко.

«Я должна быть с ней, папа! Я не могу!.. Не могу без нее!»

«Все в порядке, Букашка. Не плачь!»

В конце концов его неколебимое доброжелательное спокойствие победило. Не мои слова, удары или мой гнев – а его спокойствие. Он просто ждал, пока я снова заплачу, пока мой гнев не рухнет под собственной тяжестью и не превратится в сдавленные рыдания, пока злые, бессмысленные слова не начнут застревать у меня в горле. И он дождался. Колени у меня ослабели, и все, что от меня осталось, медленно осело на пол.

Но он не бросил меня. Он опустился на ковер рядом со мной, и по мере того, как боль и отчаяние покидали мое тело, темница отцовских рук понемногу превращалась в надежное убежище.

После моей идиотской выходки папа заколотил оконную раму гвоздями – просто так, на всякий случай. Впрочем, его поступок был ненамного умнее моего: моя спальня находилась на третьем этаже, правда – довольно высоком. Возможно, папа тоже об этом подумал, поскольку они с Кейт так и не стали отбирать у меня ремни, зеркала и бритвенные лезвия. А может, он понял, что в этом просто нет необходимости: после моего срыва, когда я рыдала в его объятиях, я заснула и проснулась (уже на следующий день) выжатая как лимон и с ощущением свинцовой тяжести в костях, которое не покидало меня еще очень долгое время. Мне было очень трудно даже просто открыть глаза, не говоря уже о том, чтобы карабкаться на подоконник и выдирать гвозди из рамы. Когда родные сообщили мне, что ни под каким видом не отпустят меня на похороны, они ожидали нового взрыва, но я только молча побрела к себе наверх, волоча по полу невероятно тяжелое одеяло.

Между тем отцу предложили продлить контракт, поэтому в Великобритании мы задержались на три долгих года. И когда в конце концов мы все же оказались в зале прилета аэропорта в Сан-Франциско, я была почти уверена, что увижу в толпе встречающих Венди, которая будет улыбаться мне всеми своими веснушками и размахивать дурацкой табличкой с нашей фамилией. Увы, сладостный самообман продолжался недолго. Ему на смену пришла жестокая реальность, похожая на приступ лихорадки или какой-то другой серьезной болезни. Следующее, что я помню, это то, что я стою на коленях перед унитазом в туалете аэропорта. Меня только что вывернуло наизнанку, и Кейт стучит в дверь кабинки, спрашивая, чем мне помочь.

Ничем.

В тот же день, спрятав опухшие красные глаза за стеклами темных очков, я все же встретилась с Венди. Даже три года спустя боль была еще слишком сильна; она никуда не ушла и только дремала во мне – очень неглубоко, под самой кожей. И чтобы проснуться вновь, ей нужно было немного.

Венди ждала меня под молодым кедром. Доктор С. очень старалась подготовить меня к этому моменту, но все ее усилия пропали втуне, стоило мне только увидеть могильную плиту с двумя датами, разделенными короткой черточкой. В ней, в этой короткой черточке, уместилась вся жизнь Венди, и я испытала приступ острого раздражения. Жизнь моей подруги была гораздо больше, полнее, насыщеннее, чем это глупое тире между двумя датами.

Потом я прочла высеченное на камне имя, и на моих губах появилась легкая улыбка. Буквы были позолоченными, а ведь Венди терпеть не могла мишурный блеск – она любиланастоящее. Бумажный цветок-оригами дрожал у меня в руке, и я положила его на плиту. Я сделала его сама, но получилось не очень удачно – линии сгибов вышли недостаточно ровными и острыми. Венди справилась бы с этой работой намного лучше. «Все не так, – подумала я. – И цветок не такой, и могила не такая. Зачем Венди придавили этим тяжелым камнем? Зачем написали на нем столько слов, обращенных к «Любимой дочери»?..»

Как-то раз, когда Венди в свой черед гостила у меня с ночевкой, она завела разговор на тему «Как все должно быть, когда я умру» (в тот вечер мы обе изрядно накачались лимонадом, в который тайком добавили джин). Юности свойственно считать смерть невозможной или как минимум очень нескорой, поэтому ей легко обсуждать подобные вещи. Венди хотела, чтобы ее кремировали, а пепел развеяли на вершине самой высокой горы, чтобы она могла танцевать в воздухе над океанами и носиться вместе с ветром над равнинами и лесами. Эти слова повергли меня в ужас – я не столько боялась ее смерти, сколько не могла представить себе мир без нее, поэтому я поскорее глотнула ряженого лимонада, поперхнулась и сказала как могла небрежно: «Да, я бы тоже хотела, чтоб меня кремировали… и развеяли над океаном».

К несчастью, Венди так и не успела рассказать родителям о своем желании. Она вообще не успела очень многого – того, что теперь ей уже никогда не сделать.

«Как ты могла меня бросить?» – Эти слова вырвались у меня прежде, чем я успела понять, что́ я говорю. Это было то самое главное, что я хранила в себе три года, то, в чем я не призналась даже отцу, и до чего так и не сумела докопаться доктор С. Венди не просто умерла. Она меня бросила.

Мучительное одиночество навалилось на меня неимоверной тяжестью, и я, не выдержав, рухнула на колени.

«Бросила! Ты меня бросила! – Судорожные рыдания прерывали мою и без того сбивчивую речь. – Бросила, так ничего и не сказав! Ты со мной даже не попрощалась! Я могла бы помочь… А теперь мне очень тебя не хватает. И мне больно, все время больно! За что ты так поступила со мной?»

Я упала ничком, уткнулась лицом в траву, вцепилась пальцами в землю. Я пыталась обнять подругу, которая лежала там, на глубине шести футов под поверхностью, но тщетно: ни я не могла до нее дотянуться, ни она не могла мне ответить.

«Вернись! Пожалуйста, вернись ко мне! Ты мне нужна! Я не могу без тебя. Вернись пожалуйста. О, как я жалею, что меня не было с тобой в тот день!» – шептала я, прижимаясь губами к прохладной, сухой земле.

В конце концов мое горе и моя боль разрешились слезами. Они капали на землю, и я надеялась, что они просочатся туда, к ней. Наверное, моя душа так и осталась там, на могиле, на которой я лежала неподвижно, словно я тоже умерла. Наконец я встала, не чувствуя ничего, кроме холодного одиночества и покинутости.

Я снова была одна.

54

Элли

Воспоминания наполнили меня ужасом и отчаянием, и я дышу часто и неглубоко. Боль в груди разрослась до такой степени, что легкие уже не могут расправиться полностью, и я задыхаюсь. В панике я пытаюсь глотнуть воздуха, но ничего не выходит, и только сердце отчаянно колотится о прочную решетку ребер.

«…Восемьдесят семь, восемьдесят шесть, восемьдесят пять…»

Мои колени подгибаются, и я, наклонившись над диваном, хватаюсь за мягкую спинку. Перед глазами плывет какая-то муть, и я из последних сил стараюсь сосредоточиться на счете:

«…Восемьдесят четыре, восемьдесят три, восемьдесят два…»

Доктор С. говорила мне: «Если почувствуешь приближение панической атаки, начинай считать в обратном порядке от сотни до нуля». Я следую ее совету. Далекое эхо искаженных слов медленно просачивается в мозг. Я цепляюсь за эти звуки, и звуки постепенно обретают смысл. Они зовут меня назад к реальности, я прихожу в себя и чувствую, что мое лицо мокро от слез. Я и не знала, что плачу. С того дня, когда умерла Венди, я чувствовала себя так, словно проглотила большую скользкую змею, которая теперь живет у меня внутри, обвив петлями мое сердце, легкие и желудок. Поначалу я ощущала ее присутствие постоянно, но со временем – с помощью психоаналитички С. – змея ослабила свои кольца и уснула. Теперь она просыпается, только когда эмоции захлестывают меня с головой.

«…Восемьдесят один, восемьдесят, семьдесят девять…»

– Элли! Скажи что-нибудь! Что с тобой? Все в порядке?

Говорить я не могу. Поэтому я только киваю и иду в кухню, чтобы налить себе стакан воды. Я осушаю его залпом, и – о чудо! – вода проходит внутрь, смывая застрявший в горле ком.

Когда я возвращаюсь в гостиную, Стивен молчит. Почему-то сейчас он кажется мне меньше, чем на самом деле. В его глазах стоит нечто, что можно по ошибке принять за сочувствие.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через такое… – говорит он. Я открываю рот, чтобы ответить, но он еще не закончил. – И мне очень жаль Венди. То, что с ней случилось, это трагедия, но я ничего ей не…

– Может быть, она тебя разозлила? – перебиваю я. Желание узнать правду заставляет меня опуститься перед креслом на колени. – Скажи, что это был просто несчастный случай и ты не хотел ее толкать…

«Я не знаю, что он может сказать или сделать». – Это былиееслова. Эта фраза, которую я прочла в ее дневнике, на протяжении нескольких лет не давала мне спать по ночам, питая мои подозрения. То, как ведет себя Стивен сейчас, ясно показывает: у него есть склонность к насилию. К самому жестокому насилию. Сколько раз он смотрел на меня как на что-то такое, что будет легко сломать. И если он сумеет когда-нибудь выбраться из этого кресла… что ж, тогда я и узнаю, на что он способен.

– Ты мне все равно не поверишь, что бы я ни говорил, – заявляет он совершенно неожиданно. Можно даже подумать, что его слова адресованы вовсе не мне. – Вот что… Нельзя ли мне еще водички? Очень пить хочется.

Я смотрю на него и не знаю, стоит ли мне пойти ему навстречу или лучше не надо. Если я сейчас принесу ему воды, он может расценить это как слабость, как готовность уступить, и попытается воспользоваться этим преимуществом. Сначала стакан воды, потом свобода. Такова его прямолинейная мужская логика. Нет, нельзя поддаваться. Как и любые отношения, наша ситуация основывается на тонком, незаметном манипулировании друг другом.

– Пожалуйста, Элли. Я тебя прошу!..

И я приношу ему воды. Он выглядит усталым, тонкая кожа под глазами припухла и потемнела. В окне за его спиной черные силуэты деревьев тают в черноте наступившей ночи: одно сливается с другим, и уже невозможно сказать, где что. Наверное, времени уже намного больше, чем мне казалось, но насколько? Я не знаю, а телефона, чтобы поглядеть, который час, под руками нет.

Оставив бутылку с остатками воды на сервировочном столике, я отворачиваюсь от Стивена и закрываю глаза. Она здесь, на экране моих опущенных век: лицо с веснушками улыбается, губы, по обыкновению, сжимают и теребят рыжий локон. Как и большинству кудрявых девушек, ей отчаянно хотелось иметь прямые волосы, но мне ее кудряшки нравились. Она вся мне нравилась. Закрывшись в ее или в моей спальне, мы обменивались секретами и запоем целовались, делая вид, будто это просто тренировка, подготовка к тем временам, когда у каждой из нас появится свой принц или хотя бы бойфренд. А еще мы изобретали для себя будущее, в котором мы оставались лучшими подругами и через двадцать, и через тридцать лет, а может (как я надеялась), еще дольше. Ни ей, ни мне так и не хватило храбрости сказать друг другу правду. Тайная любовь казалась более безопасной, чем признание, предсказать все последствия которого я не могла. В глубине души я боялась, что Венди может думать иначе, чем я, и тогда, если я обрушу на нее правду, между нами возникнет неловкость, которая рано или поздно обязательно разведет нас. Нет, лучше молчать, думала я, ведь пока у нас есть завтра, всегда остается надежда на что-то большее. Увы, нашему воображаемому будущему не суждено было осуществиться, и виноват в этом был мужчина, который сидел сейчас привязанным к креслу и который украл у меня мое будущее только потому, что ему хотелось обожания и восхищения.

Ваниль и жасмин…

Интересно, этот запах мне мерещится, или я действительно призвала сюда ее тень?

– Ты думаешь, тебе это поможет? Да, возможно, у тебя появится ощущение выполненного долга, но настоящего удовлетворения тебе это не принесет. Убив меня, ты не достигнешь того, чего хочешь.

Его доморощенный психоанализ вызывает у меня желание смеяться, и я с трудом сдерживаюсь. Неужели он до сих пор уверен, что сумеет уболтать меня, навешать мне лапши на уши, так что я в конце концов сама откажусь от своих намерений?

– Ты знаешь условия, Стивен. Если ты не согласишься на мое предложение, то будешь официально признан насильником и растлителем малолетних. Академическое сообщество, мнением которого ты так дорожишь, от тебя отвернется. Сомневаюсь, что тебя возьмут на работу даже в муниципальную вечернюю школу в каком-нибудь бедном районе. Скорее всего, ты больше никогда не сможешь преподавать. Не удивлюсь, если папочка Хардинг тебя проклянет.

Последние слова ударили его в самое больное место. Я отчетливо представляла, как они, словно едкая кислота, прожигают его насквозь, как они душат его, оставляя во рту горький привкус золы и остывших углей.

Стивен скрючился в кресле и скрипнул зубами.

– Ты действительно так меня ненавидишь? – Вопрос прозвучал без всякой вопросительной интонации. Как утверждение. – Значит, все те шесть месяцев, что мы были вместе…

– Эти шесть месяцев были нужны, чтобы сегодня мы оказались здесь и я могла дать тебе возможность самому выбрать свою судьбу. Мне нужно было подобраться к тебе поближе, и я это сделала.

– А что, если бы я отказался ехать с тобой в эту дыру?

– У меня был запасной вариант – два заброшенных склада в доках на Ист-Ривер. Тихое местечко, но, конечно, не такое уединенное, как это.

– Я вижу, ты обо всем подумала.

– Я начала составлять свой план, когда мне было двадцать. За годы я довела его до совершенства, так что не воображай, будто я могла чего-то не предусмотреть.

– Когда тебе было двадцать?!

Да, именно в этом возрасте я впервые задумалась о возмездии. Три года ушло на планирование, подготовку, разработку оптимального варианта. И вот настал решающий момент, и он узнал, что кто-то ненавидел его три долгих года. Он узнал, что это была женщина, которая делила с ним ложе, которая улыбалась каждый раз, когда он звал ее по имени, которая подставляла губы, когда он ее целовал, и щипала складку кожи между большим и указательным пальцами, когда глубоко спрятанная ненависть грозила вырваться на поверхность. Представляю, что он сейчас чувствует.

– Именно тогда я увидела тебя в первый раз, но ты меня вряд ли помнишь. Тогда у меня было другое тело – не такое, какое могло бы тебя заинтересовать…

Он открывает рот, чтобы возразить, но я продолжаю:

– Не нужно притворяться. Мы оба знаем, какие женщины нравятся тебе больше всего.

Он скалится – мои слова ему не по душе.

– Да-да, Стивен. Бывало, я часами просиживала в кафе Нормана, пытаясь привлечь твое внимание, но, разумеется, так, чтобы это не бросалось в глаза. Но ты не замечал меня, пока я не вошла в кафе во время дождя – в липнущем к телу полупрозрачном платье и с несчастным выражением лица. Только тогда ты клюнул.

Желание отомстить за Венди было той силой, которая помогла мне избавиться от лишнего жира и заполучить такое тело, какое, как я знала, наверняка ему понравится. Ну или хотя бы привлечет его внимание. Узкие бедра, маленькие груди – нечто среднее между женщиной и ребенком… я не сомневалась, что на это он точно клюнет. Приобрести новую внешность оказалось, однако, гораздо проще, чем измениться внутренне – стать мягкой и покорной, научиться искать его одобрение и в то же время не обременять его своими проблемами – за исключением, разумеется, случаев, когда я намеренно просила о помощи, чтобы он мог разыграть из себя бескорыстного и всемогущего спасителя. Бывало, я колебалась, даже отчаивалась, но каждый раз у меня в голове звучал ее голос: «Помни: только ты и я. Навсегда».

– Как ты узнала? – спрашивает Стивен.

– Узнала что?

– Узнала насчет меня?..

55

Элли

В папином кабинете царила полная тишина, в которой неслышимо витала призрачная тень его присутствия. Я пришла сюда из гостиной, спасаясь от многочисленных друзей и коллег, пришедших отдать ему последний долг. Я была уверена, что Кейт сумеет о них позаботиться.

В кабинете я села в папино старое кожаное кресло – единственный предмет обстановки, который следовал за ним, куда бы мы ни переезжали. Он мог вынести разлуку с рабочим столом, но не с креслом. И вот мы с креслом осиротели…

Прижавшись щекой к потертому подголовнику, я втянула ноздрями знакомый запах табака и флердоранжа. Потом я провела пальцами по краю стола, вспоминая, как сидела у него на коленях, делая вид, будто совершаю деловые сделки, и набирая бесконечные цифры на его калькуляторе. В каждом ящике, который я открывала, какая-нибудь мелочь напоминала мне об отце, вызывая в памяти его лицо. В нижнем левом ящике лежал главным образом всякий бумажный хлам – старые счета, квитанции, чистые открытки, но под ними, на самом дне, я обнаружила коробочку с надписью «Лондон» на крышке.

До сих пор не знаю, что заставило меня приподнять крышку. Наверное, мне хотелось освежить в памяти и этот кусочек нашей жизни. Не спеша перебирая пожелтевшие бумаги, я вдруг наткнулась на желтый почтовый конверт, обклеенный американскими марками. Адрес был написан крупными сильно наклоненными печатными буквами, но я узнала руку даже вверх ногами.

Дрожащими пальцами я схватила конверт, который показался мне очень тяжелым. Судя по дате на почтовом штемпеле, Венди отправила его мне за день до своей смерти. Почему папа его от меня спрятал? Как он мог?!.. «Да так вот и мог, – подумала я неожиданно спокойно. – Было бы странно, если бы он этого не сделал после того, что́ я устроила, когда узнала о гибели подруги».

Только с третьего раза мне удалось вскрыть клапан конверта. Внутри лежал дневник Венди – потертая обложка, рассыпающиеся листы удерживает тонкая цветная резинка. Отдельно лежал аккуратно сложенный лист офисной бумаги, который выпал мне на колени вслед за дневником. Задержав дыхание, я развернула его и прочла:

«Милая Ви!

Этого не случилось бы, если бы ты была рядом, но я тебя не виню. Я виню во всем только себя. Ах если бы я была такой сильной, как ты! Ах если бы только я смогла сказать тебе правду!..»

К концу письма скорбь моя превратилась в гнев, который я испытывала, думая о мужчине, которого она любила, о мужчине, который толкнул ее со скалы, о мужчине, из-за которого Венди оказалась на глубине шести футов под землей. Еще долго после того, как ушел последний гость и дом затих, я сидела на полу в отцовском кабинете в окружении разбросанных тетрадных листов – фрагментов головоломки под названием «Жизнь Венди без меня». Я перекладывала их то так, то эдак, ища для каждого его место и составляя осмысленные фразы из бумажного конфетти. Смерть Венди перестала быть тайной, которая разъедала меня изнутри. На каждом бумажном клочке я находила слова, которые рассказывали о том, что́ он сделал с моей подругой, как превратил ее жизнь в клочья, символизируют которые разрозненные страницы дневника, что я держала в руках. Страницы можно было снова сложить по порядку – чем я и занялась, склеивая их липкой лентой. Увы, это было все, что я могла сделать, чтобы вернуть себе жалкое подобие Венди. Склеить заново уничтоженную жизнь было не в моих силах.

Доктор С., психоаналитичка, к которой я обратилась по настоянию Кейт и папы, обеспокоенных моей чрезвычайно бурной реакцией на смерть Венди и последовавшей за этим депрессией, сказала мне, что антидепрессанты, которые прописывали другие врачи, только купируют симптомы, тогда как настоящее выздоровление возможно только после того, как поймешь причину болезни. Мне она, в общем, нравилась. У нее была короткая стрижка пикси  и огромные очки в толстой розовой оправе. В любом случае обсуждать с мужчиной свои странные идеи и толкущиеся в голове мысли я бы все равно не смогла. Доктор С. вызывала у меня доверие. Раз в неделю я приходила к ней в кабинет, садилась на бежевый диванчик и, крепко прижав к груди подушку, с которой я то и дело снимала воображаемые ниточки, начинала говорить. Так продолжалось довольно долго, пока в один из визитов я не забыла про подушку. Только в конце сеанса я спохватилась, что мне как будто чего-то не хватает. Проследив за взглядом врача, я увидела, что подушка валяется на другом конце диванчика. Именно тогда доктор С. и сказала: «С тобой все будет в порядке, Верити».

К этому моменту я действительно поняла, в чем причина моей болезни. Это был тот мужчина, или, если точнее, мысль о том, что он продолжает наслаждаться жизнью, не чувствуя никакой вины и не страдая, тогда как моя единственная и лучшая подруга, ставшая жертвой его холодного безразличия, превращается в скверну в своей одинокой могиле.

В интернете нашлись следы, обрывки информации, по которым я медленно продвигалась к цели, словно по дорожке из хлебных крошек. На сайте школы, где он до недавнего времени преподавал, я обнаружила его фотографию. Профессор Хардинг, причина моей болезни… Мне нужно было оценить его внешность, вообразить очертания его тела, представить его в движении, услышать его интонации. Судьба пришла мне на помощь, направив его в Нью-Йорк. Убедить Кейт в том, что перемена обстановки пойдет мне на пользу, было легко: я сказала, что хотела бы немного пожить у Дженнет – двоюродной сестры отца, у которой был сын Коннор, мой ровесник. Мачеха не возражала, и спустя какое-то время я уже была в Нью-Йорке. Вооружившись нью-йоркским проездным и адресом Ричмондской подготовительной, я отправилась на поиски профессора. Тогда я еще не знала, что я буду делать или говорить – я даже не была уверена,хочу лия с ним разговаривать. Единственной моей целью было увидеть его во плоти.

Школьное здание пряталось в густой тени высоких деревьев, выстроившихся вдоль улицы. Я выбрала место на другой стороне напротив входа и стала ждать. Прошло совсем немного времени, школьные двери распахнулись, и толпа студентов, одетых в одинаковую темно-синюю форму, выплеснулась на широкие ступени. Несмотря на иллюзию единообразия, я довольно быстро разобралась кто из учеников к какой группе принадлежит. Всеобщие любимцы, спортсмены и красавицы шагали развязной походочкой, держась снисходительно и уверенно; ботаники и застенчивые словно щиты прижимали к груди стопки учебников или крепко стискивали ремни заброшенных за спины рюкзачков, словно каждую минуту ожидали нападения. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы разглядеть самодовольные улыбочки, приклеенные к блестящим губам цвета розовой жевательной резинки, руки, привычно взбивающие стильно подстриженные волосы, беззаботный смех и искусственный смех, больше похожий на нервную икоту, лихорадочно мечущиеся глаза, торопящиеся высмотреть друга или союзника до того, как тебя заметит тот, чьего внимания желательно избежать.

Потом, в окружении еще одной группы старших подростков, из дверей школы появился ОН. Мужчина, которого я столь тщательно изучала в интернете, внезапно обрел объем, стал трехмерным, облекся плотью и шагнул в реальный мир. Высокий и подтянутый, он стоял на крыльце, улыбался, жестикулировал, что-то говорил и был так же осязаемо жив, как она была бесспорно мертва. Стивен Хардинг жив, а Венди – мертва… При мысли об этом обжигающий гнев захлестнул меня изнутри, сплавил мой позвоночник и электрическим разрядом ушел в землю, приковав меня к асфальту. В течение нескольких секунд Стивен смотрел прямо на меня и хмурился, будто старался что-то вспомнить, и я испугалась, что он может меня узнать, хотя это и было совершенно невероятно. Липкий холодный пот хлынул у меня из-под мышек и скопился под грудью, промочив нижний край лифчика. К счастью, я вовремя сообразила, что он и не мог меня узнать, и перевела дух.

И действительно, когда он отвел наконец взгляд, выражение его лица нисколько не переменилось. Спускаясь по ступенькам, он занялся своим телефоном, который достал из кармана. Двигался он довольно быстро, поэтому, прежде чем я успела опомниться, Стивен уже скрылся за углом улицы. Я бросилась в погоню. Да, я увидела его живьем, как и хотела, но сейчас мне этого было мало. Во многих отношениях он так и остался для меня силуэтом, бесплотной тенью, а попробуйте-ка ненавидеть тень! Нет, ненавидеть-то ее вы можете сколько угодно, но вот причинить ей вред вам вряд ли удастся!

Я кралась за ним по лабиринту Верхнего Ист-Сайда, пока он не спустился на станцию подземки «68-я улица». Потеряв его из виду, я заметалась. Потом знакомая темноволосая голова мелькнула внизу у турникетов и снова исчезла, когда он влился в поток возвращающихся домой офисных клерков. Сражаясь с подступающей паникой, я разглядывала толпу, пока не заметила, что он направляется к ближайшей платформе. Выхватывая на ходу свой проездной, я помчалась следом. Я еще сбегала по лестнице, когда Стивен шагнул в вагон. Пронзительный сигнал, предупреждающий о том, что двери закрываются, придал мне сил, последние четыре ступеньки я преодолела достойным пантеры прыжком и метнулась к ближайшей вагонной двери. Я успела. Поезд, дернувшись, тронулся, и я без сил повалилась на свободное сиденье. Мне потребовалось довольно много времени, чтобы успокоить дыхание и унять сердцебиение. В конце концов я все же отважилась бросить взгляд в его сторону и убедилась, что он, к счастью, не обратил ни малейшего внимания ни на меня, ни на мой головоломный бросок в закрывающиеся двери.

Мы сошли на «Гранд-Сентрал – 42-я улица», где я едва не потеряла его вновь, попав, по неопытности, на лестницу, по которой двигался плотный встречный поток пассажиров. Снова нагнать его мне удалось только на ступеньках Нью-Йоркской публичной библиотеки. Мы вошли внутрь практически одновременно, и Стивен сразу же направился в Отдел экономики и социологии. Прячась в тени стеллажей, я медленно шла за ним по параллельному ряду, водя пальцем по пыльным корешкам и выцветшим названиям и делая вид, будто разыскиваю какой-то необходимый мне экономический или социологический труд. В щели между полками и книгами мне было хорошо видно, как Стивен поглядывает на часы и крутит на мизинце массивный перстень. Именно в этот момент внутренний голос едва не нашептал мне подойти и заговорить с ним, но я вовремя сообразила, что это голос Венди, и осталась на месте. Мой рот уже приоткрылся, губы готовы были произнести звуки, которые привлекли бы его внимание, но я прикусила язык – и вовремя! Его лицо расцвело улыбкой, глаза засверкали, и на мгновение я увидела ту искру, которая околдовала и привлекла Венди, но эта улыбка предназначалась уже не ей. И не мне.

Она выглядела совсем юной, не старше шестнадцати, и на ней была та же темно-синяя школьная форма, что и на других учениках Ричмондской подготовительной. Ее лицо было очаровательным и милым, но меня оно не на шутку напугало – такое безграничное обожание было на нем написано. Можно было подумать, что для нее мир начинается и заканчивается Стивеном. Совсем как дети в древней легенде о гамельнском крысолове, околдованные мелодиями дудочника, она была загипнотизирована им и готова была следовать за ним в постель, в пропасть или – как в данном случае – в темный угол за забитыми пыльными книгами стеллажами.

Невидимый соглядатай, я все так же пряталась за стеллажом и безмолвно следила за движениями их тел сквозь промежутки между полками. Я видела, как она прижалась к нему, видела, как двигались их губы, обмениваясь неслышными мольбами о глотке воздуха, видела танец их рук. У меня даже перехватило горло, и я непроизвольно подалась вперед, едва не ткнувшись носом в пыльные, пахнущие старой кожей книжные переплеты. Волшебная мелодия их ласк проникала в меня, их незаконное свидание казалось мне сказочным и романтическим, и я, словно добровольный соучастник, не отрывала от любовников взгляда, пока его рука не скользнула под широкие складки школьной юбки, вызвав на лице девушки блаженную гримаску.

Меня словно обдало холодным душем. Я выпрямилась, потом бросила на любовников еще один взгляд, но вместо их тесно сплетенных тел увидела пред собой фотографию, которая лежала у меня в кармане. На снимке обнаженные Стивен и Венди лежали на кровати, укрытые лишь тонкой простыней; ее голова запрокинулась назад, совсем как сейчас у этой безымянной девушки.

Потом я представила белую могильную плиту и короткую черточку между двумя датами.

Не помню, как я оказалась на тротуаре перед библиотекой, каким ураганом вынесло меня из отдела экономики и социологии. Упершись руками в колени, я жадно хватала ртом воздух, задыхаясь, словно только что пробежала пять миль и ни разу не остановилась. Мимо меня шли люди, но сквозь застилающие глаза слезы я видела лишь движение расплывающихся цветных пятен. К моему горю, отвращению и ощущению бессилия прибавилась убежденность, что Стивен не остановится и что пройдет совсем немного времени, прежде чем очередная наивная девчушка прыгнет со скалы, вскроет себе вены, напьется снотворного. Сколько еще жертв потребует эгоистический солипсизм  Стивена Хардинга?

«Эй, сестренка, все в порядке?»

Знакомый голос заставил меня резко выпрямиться.

«Коннор? Что ты тут делаешь?»

«Да вот, принес сдавать кое-какие книги. Слушай, ты совсем бледная!» – Озабоченные морщинки у него на лбу лишь подтвердили то, о чем я и так догадывалась: Кейт рассказала тете Дженнет о моем неустойчивом психическом состоянии, а та, в свою очередь, сочла нужным предупредить Коннора, чтобы он присматривал за нервной, эмоционально нестабильной двоюродной сестрой, которая каждую минуту готова забиться в истерике.

Я попыталась улыбнуться как можно убедительнее.

«Со мной все в порядке, должно быть это просто от голода. Я сегодня пропустила ланч, так что…»

«Тогда пойдем вон в то кафе, возьмем сливочный лимонад и чипсы. Я угощаю». – Он обнял меня за плечи и повлек прочь от библиотеки и ее мрачных тайн.

Несмотря на то что Коннор очень старался меня развлечь, я не могла выкинуть Стивена из головы. Его необходимо было остановить. И сделать это должна была именно я. Но как?.. Обратиться в полицию я не могла. Никаких конкретных доказательств у меня не было, а в ситуации «мое слово против его слова» копы скорее поверили бы ему, поскольку наше общество ценит показания двадцатилетних девиц не слишком высоко. Но если я буду бездействовать, еще одна девушка – быть может, та самая, которую я только что видела в библиотеке – может умереть. Я была единственной, кто знал о Стивене и Венди, о Стивене и его пристрастии к малолетним, следовательно, остановить его было моей обязанностью. И дело было уже не в том, чтобы отомстить за Венди – я должна была предотвратить очередную смерть.

Четыре месяца спустя я подала заявление в магистратуру Университета Нью-Йорка.

56

Элли

Похоже, рассказанная мною правда, которую невозможно было отрицать или опровергнуть, временно парализовала мыслительные способности Стивена. Он просто молча смотрел на меня – создатель на свое создание, ибо Стивен – совсем как доктор Франкенштейн – тоже создал чудовище, поместив страдающую человеческую душу в оболочку из плоти и костей и научив ее ненавидеть и мстить. Конечно, Стивен проделал это непреднамеренно, но, как и монстр из книги, я не просила, чтобы он меня создавал.

Впрочем, еще вопрос, кто из нас большее чудовище.

– И все это из-за того, чего на самом деле не было?

Я скалюсь в ответ.

– Что бы я ни говорил, ты мне все равно не поверишь, – вновь заводит Стивен свою старую песню. – Ну сама подумай, какие у тебя есть доказательства, кроме фантазий этой твоей несовершеннолетней подруги?

Я устало вздыхаю. Его ложь или его упорное запирательство, – а может, то и другое, – размывают мою решимость. Единственное, что меня поддерживает, это моя любовь к Венди. Она умерла и не может себя защитить, а значит, это должна сделать я. И я не разочарую ее, как он, не подведу, как другие взрослые, которые не заметили или проигнорировали тревожные признаки.

– Та нью-йоркская история… Ведь это было давно, много лет назад. Почемутеперь?

– А помнишь, как я ждала тебя у Ричмондской подготовительной с банановым пудингом?

Его лицо отражает одновременно так много чувств и эмоций, что разобраться, что́ он думает на самом деле, довольно затруднительно. Сжав кулаки, он молчит, и я решаю сказать ему кое-что еще.

– Тогда я сказала тебе, что поссорилась с одним близким мне человеком, но на самом деле, пока я тебя ждала, я случайно подслушала разговор, который напомнил мне, зачем я все это делаю.

Двойные двери Ричмондской подготовительной резко распахнулись, словно были не в силах и дальше сдерживать толпу подростков и гул множества голосов, раздавшийся, как только отзвенел последний звонок. Толпа рассеялась не сразу, многие задержались на тротуаре перед школой, собираясь небольшими группами, чтобы напоследок сказать что-то важное друзьям, обменяться впечатлениями, пошутить и только потом отправиться домой. Юные голоса, смех, толкотня, взволнованные возгласы окружили меня со всех сторон, напомнив мне мои собственные школьные годы. Постепенно толпа редела, шум стихал, и в нем уже можно было различить отдельные фразы. Обрывок одной привлек мое внимание:

«…Но он намного меня старше».

«Вау, даже не верится! Ты заполучила мужчину. Настоящего взрослого мужчину, а не какого-то глупого мальчишку из компании этого задавалы Магуайра!»

«С мужчиной все по-другому, – добавила незнакомая мне девушка, ободренная словами подруги – Все так… по-настоящему, если ты понимаешь, что я имею в виду. Глубже. Серьезнее. Иногда это напоминает катание на больших «русских горках» на Кони-Айленд, когда летишь вниз с са́мой верхотуры все быстрее и быстрее!..»

Я крепче сжала в руке тесемки пакета с пудингом. Это было мое новейшее оружие, с помощью которого я надеялась укрепить свои «отношения» со Стивеном.

«Если бы ты знала, как я тебе завидую! Как его зовут? Я никому не скажу!»

«Понимаешь, это… все это довольно сложно. Нельзя, чтобы кто-то узнал. Это секрет!»

От этих слов меня бросило в холод, и круживший под ногами зимний ветер был тут ни при чем. В моих мыслях Венди снова летела со скалы, но на этот раз она была не одна. Онивсепадали в пропасть одна за другой, как лемминги, – падали и погибали, потому что рядом не было никого, кто мог бы их остановить. И еще потому, что Стивен принимал все меры, чтобы изолировать очередную жертву, – так волки отделяют от стада детеныша, чтобы не оставить ему ни одного шанса. Много лет назад Венди пыталась дотянуться до меня по Ватсапу, но я не сумела ее поддержать – тогда я была слишком глупа, чтобы понять, о чем она просит. Хуже того, я ее почти не слушала, потому что чувствовала себя уязвленной и ужасно ревновала. Что ж, у меня появился шанс хотя бы частично исправить то давнее зло.Этунезнакомую девчонку я спасти сумею.

Я смотрю на Стивена.

– То, что я подслушала, едва не сокрушило меня. Больше всего мне хотелось вернуться домой, но разве ты отпустил бы меня? Не-ет, если профессору Хардингу чего-то хочется, он это получает, и точка! Чувства других людей его не интересуют. И я не ошиблась – ты потащил меня к себе…

Он пытается возразить, но время отговорок прошло.

– Когда мы занимались любовью, то мне пришлось зарыться лицом в подушку, чтобы ты не слышал моих рыданий. Ты дотаптывал, добивал меня, но тебе, конечно, это было невдомек. Ты хотел секса и не сомневался, что я хочу того же. Когда мне удалось вырваться и укрыться в ванной, я была на грани срыва, но ты, разумеется, не мог оставить меня в покое даже на пять минут!

Он глядит на огонь. Его руки, прихваченные клейкой лентой, расслабленно лежат на подлокотниках. Я не хочу говорить, что в тот день, когда я наконец оказалась дома, все мое тело онемело и ничего не чувствовало и что я выжила только потому, что всю ночь провалялась на полу в туалете, то и дело прикладываясь к бутылке водки, пока алкоголь не стер начисто все воспоминания, которые он испятнал своими словами, прикосновениями, самим своим присутствием в моей жизни. Бутылку я выпила целиком. Утром я проснулась с чудовищной головной болью, но моя решимость странным образом окрепла и сделалась несокрушимой.

– Ты наверняка считаешь себя долбаным сказочным рыцарем в сверкающих доспехах, который спасает прекрасных дев от чудовищ, но на самом деле ты – дракон, который пожирает их живьем.

На некоторое время в гостиной воцаряется тишина – тяжелая и холодная, как лежащий снаружи снег. Вот только в комнате сейчас опаснее, чем снаружи. Игры наши кончились, настала пора переходить к делам.

– Так что же ты выбираешь? – спрашиваю я, и мой голос разбивает ледяную стену, в которую превратилось наше молчание.

– Ты сумасшедшая, Элли, – немедленно отвечает он. – Я тебе уже сказал – я не сделал твоей Венди ничего плохого. Это факт, который останется фактом что бы ты ни говорила. Я пытался тебе это втолковать, но ты, похоже, не понимаешь обычного человеческого языка… Кстати, ты действительно считаешь, будто тебе удастся заставить меня покончить с собой?

Эти слова он произносит довольно-таки высокомерным тоном. Даже будучи привязанным к креслу, он по-прежнему считает себя сильнее и умнее… Высшим существом он себя считает.

На его вопрос я отвечать не тороплюсь. Слова я уже испробовала, и сейчас мне хочется, чтобы их отсутствие пробилось сквозь его бронированный череп, вбуравилось в мозг червем-паразитом, который не даст ему покоя, который будет сводить его с ума, пока шею не сведет судорогой, пока единственный возможный ответ не станет ему кристально ясен. Дав ему помариноваться, я говорю:

– Я оставлю тебя здесь, а сама возьму машину и поеду в ближайший город. – Я произношу каждое слово медленно, отчетливо, чтобы он сумел оценить стоящую за ними холодную решимость. – Там я обращусь в полицию. Я скажу, что ты заманил меня в этот дом якобы для того, чтобы провести со мной романтический уик-энд, хотя на самом деле ты думал только о том, чтобы со мной расправиться, потому что я проникла в твои замыслы.

– Тебе никто не поверит! – фыркает Стивен.

– Вот как? Интересно почему?..

– Разве ты забыла?.. Это же ты сняла на выходные этот дом. Одного этого достаточно, чтобы понять: ты сама все подстроила, а потом попыталась свалить вину на меня.

Его губы изгибаются в улыбке превосходства, но самоуверенность покидает его довольно быстро – в первую очередь потому, что мое лицо не выражает того шока, того потрясения, какое он ожидал на нем увидеть. Больше того, на его улыбку я отвечаю улыбкой, исполненной еще большего превосходства и уверенности. Моя улыбка и мое молчание очень быстро превращают его самообладание в пыль, которую я развею по ветру.

– Знаешь, в чем состоит главная проблема современного человека? – говорю я. – У него слишком много кредитных карточек, поэтому он часто не замечает, когда с одной из них исчезает некая сумма. В большинстве случаев такой человек думает, что он сам ее на что-то потратил и забыл. Вот тебе пример, Стивен: скажи, когда ты в последний раз сверял расходы по своей кредитке «МастерКард»?

Он предпочитает не отвечать, но это детская тактика, которая ничего не скрывает. Я читаю ответ по его стиснутым зубам, по его сжатым губам и вспыхнувшим щекам.

– Номер кредитки, заполненный онлайн бланк заказа и электронный адрес – вот и все, что потребовалось, чтобытыарендовал этот дом на уик-энд. Кстати, хозяйка миссис Уинслоу считает, что твоя просьба убрать отсюда обычный телефон, чтобы нас никто не беспокоил, была весьма, гм-м… романтичной.

Стивен продолжает молчать. Молчание понемногу обретает материальность, твердеет, запирая его внутри как в раковине. Он знает, что я права. Знает, что проиграл. И он наконец-то начинает принимать меня всерьез. В его глазах вспыхивает еще более сильная ненависть. Его намерения написаны на его окаменевшем лице: он отчаянно хочет причинить мне боль. Сильную боль. К счастью, я уже не маленькая глупая девочка, которая играет в игру, правил которой не знает.

Я – Франкенштейн, он – мое чудовище.

– Так вот, – продолжаю я, – я сделаю официальное заявление и приложу к нему доказательства: фотографии, электронные письма, СМС-сообщения и дневник Венди. А еще я расскажу, как ты себя вел. Полицейские наверняка сфотографируют мою рассеченную губу и синяки у меня на запястьях и бедрах, которые ты оставил мне вчера. Ну а потом я поеду в Ричмондскую подготовительную и поговорю с ее директором, с деканом Барнард-колледжа, напишу в департамент образования и свяжусь с администрацией Колумбийского университета.

При упоминании колледжей, принадлежащих к Лиге плюща, его взгляд заволакивается совершенно уже непроницаемым мраком. Зубы Стивен сжимает так сильно, что мне кажется – еще немного, и они начнут крошиться. При каждом вдохе его грудь так высоко вздымается, словно оттуда пытается вырваться на волю нечто опасное и злобное.

– Я расскажу им то же, что и в полиции, – этого будет достаточно, чтобы администрация приняла соответствующие меры. Ну и напоследок я обращусь в прессу и расскажу там свою историю, точнее – твою историю. Я расскажу о Венди и покажу ее письмо, в котором она пишет, что «очень боится того, что ты можешь с ней сделать». Я добьюсь, чтобы мои материалы появились в средствах массовой информации, и тогда полиция будет просто вынуждена возобновить расследование гибели моей подруги.

– Как ты сама сказала, это только история… Твое слово против моего. На самом деле у тебя нет ничего, кроме бумажных копий нескольких электронных сообщений и пары скверных фотографий. Этонеулики, Элли! – Он не говорит, а буквально рычит на меня, окончательно отбросив маску благовоспитанности, под которой так долго скрывал свой истинный нрав. С презрительной гримасой он смотрит, как я достаю что-то из сумочки и подношу к его лицу. Мгновение – и его глаза распахиваются во всю ширь: он прекрасно понимает все значение сцены, запечатленной на фотографии, о существовании которой Стивен до этой минуты не подозревал. На снимке блаженно улыбается явно несовершеннолетняя девушка: разгоряченное лицо, щеки все еще цветут румянцем после недавнего оргазма, пряди кудрявых рыжих волос перепутались после контакта с подушкой. На заднем плане распростерся Стивен, он обнажен. Простыня прикрывает срам, но черты лица видны отлично, несмотря на любительское качество и странный угол съемки.

Я медленно складываю фото и прячу в чашечку лифчика, где уже лежит один снимок. Стивен яростно, с присвистом дышит: ему трудно смириться с существованием этой фотографии, что не мешает ему в полной мере оценить ущерб, который она способна нанести его жизни и его карьере. Это улика, которая способна уничтожить, сжечь дотла все, чем он так дорожит.

– Неужели ты вообразил, будто она отдала тебе единственную копию? – насмешливо говорю я и киваю. – Можешь не отвечать. По глазам вижу – так ты и думал.

Я делаю шаг вперед и наклоняюсь так низко, что мои губы почти касаются его уха. Я даю ему обещание, которое засядет у него в мозгу и будет свербеть, пока он не сможет думать ни о чем другом.

– Ты даже не представляешь, сколько хороших знакомых было у моего отца в прессе и в министерстве юстиции. И кое-кто из них не откажется помочь его единственной дочери. К тому моменту, когда власти и я с тобой покончим, твоя репутация превратится в ошметки, а твое имя будет окончательно втоптано в грязь. После того как ты отбудешь свой срок за связь с несовершеннолетней, изнасилование второй степени, убийство и неправомерное лишение свободы, имя Стивена Хардинга можно будет найти разве что в национальном регистре преступников, совершивших половые преступления, а отнюдь не в научных журналах и альманахах.

Стивен слушает не шевелясь. Он даже не моргает, но я вижу, как набухли жилы на его шее, как натягиваются путы на его запястьях. Мои слова достигли цели.

– Но, как я уже говорила, у тебя есть выбор. Ты можешь помешать всему этому осуществиться и спасти свою драгоценную репутацию. В памяти коллег ты навсегда останешься честным человеком, отличным преподавателем и талантливым ученым. И лучше сделать все сейчас, чем покончить с собой в тюрьме через год или около того. Как ваше мнение, профессор?

В камине за моей спиной громко стреляет сучок – последняя жалоба кедровой древесины, испепеленной жадным пламенем. Стивен все так же глядит в темноту за окнами и пытается решить, каковы будут качество и продолжительность его дальнейшей жизни.

Нелегкий выбор, согласна. Особенно для него.

Я сажусь на краешек дивана, подсунув ладони под себя – иллюзия контроля, и слегка наклоняюсь вперед, ожидая его решения. Наконец он готов. Он поворачивает голову и пристально глядит мне в глаза, не моргая и не отводя взгляда. В камине снова стреляет сучок.

– Мне снова нужно в туалет, – твердо заявляет Стивен.

57

Стивен

Элли протяжно вздыхает и встает с дивана.

– Ты просто оттягиваешь неизбежное.

– Можешь думать как тебе больше нравится, но я уверен – тебе не хочется, чтобы здесь воняло мочой. Я ведь не могу просто встать и сходить куда мне нужно, – напористо говорит Стивен. В его голосе звучит агрессия, которую он не дает себе труда спрятать.

– Ладно… – И Элли отправляется за «туалетной» бутылкой, которую она оставила в ванной на втором этаже.

«Она знает, – подумал Стивен. – Хуже того, у нее есть доказательства. Проклятая фотография!» Каждая ее деталь отпечаталась у него в мозгу и жжет, словно раскаленное железо. Теперь или никогда!

Стивен с силой изогнул запястье, стараясь вытащить руку из-под липкой ленты. Большой палец он прижал к ладони настолько плотно, насколько было возможно. Выражение «словно от этого зависит жизнь» перестало казаться ему расхожим клише, для него оно стало реальностью. От постоянного контакта с искусственной кожей подлокотника его рука взмокла, ледерин стал скользким, и это облегчило дело. Свою роль сыграли и страх, и инстинкт самосохранения, которые прибавили ему сил. И еще ярость. Стивен думал о том, что он сделает с Элли, когда освободится, и все сильнее дергал и крутил рукой. Он преподаст ей хороший урок, разукрасит ее тело пурпурным и красным. И, конечно, надо будет обязательно отнять у нее фотографию, копии электронных писем, дневник и все остальное. Посмотрим, как она запоет, когда он сожжет улики в камине, уничтожит все доказательства.

Рука шла медленно. Край липкой ленты врезался глубоко в кожу, причиняя сильную боль, но Стивен только стиснул зубы и продолжал протаскивать руку сквозь полиэтиленовую петлю. Скорее! Она вот-вот вернется, он должен успеть!

И вдруг его рука оказалась на свободе. Он даже не сразу понял, что случилось, потом несколько раз согнул и разогнул пальцы, стараясь справиться с онемением, вызванным часами вынужденной неподвижности.

Сверху донесся приглушенный стук, и Стивен машинально покосился на потолок, но тут же подумал, что не должен тратить время на пустяки. У него нет ни одной лишней секунды. Изогнувшись червем сначала налево, потом направо, он отключил тормоз и, вращая колесо свободной рукой, попытался приблизиться к дивану, но кресло двигалось не прямо, а по дуге, поэтому к своей цели он подъехал намного дальше того места, где в щели между подушками торчал нож. Привстав, Стивен наклонился назад и вбок, но пальцы лишь скользнули по гладкому стальному лезвию. Кряхтя от напряжения, он повторил свой акробатический трюк, постаравшись вытянуть руку как можно дальше. В плече что-то хрустнуло, заныли от напряжения потерявшие эластичность связки, и Стивен почувствовал приступ паники.

Он почти схватил нож, но перестарался: от толчка тот завалился в щель между подушками, и туда же канули его отчаянные надежды. «Ну давай же, Стивен, ты сможешь!» Затаив дыхание, он в третий раз потянулся к ножу, не обращая внимания на боль в привязанной руке, в которую впивалась прочная лента. Из горла его вырвался хрип. Еще, еще немного!.. Есть! Двумя пальцами он сжал рукоятку, еще хранившую тепло рук Элли, и потянул.

Через мгновение нож был у него в руках, и Стивен одним махом перере́зал скотч на левой руке и на ногах. Элли теперь могла вернуться каждую секунду, и он вскочил на ноги, но комната перед глазами закачалась, и он принужден был схватиться за поручень дивана, чтобы не упасть. Быстрее. Он должен действовать быстрее, твердил себе Стивен, выжидая, пока пройдет головокружение. Ну… еще секундочку… Ага, кажется, можно идти.

Сражаясь с головокружением и подступающей к горлу тошнотой, Стивен выбрался в прихожую, а оттуда проковылял в кухню. При этом он очень старался не смотреть в сторону лестницы, под которой по-прежнему болталась веревочная петля, хотя сейчас, когда он вернул себе свободу, она пугала его уже не так сильно.

В кухне он включил свет, но блестящий крючок, на котором должны были висеть ключи от машины, оказался пуст. Стивен отложил нож и принялся выдвигать ящики буфета. Он рылся в них словно фокстерьер, выкапывающий из норы лису, гремел столовыми приборами и ронял на пол разные мелочи, но ключей не было. Не сразу Стивен сообразил, что лучше ему не шуметь. «Это все Элли виновата», – подумал он со злобой. После всего, через что она заставила его пройти, он стал небрежен и неосторожен, а между тем еще ничего не закончилось.

Глубокий вдох помог ему прийти в себя, и, возобновив поиски, он действовал гораздо аккуратнее. Гордость внушала Стивену, что он должен остаться и преподать Элли хороший урок, как и собирался. И в глубине души ему хотелось именно так и поступить, но Стивен постарался отбросить эту мысль. Он не такой. Он хорошо воспитан и не бьет женщин. На самом деле произвести подобную переоценку ценностей его заставил пережитый страх, поэтому Стивен решил, что посчитается с ней, когда вернется в город. Но для того, чтобы покинуть этот дом, чтобы навсегда оставить позади все его странные и страшные секреты, ему нужна его машина, его «Лексус».

Где же эти чертовы ключи?

Другого выхода он не видел. Если ключи не отыщутся, он так и останется заперт в этих стенах наедине с обезумевшей гарпией, которая жаждет его смерти. Уйти без машины означало обречь себя на смерть – Стивен отлично это понимал. Даже в теплой одежде он в такой мороз долго не протянет, к тому же ему не было известно, куда идти. Как далеко отсюда находится ближайший город, поселок или на худой конец шоссе, где можно поймать попутку? На последнем участке пути сюда он не видел ни машин, ни огней в окнах. И во время вчерашней прогулки Стивен также не заметил никаких признаков того, что где-то поблизости живут люди, но это не означало, что он должен оставаться в четырех стенах, дожидаясь решения своей участи…

Стивен машинально бросил взгляд за окно. Мир снаружи представлял собой пейзаж из снега и ночной темноты, но пока он смотрел, к черному и белому прибавилась еще одна краска – в стекле возникло отражение копны курчавых медно-рыжих волос и бледного лица.

Это было невозможно! Стивен понимал, что такого просто не могло быть, но все равно обернулся – и оказался лицом к лицу с Элли, которая стояла в дверях и смотрела на него. И она была вполне реальна – он увидел, как ее взгляд метнулся к ножу, который лежал между ними на разделочном столике.

Стивен тоже подумал о нем. Если нож будет у него, он сумеет заставить ее сказать, куда она спрятала ключи. На несколько мгновений оба застыли, выжидая, кто шевельнется первым. Стивену казалось, что нож лежит ближе к нему, чем к ней, но расстояние все же не слишком велико. Он должен опередить ее во что бы то ни стало… Колено Элли чуть заметно дрогнуло, и Стивен рванулся вперед. Он схватил нож, с размаху припечатав его ладонью к столу, и в тот же миг кухня погрузилась во тьму: Элли выключила свет.

Его глаза довольно быстро привыкли к темноте, Стивен увидел, как темная фигура отделилась от тени и скользнула в сторону. Ненависть и адреналин ударили в голову, и он бросился в погоню. Стивен удачно обогнул угол стола и буфет, миновал дверь и нагнал Элли на лестнице. Прыжок, и его пальцы сомкнулись на ее лодыжке. Она потеряла равновесие и повалилась вперед. Стивен услышал тупой удар, когда ее голова соприкоснулась с деревянной ступенькой, и почувствовал, как внутри у него вспыхнула сатанинская радость. Но дело нужно было довести до конца, и Стивен потянул Элли на себя, с удовлетворением прислушиваясь к тому, как бьется о ступеньки ее тело. Одновременно он отталкивался от лестницы ногами, двигаясь вверх, ей навстречу, так что через считаные секунды Элли оказалась под ним.

– Слезь с меня! – Она отчаянно боролась. Наугад размахивая руками, она случайно задела нож и выбила оружие у него из пальцев, но это не дало ей никакого преимущества. Стивен отчетливо ощущал запах ее страха – сладковатый и резкий запах, который исходил от ее кожи, чувствовал тонкие кости ее рук, которыми она упиралась ему в грудь, чувствовал изящные дуги ребер и острые выступы бедер, которые он мог бы переломать несколькими ударами. В полутьме ему бросился в глаза тусклый блеск серебряного сердечка у нее на шее. Он вцепился в цепочку, сорвал украшение и отшвырнул в сторону. Элли скрипнула зубами, но сдаваться не собиралась. Она продолжала сопротивляться, и Стивену пришлось напомнить себе, что он не должен ее калечить, что он хотел ее только наказать. Изловчившись, он вцепился пальцами ей в волосы и, захватив несколько прядей, тянул на себя, пока она не издала громкий вопль.

– Где ключи? Ключи от машины?! – Его голос почти не напоминал человеческий – это было рычание дикого зверя.

– Да пошел ты!.. – прошипела Элли ему в лицо.

Эти слова задели какую-то первобытную струнку в его душе, о существовании которой Стивен до этой секунды даже не подозревал. «Ах ты тварь, – подумал Стивен. – Ну-ка, посмотрим, как ты сейчас запоешь…» И, покрепче ухватив ее за волосы, он ударил Элли головой о ступеньку.

– Ключи, Элли! Куда ты дела ключи?

– Не получишь! – с вызовом отозвалась она, и он почувствовал на лице ее дыхание – горячее и отдающее спиртным. Какой-то животный импульс захлестнул его жгучей волной, и через мгновение он уже целовал ее, безжалостно терзая ее губы. Его тело надежно прижимало ее к ступенькам, и он, нащупав под одеждой сосок, сжимал его двумя пальцами, пока она не взвизгнула от боли. В следующее мгновение Стивен выпустил ее грудь, задрал свитер и просунул руку под пояс легинсов, нащупывая промежность. Он как раз наткнулся на резинку ее трусиков, когда тело Элли под ним напряглось, приподымаясь.

– Только не говори, будто тебе не нравится!..

Тр-ра-х! Стивена согнуло пополам. Ослепительная боль поднялась от паха вверх, впилась в сердце и разметала мысли, заполнив мозг багровым туманом. Он не чувствовал ничего, кроме этой боли, пронизавшей каждую клеточку тела, и не увидел, а скорее догадался, что Элли, выбравшись из-под него, мчится вверх по лестнице. Сам он остался лежать, свернувшись клубком. В паху словно разливался расплавленный свинец, волны боли прокатывались вдоль позвоночника, а к горлу подступала тошнота.

За это она тоже ответит!

Вокруг по-прежнему было темно, и Стивен, сжав руками отбитые яйца, старался дышать как можно глубже. Какое-то время спустя боль немного отступила, и он снова смог мыслить связно. Сука!.. Он подобрал нож и, держась за резную балясину, с трудом поднялся. Выпрямиться ему так и не удалось, но он упрямо ковылял все выше и выше, цепляясь свободной рукой за перила. Каждый шаг отдавался во всем теле острой болью, и он мысленно вписал эту боль в счет, который он рано или поздно ей предъявит. Нужно только ее поймать, и тогда он заставит ее заплатить за все, что она ему сделала.

Добравшись до площадки, Стивен остановился перевести дух. «Что, если Элли уже завладела ключами, – подумал он. – Что, если я не смог их найти потому, что они с самого начала были у нее?» В этом случае дело плохо: пока он ищет ее в спальнях наверху, она может прокрасться вниз и добраться до машины раньше него. Нет, этого нельзя допустить! Если Элли удерет отсюда без него, она, несомненно, сразу выполнит свою угрозу, и тогда с ним – с его карьерой и с его будущим – будет покончено. Он должен помешать ей любой ценой.

И тут Стивен вдруг понял, что ему нужно сделать.

58

Стивен

Тишина снаружи показалась ему сверхъестественной. Луна, светившая сквозь тонкую кисею облаков, окрашивала ночь в лилово-синие тона. Снежная буря закончилась или, точнее, ушла куда-то дальше, но ветер, ровный, но сильный, дул ему прямо в лицо, высекая из глаз слезы и рождая ощущение опасности. Он сделал шаг, и снег громко заскрипел под ногами.

Закутанный в куртку из гортекса, Стивен пока не чувствовал холода, да и в любом случае ему было не до погоды. Подняв руку как можно выше, он сделал несколько шагов сначала в одну сторону, потом в другую. При этом он не отрывал взгляда от светящегося экрана, молясь про себя, чтобы на нем возникли хотя бы те две полоски, которые он заметил два дня назад, когда ехал сюда в машине. Да что две – и одной было бы достаточно!

Но его надеждам, по-видимому, не суждено было сбыться. Где бы он ни вставал, под каким бы углом ни наклонял телефон, сигнала не было, как не было ключей от машины и не было надежды удрать подальше от этого богом проклятого дома, где на верхнем этаже засела безумная баба со своей навязчивой идеей погубить его репутацию, сломать ему карьеру или даже заставить его… «Нет, гадина, не выйдет у тебя ничего», – яростно подумал Стивен и снова вскинул телефон. Он помахал им в воздухе и даже привстал на цыпочки… Ничего. В горле возникло глухое, яростное рычание, и Стивен отшвырнул бесполезный телефон прочь. Это движение принесло ему облегчение, но лишь на короткое время – всего на две или три секунды, которые потребовались ему, чтобы вспомнить о здравом смысле.

Черт! Спотыкаясь в снегу, Стивен бросился туда, где исчез его телефон. Нащупав твердую пластмассовую коробочку, он вытащил ее из снега и тщательно вытер о куртку, прежде чем убрать в карман. Меньше всего ему хотелось, чтобы в телефоне что-нибудь замкнуло: как-никак, это была его единственная возможность связаться с большим миром, где нет безумных женщин, стремящихся во что бы то ни стало с ним покончить. Но что, если связь не восстановится? Тогда… тогда он дождется рассвета и пешком доберется до шоссе. Там он точно найдет место, где принимается сигнал, или остановит попутку. Только бы добраться до города, и он вызовет полицию, шерифа, ФБР… любую распродолбаную кавалерию, лишь бы положить конец этому безумию. Но пока не взошло солнце, у него остается только один вариант…

Мороз обжигал щеки, проникал в легкие при каждом вдохе, и Стивен невольно подумал о том, как долго человек способен продержаться на таком холоде, если у него не будет нормальной одежды. И почти сразу поймал себя на мысли, что думаетеесловами. Именно это, почти слово в слово, она сказала ему в той, другой, жизни, когда они, завернувшись в плед, лежали на полу перед камином. Да полно, было ли это, или ему только пригрезилось?.. «Ладно, не будем о грустном», – решил Стивен и, сунув руку в карман, где уже лежал телефон, нащупал ключ от входной двери. Сейчас он займется тем, что должно быть сделано.

И, то и дело проваливаясь в снег по колено, Стивен двинулся к гаражу. Несколько раз он не выдержал и обернулся на дом, почти ожидая увидеть в одном из верхних окон силуэт Элли, но вместо этого видел только странный призрак в одном из кухонных окон. Странный и хорошо знакомый. Эта копна рыжих кудрей… Он был уверен, что не ошибается, но ведь это было невозможно! Ее просто не могло быть здесь. Она уже давно спит вечным сном на другом конце страны! Стивен никогда не верил в послежизнь – если уж ты мертв, значит – мертв, мертв окончательно и бесповоротно, а раз так, нужно наслаждаться каждым днем, каждой минутой, пока ты еще живешь. Все остальное – выдумки. И все же он определенно видел… «Ну да, – сказал он себе. – То, что я видел, или, точнее, то, что мне примерещилось, – это лишь подсознательная реакция, вызванная теми обвинениями, которые обрушила на меня Элли. Плюс – действие наркотика, который она мне подсунула. А под наркотиками – я об этом не раз читал – человеку могут привидеться и мертвецы, и маленькие зеленые человечки, и даже лох-несское чудовище с кубинской сигарой в зубах».

Удовлетворенный таким объяснением, Стивен настолько успокоился, что даже перестал оглядываться, постаравшись сосредоточиться на том, что ждало его впереди.

А впереди стеной вставал лес – темный, молчаливый, холодный, – он казался бесконечным. В глубине души Стивен все же надеялся, что между деревьями вот-вот мелькнет огонек, который означал бы, что помощь близка, но так ничего и не разглядел, как ни старался. Он по-прежнему был один, а значит, ему нужно сделать то, что он задумал. Быть может, это даст ему дополнительный шанс… или хотя бы полшанса.

У ворот гаража намело целые сугробы снега. Стивен попробовал их открыть, но створка сдвинулась от силы на дюйм и застряла. Упираясь ногами в рыхлый, сыпучий снег, он удвоил усилия. Мускулы пылали, воздуха не хватало. Ура, он выиграл еще дюйм… и еще полдюйма. Что-то почудилось ему, и Стивен резко обернулся. Он был уверен, что увидит Элли, которая подкрадывается к нему с топором или каминной кочергой, но позади никого не было. Тогда Стивен вновь окинул взглядом окна. Он надеялся, промелькнувшая тень поможет ему догадаться, где Элли и что она замышляет, но ничего не увидел. Поняв, что впустую тратит время, Стивен просунул в образовавшуюся щель плечо и налег на ворота всей своей тяжестью. Он призвал на помощь весь свой гнев и отчаяние, и в конце концов ему удалось расширить щель настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

В гараже тоже было темно, но какой-то рассеянный свет, по-видимому, витал в неподвижном воздухе, поскольку он почти сразу разглядел серебристо-серый кузов «Лексуса». Шагнув к нему, Стивен провел по гладкому крылу пальцами в перчатке. Жить на Манхэттене и иметь автомобиль – блажь, чудачество, глупость… Движение в центре города кошмарное – минуту едешь, час стоишь, тогда как подземка быстрее и удобнее, и все же он не устоял, когда увидел этого красавца в витрине дилера. Сейчас Стивен невольно загляделся на бежевую обивку сидений, вспоминая историю своих отношений с Элли. Много раз он парковал «Лексус» напротив подъезда ее многоквартирного дома, она выходила, и они целовались прямо на переднем сиденье, словно тинейджеры. В такие моменты Стивен и впрямь начинал чувствовать себя на десяток лет моложе, и это было очень приятно, но теперь… Теперь ему нужно как-то примириться с мыслью о том, что все его воспоминания о ней и об их отношениях – все ложь и притворство. И гибель.Егогибель…

На мгновение он представил, как Элли садится за руль и уезжает, а рядом с ней лежит на сиденье сумка, битком набитая неопровержимыми уликами…

Нет, этого нельзя допустить!

Взгляд его упал на какой-то предмет на приборной доске. Журавлик, которого она сделала из квитанции за бензин, словно дразнил его из-за стекла. Глупец! Как он мог не заметить, не обратить внимания на признаки того, что Элли уже бывала в этом доме раньше! «Хозяйская спальня на втором этаже, первая дверь направо», – сказала она, ни секунды не поколебавшись. Она знала, что замок на входной двери плохо открывается и нужно покачать ключом из стороны в сторону, знала, где лежат кружки для кофе и салфетки… Впрочем, тогда у него не было оснований в чем-то ее подозревать.

Ах если бы только он знал, как запустить двигатель без ключа! Но он не знал, хотя много раз видел, как это проделывают в кино отважные герои. И даже совсем не герои. Все знали, как надо угонять машины, кроме него. Ну что ж, он, по крайней мере, в силах сделать так, чтобы она тоже не смогла воспользоваться «Лексусом».

И, опустившись на колени, он несколько раз вонзил нож в переднюю покрышку. Из дыр начал с шипением выходить воздух, а он уже резал вторую покрышку. Да, он своими руками привел в негодность свое единственное средство спасения, но зато он помешал Элли привести в исполнение свою угрозу. Теперь она заперта здесь так же, как и он. К добру ли, к худу, но он сделал это, и теперь ему остается только ждать, пока…

Но даже в мыслях Стивен не осмелился закончить фразу.

Когда все покрышки были безнадежно испорчены, Стивен задумался о том, чтобы вернуться в дом. Сидеть в гараже было и бессмысленно, и довольно холодно, хотя здесь и не ощущался ветер, по-прежнему задувавший снаружи. Стивен протиснулся в ворота в обратном направлении, но тут ему на глаза попалась подъездная аллея, и он не раздумывая двинулся по ней прочь от дома. Где-то там впереди лежало шоссе, там были машины, были люди, был сигнал. Это был шанс, и Стивен не мог сопротивляться желанию унести ноги из проклятого дома, не дожидаясь рассвета. Но минут через пять он начал ощущать лютый холод зимней ночи, а следом за ним на него навалилось такое беспросветное чувство оставленности и одиночества, что внутри у него все закоченело хуже, чем от мороза. Таким одиноким и несчастным Стивен не чувствовал себя с тех пор, как ему исполнилось шесть.

В тот год родители повезли его в калифорнийский Диснейленд, уступив его бесконечным просьбам и нытью. Мать, впрочем, сопротивлялась не особенно упорно, куда труднее было уломать отца, но и он в конце концов, пусть неохотно, согласился. Увы, раздражительность, вызванная вынужденным согласием, не оставляла Стюарта все время, пока они находились в богом проклятом городишке под названием Лос-Анджелес, и Стивен буквально разрывался между стремлением угодить отцу и желанием увидеть наконец то сказочное место, о котором его школьный приятель Джозеф безостановочно трещал все каникулы. Но стоило ему только ступить на мостовую Мэйн-стрит, как все мысли об отце и о Джозефе покинули его голову. Его мечта сбылась! На протяжении недель Стивен рассматривал туристские проспекты и планы Диснейленда и прекрасно знал, что и где находится. Первой остановкой на их пути (в парк развлечений он отправился с матерью) была «Земля Фронтира». Именно там, где-то на подходе к залу игральных автоматов, мать почему-то замедлила шаг, он же продолжал в возбуждении рваться вперед и не заметил, как его потная ладошка выскользнула из ее пальцев.

Сейчас Стивен уже не помнил, о чем он собирался спросить мать, когда, обернувшись, вдруг увидел, что ее нигде нет. Примерно с минуту он крепился, но потом им овладела паника. Куда бы он ни посмотрел, вокруг он видел только ноги – сплошной лес движущихся ног. Ноги в джинсах, ноги в бермудах, ноги, торчащие из-под юбок, ноги в отглаженных полотняных брюках или обтягивающих легинсах… Запрокинув голову, Стивен закружился на месте, надеясь увидеть среди множества лиц лицо матери, но видел только ярко освещенные калифорнийским солнцем бледные или тронутые загаром абсолютно незнакомые лица мужчин и женщин, которым не было до него никакого дела. Громкий смех и веселая музыка заглушили его испуганные крики, и Стивен понял, что остался один и что окружающий мир готов вот-вот его раздавить.

Нечто подобное он ощущал и сейчас, пока, увязая в снегу, медленно, с усилием брел по рассекавшей лес подъездной дороге. Одному богу известно, далеко ли он бы ушел и под каким деревом замерз, но, сделав еще несколько шагов по целине, Стивен споткнулся то ли о ветку, то ли о занесенный снегом камень и повалился лицом вперед. Он успел выставить руки, но рыхлый снег набился в рот, в рукава, за отвороты перчаток и даже за воротник. Можно было подумать, лес и погода сговорились, чтобы не дать ему ни малейшей возможности бежать из этого страшного места, бежать от Элли, в одержимости которой было что-то по-настоящему жуткое. Дорога по-прежнему терялась во мраке впереди, который, словно стена, отгораживал его от шоссе, остававшегося таким же недосягаемым, как и луна, которая успела проделать по небу довольно большой путь. Он смотрел на нее сквозь слезы, которые высекали из глаз резкие порывы холодного ветра, ощущавшиеся даже здесь, в лесу, и чувствовал, как вместе с попавшим за шиворот снегом тает его надежда.

Он сидел в снегу довольно долго. Наконец Стивен не без труда встал на ноги. Руки у него закоченели, мороз сковывал мозг, и единственное, о чем он мог сейчас думать, это о том, как же ему холодно. Зубы выбивали дробь, и, не выдержав, Стивен развернулся и побрел обратно.

59

Стивен

Неосвещенная прихожая с белеющей в темноте веревочной петлей походила на преддверие ада, куда он ни за что бы не вернулся, если б не обстоятельства. Стивену даже пришлось напомнить себе, что теперь он свободен… так что еще вопрос, на чьей шее затянется эта петля.

Первым делом он включил в прихожей свет, разогнав мрак и тени, в которых могла бы спрятаться Элли. Потом он заглянул в кухню, но и там не было никаких признаков ее присутствия. Вернувшись в коридор, Стивен некоторое время вглядывался сквозь двойные двери туда, где в нише находился книжный шкаф. Что, если Элли спряталась там, вооружившись кочергой или другим ножом? У страха, который он испытывал, был неприятный металлический привкус, который он ощущал на языке и в горле. Никого. Никого и ничего. Пустое кресло все так же стояло в гостиной, с подлокотников свисала липкая лента, которая удерживала его в плену несколько часов. Проходя мимо кресла, Стивен пнул его ногой, оно откатилось к окну, потом зацепилось за ковер и опрокинулось. Тоненько звякнули бутылки на сервировочном столике, и Стивен шагнул к нему, схватил бутылку бурбона и сделал несколько глотков прямо из горлышка, смывая неприятный вкус во рту.

В гостиной Элли тоже не было.

Осмотрев весь первый этаж, Стивен направился к лестнице. Наверх он поднимался не торопясь, держась спиной к перилам и поминутно прислушиваясь. Ему не хотелось, чтобы Элли узнала о его приближении, но на верхней площадке было слишком темно, и ему пришлось включить в коридоре свет. Сначала кабинет, решил он, поворачиваясь к левой двери.

Дверь он распахнул с такой силой, что она ударилась ручкой о внутреннюю стену. Что ж, по крайней мере он может быть уверен, что она не прячется за дверью, держа наготове кочергу, вазу или что-то еще, что попалось ей под руки. Это мог быть любой предмет обстановки, главное, чтобы он был достаточно тяжелым, чтобы Элли могла попытаться оглушить его ударом по голове или даже… Страх снова волной нахлынул на Стивена, во рту появился отчетливый вкус крови, и ему пришлось сделать усилие, чтобы взять себя в руки. Стенной шкаф, пространство под кроватью, складки занавесок… каждое из этих мест дышало опасностью, словно дом вдруг решил принять сторону Элли, спрятать ее от него.

Выйдя из кабинета, Стивен заглянул в ближайшую гостевую спальню, но там было холодно и пусто. Светло-бежевое покрывало на кровати не смято, шкафы пусты. Никакой Элли здесь не было, но Стивен все равно чувствовал, как от волнения у него начинает повышаться давление. С каждой осмотренной комнатой количество мест, где она могла спрятаться, уменьшалось, а значит, возрастали шансы, что, отворив очередную кладовку или шкаф, он столкнется с ней лицом к лицу.

Ванная комната при хозяйской спальне едва не ослепила его своей сверкающей чистотой. Белый потолок, белая плитка на стенах, белоснежные полотенца на полке… Ванная казалась стерильной, как операционная в больнице, но, потянув носом воздух, Стивен уловил запах остывшего табачного дыма. Но самой Элли здесь не было – она не пряталась ни за огромной ванной, ни в душевой кабинке.

Ему оставалось осмотреть только одно место, и он мысленно приготовился к любым неожиданностям. Но и в хозяйской спальне, где они провели только одну ночь, на первый взгляд было пусто. Правда, Элли могла притаиться в стенном шкафу, но… Стивен с опаской перешагнул порог и вдруг почувствовал себя так, словно на машине времени вернулся на несколько часов назад. В воздухе приятно пахло цветочными духами Элли и ее же лосьоном для тела, а на кровати, словно дразня, лежала ее наполовину сложенная пижама. Глядя на нее, Стивен снова почувствовал себя жестоко обманутым: стоило ли так стараться и покупать эту пижаму для женщины, которая с самого начала лгала ему буквально во всем? К изголовью кровати по-прежнему была прислонена смятая подушка. Вчера – да, всего лишь вчера! – ее голова покоилась на этой подушке: лицо блестит от испарины, а губы шепчут его имя, пока он с силой вонзается в нее сверху. Она всегда была особенно красива в эти мгновения сладострастного забытья, когда ее веки расслабленно трепетали от наслаждения, а расфокусированный взгляд блуждал. Сейчас Стивен подумал о том, что их последняя ночь, которая была только вчера, принадлежит уже к какой-то другой жизни, к другой реальности, в которой он занимался сексом с женщиной, которой на самом деле не существовало. Ее раскрасневшееся лицо, ее затуманенный взгляд, ее объятия и оргазмы – все это были лишь нити паутины, которую она сплела, чтобы поймать его как муху. Та Элли, с которой он столкнулся всего несколько часов назад, его ненавидела – ненавидела за то, чего он не совершал. Он не убивал Венди. Он не имел к ее смерти никакого отношения, но Элли ему не верила. Не хотела верить.

Включив свет, Стивен еще раз внимательно осмотрел комнату и только потом сделал несколько осторожных шагов вперед. Когда он приблизился к кровати, что-то привлекло его внимание. Какая-то мелочь, которая была здесь неуместной. Совсем как на картинке в газете «Найди 10 отличий»… Сначала он никак не мог понять, в чем дело, потом до него дошло. Стенной шкаф! Дверца, ведущая внутрь, была распахнута настежь. Он не помнил, сам ли он оставил ее открытой, когда спустился к ужину, или… А может, это Элли? Может, она действительно прячется там, ждет, пока он отвернется от дверцы, чтобы…

Мысль о том, что он оказался в одной комнате с женщиной, которая жаждет его смерти, отнюдь не добавила Стивену бодрости. Но дело нужно было довести до конца, и он на цыпочках подкрался к стенному шкафу, пытаясь на ходу припомнить, с какой стороны от дверцы включается свет внутри. На пороге Стивен замешкался, но, как он ни напрягал зрение, в темноте был виден только первый ряд вешалок с их одеждой, да и то только потому, что свет из комнаты слегка поблескивал на оставленных хозяевами пластиковых чехлах. За вешалками все тонуло в густой тьме, в которой вполне могла притаиться его спятившая подружка.

«Что, если она действительно там?» – подумал Стивен, и его воображение мгновенно заполнилось самыми разными картинами и вариантами развития событий, каждый из которых, впрочем, заканчивался одним и тем же: он истекает кровью на ковре, а она стоит над ним и улыбается усталой улыбкой человека, который преодолел немалые трудности, но сумел добиться, чтобы правосудие свершилось, а справедливость восторжествовала.

«Тьфу! Какое, к чертям, правосудие?!» – подумал Стивен, но все же непроизвольно попятился. Чтобы не зацепиться за ковер, он машинально опустил взгляд, и ему в глаза бросилась ее дорожная сумка, стоявшая в шкафу на полу у самого входа. Молния была наполовину расстегнута, и из сумки торчал белый кружевной лифчик. Глядя на него, Стивен непроизвольно поморщился: если до вчерашнего дня что-то в ней ему иненравилось, так это ее неаккуратность. Ее сумки и рюкзаки, битком набитые каким-то барахлом, вечно были расстегнуты и вечно из них что-то торчало…

В следующее мгновение его словно молния поразила новая мысль. Что, если у нее был с собой пистолет? В первое мгновение это показалось ему маловероятным. «Если бы у Элли было огнестрельное оружие, – думал он, – она, скорее всего, воспользовалась бы им, чтобы заставить меня сесть в кресло, и не стала бы затевать этот трюк с наркотиком. С другой стороны, она могла приберегать пистолет на крайний случай – на случай, если бы что-то пошло не по ее плану. Нет, – решил в конце концов Стивен. – Что за глупости лезут мне в голову! Нет у нее никакого пистолета». Похоже, от страха он потерял способность рассуждать логически… и за это тоже Элли придется заплатить.

Как бы там ни было, но стенной шкаф нужно было в любом случае проверить, и, взяв себя в руки, Стивен снова шагнул к дверям. Заметив краем глаза выключатель на внутренней стене, он с размаху шлепнул по нему всей ладонью, словно комара убил. Флуоресцентная трубка под потолком нехотя заморгала, разгораясь, и при вспышках неверного голубоватого света Стивен убедился, что шкаф пуст. Приободрившись, он шагнул внутрь и снова остановился. По правую руку Стивен увидел несколько костюмов Элли, которые он не мог не сравнить с пустой кожей, которую сбрасывает змея. Розовый кардиган вяло свисал с плечиков, розовая фланель, из которой он был пошит, дразнила, словно высунутый язык: «Нет! Меня здесь нет!» От ткани исходил ее запах, и на мгновение Стивену стало трудно дышать. Призрак! Она – призрак, который хочет сделать призраком и его!

В ярости он взмахнул ножом. Затрещала разрезаемая ткань, посыпались на пол пуговицы. Стивен бил и бил, превращая розовый кардиган в лохмотья, потом, наклонившись, вонзил сверкающее лезвие в раздутый бок сумки. Нанося удар за ударом, Стивен вспоминал все, что случилось с ним за последние двенадцать часов. Эти едкие, как желчь, воспоминания заставляли его руку с ножом без устали подниматься и опускаться, жгли внутренности словно огнем, комком вставали в горле, мешая дышать. Уже и мышцы на спине начало сводить судорогой, а он все не мог остановиться и все взмахивал ножом, даже не стараясь совладать с охватившим его неистовством. Как она посмела?! Стивен помнил ледяной страх, который охватил его, когда Элли вывезла его вместе с креслом в прихожую, чтобы продемонстрировать приготовленную для него петлю, помнил то бездонное отчаяние, в которое погрузился, когда понял, что женщина, которую он почти любил, ненавидит его настолько глубоко и сильно, что желает ему смерти.

Какая-то дрожь, зародившись в груди, понемногу охватывала все его существо, пока, добравшись до поверхности, не разрешилась слезами. Сейчас его никто не видел, и он мог позволить себе не сдерживать рыданий, сотрясавших его с ног до головы. Продолжая резать и рвать ее вещи, он вспомнил, как Элли впервые заставила его всерьез задуматься о собственной бренности, но постарался как можно скорее отогнать это воспоминание. Это все чушь и ерунда. Просто он разнервничался, вот ему и лезут в голову всякие глупости. Стивен не хотел и не собирался умирать, во всяком случае – не сегодня и не в ближайшее время. Он всегда считал себя человеком с воображением, но не мог представить себе небытие, в которое он может быть ввергнут, да еще по чьей-то злой воле. Как это – его не будет? Невероятно! Ведь ему еще нет и пятидесяти!

Нет,с нимэто не произойдет!

И он продолжал рыдать, не вытирая с лица бессильные и злые слезы.

Но постепенно Стивен начал успокаиваться или просто вымотался, устал. Рука отяжелела, мускулы ныли, шея затекла. Хватит, решил он, нужно собраться, сосредоточиться, выпить кофе или воды, чтобы вывести из организма остатки наркотика и вновь обрести ясность мышления. Неплохо было бы поспать пару часов. Тогда он сможет решить, что делать с Элли, как выбраться из этого места, как вернуть себе прежнюю жизнь.

Но прежде чем предпринимать что-либо, Стивен подтащил к двери стул и подпер им ручку так, чтобы ее невозможно было открыть снаружи. Забаррикадировавшись таким образом, он вернулся к кровати и рухнул на покрывала, не выпуская нож из рук. Стивен понимал, что дверь заперта не слишком надежно, но не сомневался: если Элли попытается ее открыть, она непременно наделает шума, и он успеет проснуться. А тогда посмотрим, кто кого… Сейчас он здесь один и может ничего не опасаться. А главное – и эта мысль согрела его как глоток крепкого вина – Элли-Верити тоже не сможет покинуть дом по крайней мере до завтра. Она заперта здесь так же, как и он.

И с этой мыслью Стивен наконец уснул.

60

Стивен

Упершись обеими руками в раковину, Стивен подставил голову под кран. Струя ледяной воды обожгла кожу. В голове сразу прояснилось, усталость отступила, и даже шею перестало сводить. Ну, пока хватит… Стивен мечтал о ду́ше, который помог бы ему окончательно прийти в норму, но раздеваться и лезть в кабинку означало бы снова поставить себя в уязвимое положение, а ему не хотелось об этом даже думать.

После того как он забаррикадировался в спальне, адреналин, который поддерживал его в последние несколько часов, очень быстро сошел на нет. Усталость взяла свое, и хотя Стивен не мог бы сказать, сколько он спал (и спал ли вообще), чувствовал он себя значительно бодрее. Ему не помешало отдохнуть даже то, что, стоило ему закрыть глаза, как он начинал слышать голос Элли, которая нашептывала ему на ухо свои нелепые обвинения, а перед его мысленным взором, словно в калейдоскопе, сменяли друг друга лица директора Шумахера, родителей учеников и коллег-преподавателей, глядевших на него с отвращением и ужасом. И, конечно, лицо отца, губы которого кривились в гримасе презрительного разочарования. Напрасно он, ворочаясь с боку на бок, твердил себе, что Элли все равно никто не поверит и что его блестящая карьера и безупречная репутация говорят сами за себя. Успокоение не приходило, а сомнения и страхи вновь поднимали голову, стоило ему только подумать: «А что, если?.. А вдруг?..»

И все же сейчас он чувствовал себя лучше, чем вчера, и был готов сражаться за свое будущее.

Подумав об этом, Стивен снова сунул голову под кран, словно надеясь, что ледяная струя вымоет из нее все сомнения, которые Элли сумела посеять в его душе. Когда от холода заныли зубы, Стивен наскоро вытер голову полотенцем, а затем принялся с ожесточением тереть им руки, на которых сохранились остатки клея от липкой ленты. Клей отходил плохо, но он тер и тер кожу полотенцем, пока руки не покраснели, словно ошпаренные. Он, однако, почти не чувствовал боли. Ему удалось смыть почти весь клей, и эта маленькая победа придала ему уверенности. Стивен чувствовал, что снова становится самим собой – человеком, который сам управляет своей жизнью, сам определяет свое будущее, который не боится трудностей и умеет принимать решения. Он не уступит, не поддастся, даже если она заговорит. Ее слово против его – вот к чему все сведется в конечном итоге. Фотографии А. ничего не доказывают. Снимки В. – плохой фотошоп, неумелая попытка очернить его, вывалять в грязи. В академическом мире он пользуется авторитетом, у него прекрасная репутация. Ему доверяют. Что касается Элли… да кто она такая? Просто студентка, брошенная любовница, которая решила отомстить. Да, пожалуй, именно этой тактики ему стоит придерживаться. В конце концов, у него есть его профессиональные навыки, он умеет обращаться со словами и сумеет изложить свою версию достаточно убедительно. Люди поверят ему, а не ей.

Все еще держа в руках полотенце, Стивен отошел к окну. В стекле он увидел свое отражение. Да, это он, профессор Хардинг. Он поднял руку и поднес к глазам. Эта рука выставила бессчетное количество оценок, написала десятки научных статей, эссе и критических работ, многие из которых были опубликованы. Эта рука пожимала руку декана Колумбийского университета и ласкала тела возлюбленных. Он добился успеха благодаря своему таланту и труду. Вчера он едва не потерял все. Элли хотела превратить его будущее в песок, который струится между пальцами, но она не учла силу этих рук, не учла его воли и решимости бороться до конца. Ей пришлось опоить его и привязать к креслу, но власть, которую она таким образом над ним обрела, оказалась недолговечной. Он сумел освободиться от пут, сумеет освободиться и из этого проклятого дома.

Стивен машинально вытер лицо полотенцем и почувствовал, как ткань цепляется за отросшую щетину. Неприятно, но придется потерпеть. Или все-таки побриться?.. В задумчивости Стивен еще раз провел по лицу кончиками пальцев. Раздавшийся при этом звук напомнил ему потрескивание огня в камине. «Дрова, наверное, давно прогорели», – подумал он отстраненно.

Венди… Это имя вспомнилось ему, когда, отвернувшись от окна, он сел в мягкое кресло с невысокой спинкой. Все из-за нее – из-за ошибки, которую он совершил, связавшись с ней восемь лет назад. Да там, собственно, и не было ничего серьезного. Просто эпизод. Нечто малозначительное, как взмах крыльев бабочки, но вчера этот пустяк едва не разрушил его жизнь. Ну откуда было ему знать, что она окажется настолько неуравновешенной и что обожание, которое она к нему питала, сменится столь глубоким отчаянием как только они расстанутся. Стивен помнил, как мысленно сравнивал ее с Джейн Эйр. Он действительно считал, что Венди – человек с сильной волей, но она оказалась слабой, эгоистичной и неумной, неспособной заглянуть дальше собственного носа.

Вчера, когда он еще сидел, привязанный к креслу, Элли спросила:

«Ты поехал? Ты встретился с ней, как она просила? Или ты не помнишь?»

«Да, – подумал он сейчас. – Я помнил».

Всех.

Письмо поджидало его на полу в прихожей. Он бы и не заметил его, если бы бумага не зашуршала под каблуком, когда он ступил на мягкий половик. Увидев свое имя, написанное на конверте сильно наклоненным почерком и дважды подчеркнутое, Стивен понял, что, прежде чем ознакомиться с содержимым письма, ему необходимо пропустить стаканчик виски. Войдя в комнату, он налил себе двойную порцию бурбона и, сделав хороший глоток, опустился на диван и вскрыл конверт.

Он читал письмо и слышал ее голос, который звучал у него в ушах, повторяя каждое слово. Аффектированный слог, буря эмоций, путаница прилагательных, требования, просьбы, претензии и мольбы – все это казалось ему крайне утомительным и скучным, и, залпом допив виски, Стивен поднялся, чтобы налить еще. Ну почему все они так цепляются за то, что прошло? Они молоды, у них впереди вся жизнь. Казалось бы, что еще нужно: живи и радуйся, но – нет. Всем им непременно нужно вернуть то, что вернуть невозможно. Как они не понимают, что своей настойчивостью они способны лишь осквернить, испортить те добрые воспоминания, которые он бережно хранит о каждой из них. Он-то знал, как легко испортить слишком большой абзац в статье, если не знаешь, когда остановиться. Одно лишнее предложение способно перечеркнуть все то прекрасное, что было написано раньше. Да, он это знал, а они?.. Похоже, что нет.

Он бросил быстрый взгляд на часы и увидел, что Слоан будет у него меньше чем через сорок минут. Стоило ему подумать о ней, как его сердце начало биться медленнее и ровнее. Слоан… В одном ее имени звучали спокойствие и мудрость, которых не хватало истеричным малолеткам вроде Венди. Со Слоан можно было не торопясь поговорить об искусстве и о текущем положении дел, распить бутылочку вина, сходить в ресторан или на выставку.

Именно она рассказала ему о вакансии преподавателя в закрытой приготовительной школе на Манхэттене, где учился ее младший брат. «Что ж, – подумал Стивен, – возможно, мне действительно пора вернуться в восточные штаты». Если он уедет, Венди и прочим будет легче его забыть. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон.

И все-таки он поехал на эту последнюю встречу с Венди. Он ненавидел себя за это, но она так просила… Сначала он решил было никуда не ездить, но ее письмо не давало ему уснуть до самого рассвета. Потребовались три порции бурбона, чтобы заглушить, наконец, ее плаксивый голос, который звучал и звучал у него в ушах. Только тогда, уже под утро, Стивен ненадолго задремал, но и то лишь после того, как решил все-таки съездить на это последнее свидание. «Быть может, – думал он, – мне удастся воззвать к ее здравому смыслу, объяснить, что все кончено, вдолбить в ее птичьи мозги несколько истин, которые позволят ей жить дальше без меня».

И вот он поднялся на утес.

– Стивен… – В ее устах его имя всегда звучало как дразнящее обещание, и он сразу понял, что приезжать ему все-таки не следовало.

– Здравствуй. – Он старался говорить самым нейтральным тоном и даже сложил руки за спиной. Он должен рассчитывать каждое движение, каждый жест, тщательно взвешивать каждое слово и интонацию, чтобы ненароком не разбудить в ней ложные надежды. «С самого начала, – думал он, – следует дать ей понять, что продолжение невозможно».

– Вот не думала, что ты появишься… Я надеялась, но… – Она сделала шаг ему навстречу, и Стивен попятился.

– Венди… – начал он нарочито медленно, стараясь, чтобы ее имя встало между ними как непреодолимый барьер. – Венди… – Последний слог он произнес с усилием, чтобы она поняла: он устал. Он больше не хочет продолжать с ней отношения. Кончено.

Она поняла. Во всяком случае, ее обнаженные плечи сразу поникли. Порыв ветра с океана натянул тонкую ткань блузки, обрисовав округлые молодые груди девушки, глядя на которые Стивен вспомнил их долгие, неспешные вечера и уик-энды вдвоем, когда он спускал с ее плеч эти тонкие проймы, обнажая готовую к поцелуям грудь. Он не сомневался, что эту блузку Венди надела намеренно, но когда он взглянул на нее, то увидел, что обожания, которое он привык видеть на ее лице и в глазах, нет и в помине. Сейчас ее взгляд выражал такое безграничное отчаяние, что он внутренне содрогнулся.

«Я должен уйти, уйти сейчас же, – подумалось ему. – Я должен спуститься к машине и уехать, чтобы никогда не возвращаться».

– Я… не понимаю. Все было так хорошо, а теперь… Может, я что-то сделала не так?.. – Ее глаза наполнились слезами, и это был еще один знак, еще один отчетливый сигнал, что ему пора бежать без оглядки.

Но он не двинулся с места. Быстро оглядевшись по сторонам и убедившись, что их никто не видит, Стивен взял ее руки в свои и погладил, вызвав на губах Венди слабую улыбку.

– Нам было хорошо вместе, Венди, – сказал он самым прочувствованным голосом. – И вместо того, чтобы грустить о том, что все закончилось, нужно радоваться тому, что у нас – у тебя и у меня – это было… – Эти слова он приготовил и отрепетировал еще в машине, пока ехал сюда. Ему казалось – к ним она не сможет не прислушаться.

– Но почему это должно было кончиться?

– Все кончается, Венди.

– Мне кажется, ты просто забыл… – проговорила она так тихо, что в первый момент ему показалось – эти слова адресованы не ему.

Стивен ничего не ответил. Теперь они стояли совсем близко, и его окутывал знакомый запах ее духов – смесь ванили и жасмина, которой до недавнего времени пахли все его простыни.

– Когда ты уезжал на Рождество… Мне кажется, ты забыл, как хорошо мы подходим друг другу. Как мы умеем доставлять друг другу удовольствие и делать счастливыми… – Внезапно она привлекла его к себе и вцепилась пальцами в его рубашку. Стивен хотел было высвободиться, но ее рот уже прижался к его рту, язык раздвинул губы, и он ощутил его теплый вкус. Стивен чувствовал, как его решимость слабеет с каждой секундой: ее поцелуй вновь отворил двери, которые он считал надежно закрытыми. Но по мере того как их губы повторяли усвоенные движения, этот поцелуй на вершине утеса превращался в нечто совершенно противоположное. Ее рот почему-то стал казаться ему тонким и твердым, пальцы вцепились в рубашку словно острые, загнутые когти, а сила, с которой она прижалась к нему, рождала в нем только холод, убивавший всякое желание.

Схватив ее за запястья, Стивен с трудом высвободился.

– Хватит! Прекрати!

– Я просто хотела напомнить…

Она подняла ладонь, чтобы коснуться его лица, но Стивен с отвращением отшатнулся. Ее длинные и тонкие пальцы (один ноготь обломан, лак облупился) напомнили ему прутья тюремной решетки, сквозь которую он глядит на большой и прекрасный мир, полный еще неиспробованных возможностей.

«Потерять все это? И ради чего? И что она все время хнычет? – подумал он с раздражением. – Неужели она всегда была такой глупой?»

– Ради бога, Венди, перестань. – Стивен шагнул в сторону, чтобы идти к парковочной площадке, к своей машине, к завтрашнему дню, где не будет никаких Венди.

– Сти–вен… – неуверенно прошептала она. Судорожные всхлипывания помешали ей выговорить его имя сразу, в один прием. Он едва расслышал ее голос за криками чаек, посвистом ветра и шумом волн, ударявшихся о скалы далеко внизу. Среди всего этого шума ему приходилось напрягаться, чтобы разобрать ее лепет, и это раздражило его еще сильнее.

– Все кончено. Вбей это в свою тупую башку! – резко сказал Стивен, отбрасывая всякую сдержанность.

Он видел, как ее лицо перекосилось, словно от боли. Его слова что-то надломили в ней, Венди на глазах теряла уверенность, оплывая словно свеча. Наверное, ему следовало этим и ограничиться – ведь он отлично понимал, как подействуют на нее его жестокие слова – и не только сейчас. Они вполне могли наложить отпечаток на всю ее будущую жизнь, на все ее будущие увлечения и привязанности, изломать их, изуродовать на многие годы. Но остановиться Стивен уже не мог.

– Неужели у тебя нет ни капли гордости? Если бы я знал, что ты будешь только хныкать, как ребенок, и давить на жалость, я бы не приехал! И вообще, Венди, пора бы тебе повзрослеть!

Жестокая правда, содержавшаяся в этих словах, заставила ее попятиться, как от удара, но Стивен еще не закончил. Она разбудила в нем горькое разочарование и гнев, так пусть теперь расплачивается. В конце концов, Венди сама во всем виновата. Она должна была перестать за него цепляться, должна была забыть о нем, но вместо этого… Как она себя повела?!

Охваченный новым приступом раздражения, Стивен шагнул к ней, и она отступила еще немного, вплотную приблизившись к обрыву, где трава, покрывавшая вершину утеса, сменялась туманной синевой океана.

– Наши отношения были ошибкой, – нанес еще один удар Стивен. Теперь он возвышался над ней, словно великан; его тень упала на нее, и она съежилась, словно от невыносимой боли. Съежилась и отпрянула… Одна ее нога запуталась в траве, поехала назад, но Стивен успел схватить ее за руку.

– Осторожнее! Ты свалишься! – воскликнул он и потянул на себя, пытаясь заставить ее вернуться на безопасное место.

Венди машинально шагнула вперед и остановилась. Глаза у нее покраснели и распухли, лицо было мокрым от слез, а на щеке появилась ямочка, когда она прикусила ее изнутри. Стивен смотрел на нее и думал о том, что девушка, которая ему так нравилась, исчезла. Его «дорогой Джейн» больше не было, а значит, ему здесь тоже нечего делать.

– И кроме того, – добавил он, выпуская ее руку, – в конце этого семестра я все равно уезжаю.

– Что!?

– Я уезжаю в Нью-Йорк, в другую школу. А до тех пор… постарайся не забывать, что я – твой преподаватель.

– Но, Стивен…

– Мистер Хардинг. Для тебя – мистер Хардинг. Запомни это хорошенько.

Это были последние слова, которые он ей сказал. И в ее гибели он совершенно не виноват. Ведь он же удержал ее, когда она чуть не свалилась с обрыва. То, что произошло потом, не может иметь к нему никакого отношения. Это был просто несчастный случай, который никто не мог предусмотреть. Только глупец или человек крайне предвзятый может взваливать на него ответственность за ее поступки.

Но ее поступки и все ее поведение в тот день заставили его измениться. Вернувшись к себе на квартиру, Стивен поклялся себе, что больше не допустит ничего подобного. Он даже позвонил Слоан и отменил сегодняшнюю встречу, потом принял душ и провел остаток вечера наедине с бутылкой бурбона. До конца семестра он старался держаться как можно дальше от девушек типа Венди, сосредоточившись исключительно на своей карьере. Если он и встречался с кем-то, то только с женщинами, с которыми его знакомили друзья или с которыми он сам знакомился в барах или на выставках, однако эти отношения долго не длились. Это продолжалось до тех пор, пока, год спустя, уже в Нью-Йорке, в его классе не появилась Т. – девочка с густой черной челкой, падавшей на большие ярко-синие глаза, которые, казалось, умоляли о любви.

И все началось сначала.

Он мог бы рассказать об этом Элли. В воображении Стивен представлял, как он найдет ее где-нибудь под кроватью и за волосы отволочет ее – визжащую и брыкающуюся – в гостиную, привяжет к креслу и заставит выслушать себя. О, он сумеет заставить ее поверить! Нужно отдать ей должное – распылить в комнатах духи с ванильно-жасминовым ароматом было хорошим ходом, но в итоге он ей все равно не помог. Она хотела свести его с ума, да не вышло. Не на такого напала.

Громкое урчание в животе прервало ход его мыслей. Машинально потирая ладонью подвздошье, Стивен попытался припомнить, когда он ел в последний раз. Воспоминание возникло у него перед глазами, как фильм из чужой жизни. Вот они с Элли сидят вместе за столом, едят фаршированные баклажаны, запивают хорошим вином и обсуждают поездку в Италию, куда он обещал взять ее с собой. Она хорошо играет свою роль, улыбается мило и естественно, и говорит лживые слова, хотя прекрасно знает, что поездка не состоится.

Его желудок снова подал голос, и Стивен вынужден был обратиться к проблемам более насущным. Нужно поесть, решил он. Ему понадобятся силы, к тому же даже самую маленькую проблему следует решать сразу, чтобы впоследствии не отвлекаться на пустяки. Или, точнее, чтобы пустяки не отвлекали тебя.

Часы на ночном столике показывали начало четвертого утра. Это означало, что он ничего не ел уже почти сутки. Да, нужно перекусить, пока он не ослабел, решил Стивен, чувствуя, что мысли о еде пробудили еще более сильный голод. Теперь он не сможет ни о чем думать, пока не поест.

Ему не хотелось выходить из спальни, в которой он чувствовал себя в относительной безопасности, но другого выхода Стивен не видел. Крепко сжимая в руке нож, он отодвинул от двери стул и выглянул в коридор.

61

Стивен

Стоя на пороге спальни, Стивен напряженно прислушивался к тишине, ловя каждый звук, который мог бы выдать ему местонахождение Элли. Холодная вода освежила его, и теперь он не ощущал никаких последствий действия наркотика, который затуманивал мозг и путал мысли. Он был бодр и готов действовать. Внимание его чрезвычайно обострилось, и малейший шорох – и даже легчайшее движение воздуха – заставлял его настораживаться.

Все лампы, которые он включил несколько часов назад, по-прежнему горели. Казалось, в доме абсолютно ничего не изменилось, и на мгновение Стивена посетило иррациональное чувство, что никакой Элли здесь нет и что он остался совершенно один. Его взгляд, свободно блуждавший вдоль коридора и лестницы, ни на чем не останавливался, не цеплялся ни за один темный уголок, где мог бы спрятаться человек.

Некоторое время Стивен слегка покачивался с пятки на носок, собираясь с мужеством. Наконец он решился покинуть безопасную спальню. Едва сдвинувшись с места, он не останавливался, пока не спустился на первый этаж. По пути он задел ногой какой-то предмет, который отлетел в сторону и, ударившись о косяк ведущей в гостиную двери, разбился на куски. Разглядывая осколки, Стивен узнал кружку, которую Элли использовала вместо пепельницы. Сейчас из нее вытекло несколько вонючих коричневых капель и выпал раскисший окурок, и он подумал, что кружка стала первой жертвой боевых действий, которые они вели друг против друга. Нет, поправился Стивен, не первой. Второй. Он совершенно забыл о порезанных колесах «Лексуса» и только теперь вспомнил.

Чувствуя неприятную сухость во рту и непрестанно проводя кончиком языка по зубам, Стивен крался вперед. Разыгравшееся воображение рисовало ему различные опасности. Вот Элли бросается на него из укрытия, вонзает ему в шею шприц с какой-то жидкостью или ставит подножку, отчего он падает и ломает шею. Сценарии один хуже другого возникали в его возбужденном мозгу, и он мог думать только о том, что каждый следующий шаг может оказаться для него последним.

Он пересекал прихожую, когда пронзительный свист, раздавшийся где-то позади, заставил его вздрогнуть и облиться холодным потом. Черт, что это?!.. Может, это ветер воет в каминной трубе? Ну конечно – тот же самый звук, который напугал Элли раньше! Тогда он над ней посмеялся, а теперь сам едва не намочил штаны от страха.

Соблюдая все предосторожности, Стивен заглянул в гостиную, но там все было тихо, все оставалось на своих местах – включая опрокинутое кресло, которое почему-то показалось ему похожим на труп какого-то фантастического насекомого. Запах ванили и жасмина совершенно исчез, в воздухе пахло лишь горелым деревом и остывшим табачным дымом от сигарет Элли.

В кухню, где каждый буфет или кладовая могли оказаться местом засады, Стивен входил, удвоив осторожность. Он бы не удивился, если бы Элли вдруг выскочила из-за той или другой дверцы и бросилась на него, когда он меньше всего этого ожидал. Потом ему пришло в голову, что ей вовсе не обязательно прыгать на него и пытаться ударить по голове чем-нибудь тяжелым. Ей достаточно будет лишь немного приоткрыть дверцу, когда он будет проходить мимо, и полоснуть ножом по ахилловым сухожилиям. Если этот номер ей удастся, он будет беспомощен, как марионетка с оборванными ниточками, и тогда она сможет сделать с ним все, что угодно. И тут же, как по заказу, перед его мысленным взором возникла пугающая картина: Элли тащит по полу его безвольное тело, оставляющее на черно-белых плитках широкий кровавый след.

Стивен содрогнулся.

Но вокруг было по-прежнему тихо, и Стивен – не переставая настороженно озираться и презирая себя за это – бочком пробрался к холодильнику в дальнем конце кухни и открыл дверцу. Окинув взглядом полки, он схватил сыр, тарелку с нарезанным беконом и масленку. Достав из буфета хлеб, он не стал задерживаться и, прижимая продукты к груди, поспешил обратно в спальню. Там он снова заблокировал дверь и, усевшись на полу, устроил себе маленький пир.

Его путешествие на первый этаж и обратно продолжалось добрых минут двадцать, и все это время он изо всех сил старался не смотреть на свисавшую с лестницы петлю.

В спальне Стивен нарезал хлеба, наделал бутербродов с сыром и беконом и принялся жадно жевать. Когда мягкий хлеб начал застревать в горле, он отправился в ванную и напился воды из-под крана, чтобы протолкнуть пищу в желудок. Вытирая губы тыльной стороной ладони, он вспомнил расколотую кружку внизу, вспомнил черно-коричневую лужицу, в которой плавали размокшие окурки. Должно быть, подумалось ему, точно такая же грязь течет и в жилах Элли. В комнате он был один, но она по-прежнему была вокруг: вот ее зубная щетка (в одном стакане с его), вот ее крем для лица, вот мыло, а вот ее косметичка. На краю раковины, рядом с тем местом, куда он оперся рукой, Стивен увидел щетку для волос с запутавшимися в ней прядями. Да, Элли была повсюду, и избавиться от нее было невозможно.

Набив желудок, Стивен подошел к окну спальни. Снаружи по-прежнему было темно, наступившее утро ничем не отличалось от ночи, а над лесом не видно было ни малейшего намека на рассвет. Нетронутый снег укрывал землю: очевидно, после того как он заснул, снова начался снегопад, который уничтожил его следы, ведущие к гаражу и обратно, словно он вовсе никуда не выходил. Отсюда, сверху, снег казался очень глубоким – по колено, а то и глубже. Стивен помнил, с каким трудом давался ему каждый шаг, ботинки проваливались в сыпучую белую субстанцию, так что вытащить их обратно было нелегко, к тому же под снегом поджидали различные препятствия – камни, ветки, пучки прошлогодней травы. Молчаливый лес по-прежнему выглядел как непроходимая чаща: черные, искривленные ветви плотно переплетались, и казалось, между ними не протиснется ни одно живое существо размером больше койота. Ни малейшего просвета, ни малейших признаков того, что находится за деревьями и в какой стороне может стоять соседний дом. Вглядываясь в пространство за окном, Стивен пожалел о том, что по дороге сюда не обращал особого внимания на окрестности.

Итак, снаружи не было никаких ответов на его вопросы, но, быть может, он найдет что-то здесь, в доме. Взгляд его упал на распахнутую дверцу стенного шкафа, и он подумал: надо выяснить, что еще могла прихватить с собой Элли, чтобы устроить для него капкан понадежнее.

Шагнув к шкафу, Стивен вытащил оттуда ее дорожную сумку. Каждый разрез в плотной ткани отмечал градус слепой ярости, которую она вызвала в его душе. Она стремилась свести его с ума и почти преуспела, но теперь он успокоился… или почти успокоился. Ничего, они еще поборются. Посмотрим, чья возьмет.

И, запустив в сумку обе руки, Стивен начал быстро выкладывать на покрывало ее содержимое, отбрасывая в сторону изрезанные блузки, кофты и белье. Он рассчитывал найти диктофон, электронный ключ, флешку с фотографиями – что-нибудь! Куча белья на кровати росла, но ничего необычного Стивену так и не попалось. Черт!.. Ему нужно обязательно выяснить, что́ еще ей известно и какие у нее есть улики и доказательства, но в сумке ничего подобного не обнаружилось. Вместо фотографий и электронных носителей под руки ему попался черно-розовый кружевной лифчик – тот самый, в котором она танцевала перед камином, но он лишь напоминал ему о глубине ее коварства.

Стивен растерянно огляделся. Пока что Элли предъявила ему только фотографию, на которой он был запечатлен с Венди, несколько снимков Эшли и уличающий его дневник… Наверное, она могла бы предъявить полиции и себя, точнее – свою рассеченную губу, синяки на запястьях и бедрах, а также свежие ушибы, которые она получила, когда отбивалась от него на лестнице. Все эти травмы тоже заговорят, и весьма убедительно, если только он даст ей шанс.

Нет! Стивен ринулся в ванную, схватил косметичку, вытряхнул ее содержимое в раковину и принялся лихорадочно перебирать флакончики, тюбики, футляры с помадой и карандаши для подводки. Ничего! Отшвырнув пустую косметичку, он сдвинул в сторону зеркало над раковиной, за которым находилась аптечка. «Возможно, – думал он, – Элли спрятала что-то там». Стеклянные и пластиковые бутылочки дождем посыпались в раковину, но ничего заслуживающего внимания он так и не обнаружил.

Разочарованный результатами поисков, Стивен вернулся в спальню и, опустившись на колени, заглянул в узкое пространство под кроватью. Он бы не удивился, если бы оказался лицом к лицу с Элли, но ее там не было, и он понятия не имел, где она. А главное – он никак не мог найти улики, которыми она ему угрожала.

Выпрямившись, он оглядел спальню, пытаясь сообразить, где еще она могла их спрятать. Ему необходимо было что-то вещественное – что-то такое, что он мог сжечь, разорвать в клочья, растоптать. Должно быть, от резкого движения, голова у него закружилась, к горлу подступила тошнота, и Стивен стремглав бросился обратно в ванную, где его вырвало хлебом и плохо пережеванным беконом.

Прополоскав рот, он немного успокоился и, вернувшись в спальню, вытянулся на кровати. Стараясь дышать как можно глубже и ровнее, он разглядывал безупречно белый потолок, словно тщился увидеть на нем ответы на вопросы, которые не давали ему покоя. Что делать дальше? Как быть? Стивен все еще размышлял над этим, когда откуда-то сверху послышался приглушенный треск. «Проклятые крысы, – подумал он, по-прежнему глядя в потолок. – Тут с одной крысой не знаешь как справиться, так на́ тебе, еще!..» Треск и шуршание возобновились, на этот раз они были более отчетливыми, и в мозгу Стивена промелькнула мысль, которая заставила его рывком сесть на кровати.

– Сука! – Его рука метнулась к ножу на ночном столике. Стул, которым была подперта дверная ручка, с грохотом полетел в сторону, и Стивен выбежал в коридор. Он был уверен, что обыскал весь дом, и даже подумывал о том, что Элли, возможно, спряталась от него в каком-нибудь сарае или сторожке в лесу, о которых он ничего не знал.

И как это он не подумал про чердак? Вероятнее всего, эта мысль не пришла ему в голову потому, что Элли сказала ему мимоходом, что чердак заперт, а ключей у нее нет. И Стивен ей поверил, потому что тогда у него еще не было причин ей не верить, потому что запертая дверь внушала ему уверенность, потому что она одурманила его наркотиком, потому, наконец, что вчера, когда после душа он услышал шорох и стук наверху, он решил, будто это крысы или мыши.

К тому моменту, когда Стивен добрался до чердачной двери в конце коридора, ярость вновь разгорелась у него в груди словно костер. Примерившись, он поднял ногу и ударил каблуком чуть ниже замка. После третьего удара дверь затрещала. После пятого дубовая филенка лопнула. На седьмом ударе долбаный сезам наконец-то открылся.

62

Элли

Мое сознание балансирует между сном и бодрствованием – в туманном сумеречном пространстве, которое пахнет ванилью и жасмином. Здесь, в этом странном месте, меня ждетона. Наша первая встреча, полусон-полувоспоминание. То ли правда, то ли мечта. Как бы там ни было, именно эта встреча определила, кем мы станем друг для друга.

Монтерей мне понравился. Мне нравился здешний воздух – теплый, но сухой, пропитанный ароматами трав и цветов, которые росли на побережье. Ничего похожего на Орландо, где воздух настолько влажен, что им почти невозможно дышать: стоит выйти на улицу, как на тебя словно наваливается невидимая тяжесть – наваливается и пригибает к земле.

Но каким бы приятным ни был здешний воздух, на мой статус новенькой это никак повлиять не могло. Новенькая… Опять. Глубоко вздохнув, я выбралась из машины, чтобы через считаные минуты оказаться в лабиринте устоявшихся за годы дружб и привязанностей, в котором для меня не было места. Крепко сжимая ремни школьного рюкзачка, я замешкалась на ступеньках школы. Яужечувствовала на себе любопытно-враждебные взгляды, которые говорили мне: чужая. Как сказал бы папа, притворяйся, пока не получится. Ну что ж, пятый класс, держись! Я иду!

В тени под раскидистым кедром собралась компания девчонок с конскими хвостами, одетых в разного оттенка розовое. Они стояли полукругом вокруг еще одной девочки, которая, скрестив ноги, сидела на земле. Даже издалека я видела, что ее глаза блестят от слез. Что́ говорят ей остальные, я не слышала, но это было необязательно. Их лица выражали только жестокость и злобу. Стая, окружившая жертву, – вот кем были эти девчонки, стоявшие плечом к плечу: все против одной. Вечная история, которая повторяется из года в год во всех классах начальной или средней школы. Тот, кто не может или не хочет быть как все, становится изгоем.

Я, разумеется, не знала эту девочку, но мне никогда не нравилось, когда кого-нибудь травят и унижают. Да, в этом классе я была новичком, низшей формой жизни, практически никем, но это означало, что терять мне нечего.

– …Ты никто, запомни раз и навсегда. Ничтожество! Амеба! – улыбаясь змеиной улыбкой, говорила главная девчонка, когда я подошла.

– Оставь ее в покое, – твердо сказала я и пошире расставила ноги, готовясь защищаться.

– А ты вообще кто такая? – предводительница окинула меня насмешливо-презрительным взглядом. – Гляди-ка, придурошная, какая защитница у тебя нашлась!

– Я не придурочная! – выкрикнула девчонка, сидевшая на земле.

– Может быть, ты тупая? – вежливо осведомилась я. – Я сказала – оставь ее в покое.

На этот раз предводительница не улыбнулась. В ее ватаге кто-то засмеялся.

– Я вижу, вы друг друга стоите, – заявила она и, презрительно тряхнув волосами, отошла. Подпевалы потянулись следом, и мы остались вдвоем.

Я опустилась перед незнакомой девочкой на корточки.

– С тобой все в порядке? – спросила я. Голова ее была опущена, рыжие курчавые волосы почти полностью скрывали лицо, но я видела, что она глядит на свои руки, в которых было что-то зажато: между стиснутыми пальцами торчал уголок желтой бумаги.

– Что это у тебя?

Она разжала пальцы, и я увидела крошечную птичку, искусно сложенную из бумаги. Это было как волшебство – я еще никогда не видела ничего подобного.

– Какая красивая! Ты сама сделала?

Она улыбнулась, и веснушки у нее на щеках пришли в движение.

– Это называется оригами. Японское искусство. Меня зовут Венди.

– А я – Верити, но все зовут меня просто Ви.

Поклявшись отомстить за ее смерть, я сама стала чем-то вроде оригами. Словно, складывая из бумаги журавлика, я придавала себе ту форму, которая должна была понравиться Стивену. Я спрямляла углы и изгибала прямые, я становилась податливой, как воск, старательно пряча шарниры и петли. И сейчас воспоминания об этом стучали у меня в ушах словно сердечный ритм.

Нет, это не воспоминания! Это он! Он нашел меня! Нашел и ломает дверь.

Я вскочила. Вот теперь мое сердце действительно застучало так громко, что его, наверное, можно было услышать и в коридоре. Я окидываю взглядом чердак, ища, где спрятаться, но в углу под скатом крыши стоят лишь несколько фанерных ящиков и коробок с вещами, которые я привезла сюда просто на всякий случай. Коробки слишком малы, и мне в них не влезть, к тому же он наверняка заглянет в каждую. Что еще? Ничего? А это что?..

Мой взгляд падает на прямоугольник тусклого света на полу. Световой люк! Я придвигаю к нему ближайший ящик – ох и тяжелый! – и торопливо надеваю ботинки.

Дверь чердака трещала, но еще держалась. Ломая ногти, я справилась с защелкой люка и надавила обеими руками. Ничего. Окно не поддавалось. От двери донесся еще один удар, громче, сильнее, и я чувствую, как мною начинает овладевать паника. Я изо всех сил трясу оконную ручку, но ничего не выходит, а Стивен продолжает ломать дверь. В его ударах чувствуется вся ярость, которую он накопил за много часов, которые ему пришлось провести в кресле. Да, если он ворвется, худо мне будет! Я хорошо помню, как он дышал мне в лицо, когда поймал меня на лестнице, как яростно мял мою грудь, пока я не заехала ему коленом. Похоже, у него на меня большие планы.

Мысль о том, что со мной сделает Стивен, если снова поймает, заставляет меня собрать все силы. Я толкаю окно плечом. На третий раз до моего слуха доносится хруст – это ломается запечатавший раму лед. Этот звук и удары в дверь подхлестывают меня, и я удваиваю усилия.

Громкий треск ломающегося дерева извещает меня о том, что Стивен прорвался. Я слышу его шаги по лестничке, которая ведет из коридора на чердак. Там всего-то пять ступенек!.. Через несколько секунд он будет здесь, и я собираю в кулак всю свою волю, всю энергию, которые у меня еще остались, и сосредотачиваюсь на проклятом окне. С чуть слышным рычанием я тараню пластиковую раму плечом. Она неожиданно поддается, морозный воздух бьет мне в лицо, и я обнаруживаю, что лежу верхней частью туловища на скате крыши.

– Стой, сука! Куда?!.. – Прежде чем я успеваю подтянуться и выбраться с чердака, он хватает меня за лодыжки и тянет. Я кричу, но ветер уносит мой крик в серый предрассветный сумрак. Оконный переплет больно врезается мне в ребра. Я пытаюсь удержаться – мои скрюченные, застывшие пальцы нащупывают под снегом шершавую кровлю и вцепляются в стык мертвой хваткой. Только бы не дать ему затащить меня на чердак!

Увы. Я чувствую, что мне не удержаться, а Стивен продолжает тянуть меня за ноги, повисает на них всей тяжестью. В какой-то момент мои пальцы срываются, и я проваливаюсь обратно в люк.

Я падаю на Стивена. Его тело смягчает удар, но эта невольная любезность – единственное, на что я могу рассчитывать. Его планы ничего подобного не предусматривают. Я чувствую, как его пальцы вцепляются мне в волосы и тянут с такой силой, что глаза наполняются слезами.

Паника обжигает горло словно горькая желчь. Я изо всех сил сражаюсь за свою свободу, но его руки, обхватившие мое тело, сдавливают меня словно стальной капкан. И с каждым моим рывком давление только нарастает. Давай, Ви, думай! Используй голову! Да, голову!.. Я слегка наклоняюсь вперед, чтобы размахнуться как следует, потом резко откидываю голову назад. Удачно! Мой затылок врезается ему в лицо, я слышу треск костей. Мне тоже приходится несладко, в голове вспыхивает боль, но его хватка ослабевает, и я вырываюсь из железного кольца его рук. Одним прыжком я снова оказываюсь на ящике, хватаюсь за оконную раму, подтягиваюсь… Я почти успеваю, но Стивен снова хватает меня за ногу.

Если он сумеет затащить меня обратно, все будет кончено. Я лягаюсь и брыкаюсь, бью куда попало свободной ногой. Каждый отвоеванный дюйм придает мне сил. Наконец я попадаю во что-то твердое – в ключицу или в грудину. Удар получается достаточно сильным, и его пальцы соскальзывают. Еще один отчаянный рывок, и я уже на крыше – кубарем качусь вниз по скату. Каким-то чудом я успеваю сгруппироваться, развернуться так, чтобы падать ногами вперед. Ледяной ветер бьет мне в лицо. С громким воплем я срываюсь с края крыши и лечу вниз. Кажется, я даже успеваю произнести молитву – очень короткую, потому что через мгновение я с головой проваливаюсь в сугроб. Холод охватывает меня со всех сторон, электризует мышцы, и я, отплевываясь, вырываюсь из снежного плена. Кости, кажется, целы, ничего не отбито, на лице тают снежинки. Мне здорово повезло, но думать об этом некогда. Стивен знает, где я, и он со мной еще не закончил.

По колено проваливаясь в снег, я ковыляю к гаражу. Следы… Спрятаться невозможно, он сразу поймет, куда я направилась. Но Стивен – не единственная опасность. Снег обжигает кожу, пальцы немеют, промозглая ледяная сырость просачивается под одежду и даже, кажется, под кожу. Кровь разносит по всему телу острые, как иглы, ледяные кристаллы, холод ползет вверх по спине, парализует мозг, так что очень скоро я понимаю: сейчас я способна думать только о том, как я замерзла.

К тому моменту, когда я протиснулась в приоткрытые гаражные ворота, мои пальцы скрючились, как при артрите, и потеряли чувствительность. Поднеся их к губам, я отогреваю их дыханием и разгибаю по одному. Когда я чувствую, что с грехом пополам могу снова пользоваться руками, я достаю из поясной сумки телефон и включаю фонарик. Луч света падает на стену: полка с банками засохшей краски, садовый шланг, еще какая-то рухлядь… Телефон вываливается из одеревеневших пальцев и падает на пол, и я наклоняюсь, чтобы его поднять. Световое пятно скользит по заднему колесу «Лексуса», и я вижу сдутую покрышку. Та же история и с передним колесом.

О нет!.. Я холодею, хотя казалось бы – дальше уже некуда. Теперь мне не удастся никуда уехать, даже если я найду ключи. А сколько времени я уже убила на поиски! Я смотрела во всех местах, где они могли быть, но ничего не нашла. Когда Стивен напал на меня на лестнице, он совершенно ясно дал понять, что у него ключей нет и он не знает, где они находятся. В том, что он не лгал, я была уверена – в качестве доказательства я могла бы предъявить синяки на спине и на руках. Надо было бы, конечно, заранее сделать дубликаты, но мне это не удалось: Стивен становится крайне недоверчив, когда речь заходит о том, чтобы позволить женщине сесть за руль его драгоценного «Лексуса». Он так ни разу и не пустил меня дальше переднего пассажирского сиденья. И сейчас он тоже позаботился о том, чтобы я не смогла никуда уехать.

Что ж, это все меняет.

Коренным образом.

– Э-эл-ли-и-и! – Его голос звучит почти визгливо. Он растягивает гласные, словно ему хочется, чтобы мое имя звучало как можно противнее – в соответствии с моим характером, как он его представляет. – Выходи-и, хватит прятаться! Тебе все равно некуда бежать!

Я гашу фонарик. Мой страх превращается в ощущение наподобие тошноты, но это не тошнота. Во рту появляется противный привкус, словно я наелась ржавчины, и я поспешно сглатываю. Сейчас не время для слабости. Низко пригнувшись, я на цыпочках крадусь к задней дверце машины, когда мой башмак задевает за что-то твердое. Оно откатывается в сторону, но недалеко. Наклонившись, я шарю пальцами по холодному полу, пока не натыкаюсь на что-то длинное и тонкое. И увесистое.

Я сжимаю непонятный предмет в руке. Сойдет… С его помощью я сумею выиграть немного времени, чтобы оценить обстановку и решить, как быть дальше.

– Можешь прятаться сколько угодно, я тебя все равно найду. Так что лучше выходи сама. Давай поговорим! – Его самоуверенность – как и всегда – становится его уязвимым местом. Стремление Стивена лишний раз напомнить мне – напомнить как можно громче – о своем преимуществе мне на руку: благодаря этому я точно знаю, где он находится.

Выскользнув из гаража, я сворачиваю за угол и мчусь к опушке леса так быстро, как только позволяет мне рыхлый снег. Спрятавшись за толстым стволом, я жду. Ветер гуляет здесь, как и на открытом месте, и каждый его порыв крадет у меня немного тепла. Я начинаю стучать зубами и боюсь, как бы Стивен не услышал этот звук. С другой стороны, если он меня не поймает, холод рано или поздно до меня доберется. Скорее рано, чем поздно, кстати… Моя куртка осталась в доме, а без нее я долго не протяну.

Снег скрипит под его ногами. Вот на фоне серого предутреннего неба проявляется его силуэт. Стивен подходит к гаражу, и я вижу, что он в своей теплой куртке, в шарфе и перчатках. Мне впору ему позавидовать. В руке он сжимает нож, длинное лезвие чуть поблескивает. Бр-р!..

У дверей гаража Стивен мешкает. Его внимательный взгляд скользит вдоль ряда деревьев на опушке. Я поспешно прячусь за ствол и, поднеся руки к губам, согреваю их своим дыханием, одновременно прислушиваясь, не раздадутся ли снова его шаги.

Но он ныряет в гараж. Пока он возится там в темноте, я прокрадываюсь к воротам и встаю сбоку от щели, занеся руку для удара. Его шаги приближаются к выходу, и в моей груди рождается легкая дрожь, но это не холод. Это предвкушение и… возбуждение. Какая-то часть меня хочет открытой борьбы, хочет победы. Стиснув зубы, чтобы не стучали, я крепче сжимаю стальной стержень

Мне совершенно ясно: то, что случится в ближайшие секунды, определит, каким будет мое будущее.

63

Элли

Он ничего не подозревает. Стивен появляется из гаража, даже не думая о возможной опасности, и довольно беспечно подставляет мне свой затылок. Монтировка начинает двигаться вниз, но что-то – тень, свист рассекаемого воздуха, шорох одежды – выдает ему мое присутствие. Стивен с завидным проворством оборачивается и успевает поднять руку, парируя мой удар. Пока он пятится, я бросаюсь вперед, тараню его всем своим весом. Дальнейшее можно описать словами детской считалочки «буду резать, буду бить, все равно тебе водить», только у нас другой, взрослый, вариант. Мы пытаемся вывести друг друга из строя – все равно как. «Тебе водить!»…

Он целится мне в лицо, и его нож со свистом рассекает воздух. Я беру пониже и бью его монтировкой по ребрам. Кажется, вышло удачно – его лицо перекашивается от боли, да и сам он как-то скособочивается. Взмах рукой – и его кулак попадает мне по уху. На мгновение я теряю равновесие, и Стивен победно рычит. Рычит и бросается вперед, чтобы закрепить успех, но я уже лечу ему навстречу, низко наклонив голову. Удар – и он опрокидывается навзничь. Я отскакиваю, но недостаточно проворно – или недостаточно далеко. Стивен успевает схватить меня за край свитера и дергает изо всех сил. Я тоже падаю, и мы некоторое время барахтаемся в рыхлом снегу: каждый старается первым оказаться на ногах. Мне удается его опередить: в своей теплой куртке он не так ловок, к тому же он старше. Стивен еще только поднимается с колен, когда я снова бью его монтировкой. Он взмахивает руками, словно защищаясь, но я все равно отдергиваюсь, чисто машинально вероятно, но это движение меня спасает. В руке вспыхивает острая боль, которая стремительно поднимается выше и бомбой взрывается в груди. И снова я действую скорее рефлекторно, чем осмысленно, но мне везет: горизонтальный взмах, и монтировка бьет его сбоку по голове. Стивен падает. Я стою над ним, подняв монтировку над головой. Я готова ударить снова, если только он шевельнется, но проходит несколько секунд, а Стивен лежит все так же неподвижно, если не считать движения грудной клетки, которая поднимается и опускается в такт дыханию. В какой-то момент меня охватывает искушение. «Еще пара ударов по голове, – думаю я, – и с ним будет покончено.» Но… нет. Для него это будет слишком легкий конец. Он должен видеть, знать, чувствовать, что его смерть близка и неотвратима. Все остальное было бы проявлением милосердия – милосердия, которого он не заслуживает.

«Давай, Верити, шевели задницей! Хватит в носу ковырять!» Каждая секунда, пока он остается без сознания, для меня на вес золота. Я должна распорядиться выдавшейся мне возможностью обдуманно и рационально. Иными словами, мне нужно действовать, и как можно скорее.

И я заковыляла к дому. Закоченевшие ноги проваливаются в снег, я то и дело падаю, ледяной ветер обжигает легкие, мешая дышать. Наконец я вваливаюсь в прихожую и едва удерживаюсь от слез, настолько там тепло. Волшебная это штука – паровое отопление. Тепло очень быстро справляется с неподвижностью ног и пальцев, утративших на морозе всякую чувствительность, и я чувствую боль, которая вонзается в тело, готовая разъять меня на части. Ломит согревшиеся пальцы на руках и ногах, пульсирует синяк под глазом и наливается болью раненая левая рука. Рукав мой разрезан, кровь ручейками сбегает по кисти. От этого зрелища у меня начинает кружиться голова, и я прислоняюсь к дверному косяку, чтобы не упасть. Кое-как закатав рукав, я некоторое время изучаю глубокую резаную рану на предплечье, из которой продолжает хлестать кровь. Алые капли падают на плитку пола и растекаются по ней, образуя причудливые фигуры, похожие на пятна Роршаха. От раны поднимается отчетливый железистый запах, и меня снова охватывают страх и тошнота. Я судорожно сглатываю, и в тот же момент рану начинает жечь словно огнем, словно тот факт, что я признала ее существование, многократно усилил боль. С этим надо что-то делать, но ни делать, ни думать я не в состоянии. Единственное, что существует для меня сейчас, – это глубокий разрез на предплечье. Или наоборот: это я перестала существовать, и все, что от меня осталось, – эта глубокая рана на руке.

И боль. Такой боли я еще никогда не испытывала. От нее плывет в глазах, мозг туманится, как после дозы, колени подгибаются. Как –как?!– мне выдержать эту обжигающую, невыносимую, режущую боль?

Придерживая раненую руку здоровой, я раскачиваюсь вперед и назад, со свистом дыша сквозь стиснутые зубы. Из горла рвутся протяжные стоны. Сколько проходит времени, я не знаю, но в какой-то момент мне становится очевидно, что мое тело каким-то образом привыкло к боли, освоилось с ней. Голова начинает соображать, и я понимаю, что сидеть и ничего не делать – глупо и опасно.

Я начинаю двигаться. Подгибающиеся ноги выносят меня к столику с напитками. Трясущейся, окровавленной рукой я хватаю бутылку джина и ковыляю на кухню.

Здесь я ставлю бутылку на рабочий стол и достаю из ящика буфета рулон липкой ленты. Скрипя зубами от боли, я осторожно закатываю набрякший кровью рукав. При виде располосованной руки мне снова становится нехорошо. Горячая, едкая желчь заливает горло, и я наклоняюсь над раковиной.

Потом я тщательно полоскаю рот холодной водой, смывая едкий вкус желудочного сока. «Я смогу, – думаю я, настраиваясь на предстоящее испытание. – Я выдержу!» Мысленно я повторяю эти слова до тех пор, пока сама не начинаю в них верить. Хороший глоток джина еще больше укрепляет мою решимость, и, не давая себе ни секунды на дальнейшие размышления, я щедро поливаю рану спиртным. Ощущение такое, будто я сунула руку в гнездо ос, и у меня вырывается громкий вопль. Слезы брызжут из глаз, но я повторяю операцию. На этот раз я предусмотрительно сжимаю зубами воротник свитера, так что по крайней мере часть моей боли уходит в него, как молния уходит по громоотводу в землю. Чистое посудное полотенце выполняет роль тампона, который я закрепляю липкой лентой. Еще один глоток джина, и в желудке становится тепло и приятно. Боль тоже стихает, и я невольно думаю о том, что в будущем всегда буду использовать спиртное в качестве обезболивающего. При условии, конечно, что мне удастся до этого будущего дожить.

Для полного счастья мне не хватает только одного, и я лезу в сумочку за сигаретами. Зубами я вытаскиваю из пачки одну сигарету, закуриваю и, с наслаждением затянувшись, выпускаю дым к потолку.

Потом я иду в гостиную и сажусь на диван. Теперь, слава богу, я могу думать о Стивене более или менее рационально. Я помню, что в данный момент он на свободе. Да, он без сознания, но на свободе. «Лексус» выведен из строя. Откровенно говоря, принять этот факт мне довольно трудно, хотя я своими глазами видела порезанные покрышки. Глянцевитые листья большого фикуса, стоящего в большом горшке рядом с диваном, слегка поблескивают и отсвечивают зеленым – Стивен включил в доме весь свет, словно ребенок, который испугался темноты, и я криво усмехаюсь. Сорвав один листок, я верчу его в пальцах, пытаясь думать дальше. Он своими руками испортил свое единственное средство спасения, лишь бы не дать мне добраться до машины первой. Да, этот парень не потерял способности меня удивлять. Похоже, после всего, через что я заставила его пройти, после всего, чем я ему грозила, он полностью или частично слетел с катушек. Одному богу известно, как далеко он может зайти, если я попаду ему в руки. Воспоминание о том, что́ он говорил и делал, когда поймал меня на лестнице, еще свежо у меня в памяти. Его злоба и ярость до сих пор обжигают меня словно раскаленное железо, и я поеживаюсь. Если я окажусь в его власти, он… он может…

Страх начинает покалывать кончики моих пальцев и ползет вверх по спине – холодный, липкий, неотвязный. Я пытаюсь стряхнуть его, но страх буквально впитывается в мою плоть, дыхание становится прерывистым, и я начинаю считать:

– Сто… девяносто девять… девяносто восемь…

Кровь грохочет в ушах словно курьерский поезд.

– Девяносто семь… девяносто шесть… девяносто пять…

Широко открыв рот, я пытаюсь заглотнуть побольше воздуха, но без видимых успехов. Легкие словно парализованы страхом, они просто не желают наполняться.

Счет! Надо сосредоточиться на счете.

– Девяносто четыре… девяносто пять…

Медленнее. Вдох – выдох. Вдох… Выдох…

– Девяносто четыре… Девяносто три… Девяносто два…

Этот размеренный счет понемногу овладевает мною, подчиняет себе. Грудь поднимается. Опускается. Кислород вливается в легкие, растворяется в крови, бежит по венам, и сердце начинает биться реже, спокойнее. Мысли текут медленнее, и постепенно я начинаю снова осознавать себя. Я чувствую, как горят обмороженные пальцы, как пульсирует рана под повязкой. Эта боль привязывает меня к настоящему.

Дом вокруг меня – словно молчаливый зритель. Он как будто ждет, что произойдет дальше. Тишину нарушает лишь тиканье старинных часов – зловещий звук, на который я до этой секунды не обращала внимания. Это единственное, что я слышу: часы судьбы, отсчитывающие время до катастрофы, избежать которой невозможно. Что мне делать? Нужен новый план – и срочно, пока у меня есть еще несколько минут.

Фонарь перед домом по-прежнему не горит. Я помню, что он реагирует на движение. Да, время еще есть.Покаесть.

И я продолжаю курить, роняя пепел на пол. Одновременно я продолжаю складывать лист фикуса, пока у меня в руках не оказывается грубое подобие изящных оригами Венди. Она все еще остается единственной постоянной величиной в изменившемся уравнении. Она достойна отмщения. Стивен должен ответить за то, что́ совершил. За ее смерть. Мне нужно только придумать, как заставить его принять условия предложенной мною сделки.

Затушив окурок в раковине, я встаю и иду в гостиную. Кресло на колесах лежит на боку под окном словно символ того, что́ я собираюсь сделать, как далеко зайти. И одновременно это монумент ненависти, которую Стивен испытывает ко мне. Быть может, он попытается использовать мою петлю на мне самой. Если, конечно, я это допущу.

Я закрываю глаза, и передо мной одно за другим возникают любимые лица. Коннор… Милый Коннор. Я не могу так с ним поступить после всего, что он для меня сделал. Он очень много для меня значит. Само его существование смиряет меня, напоминая, что нормальные мужчины существуют. И если Стивен меня прикончит, Коннора это убьет. Но если моя смерть будет хоть в чем-то полезной, если она покажет, кто такой Стивен на самом деле, если спасет хотя бы одну девушку… Что ж, я готова. Хорошо, что папа ничего не узнает. И мама тоже. Зато Стивену не сойдет с рук то, что он совершил. Но ведь есть мужчины, которым повезло остаться безнаказанными… Венди, другие девочки, петля, моя раненая рука… Я складываю эти фрагменты у себя в голове, скрепляю между собой, пока передо мной не возникает новая картина. Я вижу, как довести дело до конца. И если мне повезет, я, быть может, останусь в живых.

Я улыбаюсь своему отражению в оконном стекле, и другая я улыбается в ответ. Вид у нее, надо сказать, еще тот: мокрые волосы торчат, свитер разорван и в крови, к руке примотано посудное полотенце. Но в окне была вместе с нейона:девчонка с огненно-рыжими кудряшками, которые я любила накручивать на палец, девчонка, которая воровала для нас сигареты и которая знала все мои тайны – она знала, как я плакала над «Парком юрского периода», знала, при каких обстоятельствах яна самом делесломала большой палец. Возможно, это была галлюцинация, вызванная болевым шоком, потерей крови, легким переохлаждением и небольшим сотрясением, но она утешала меня, успокаивала, укрепляла мою решимость.

Я киваю ей. У меня есть план.

Липкая лента плохо отклеивается от кресла, но я отдираю ее, сминаю в комок и бросаю в камин. Скотч плавится в горячей золе, потом вспыхивает, чадя и распространяя отвратительный запах горящего пластика. Взяв в руки катушку с лентой, я отрезаю несколько кусков, закрепляю на подножке и подлокотниках, к которым были привязаны руки и ноги Стивена, и сажусь на его место. Свободные концы ленты я оборачиваю вокруг запястий, потом отрываю. Я чувствую, как скотч натягивает мою кожу, на которой остается клеевой слой. К прозрачной ленте прилепились волоски, красные и голубые шерстяные ниточки и пушинки из рукавов свитера, а на подлокотниках темнеют пятна моей крови. То же самое я проделываю со скотчем на подножке, отдирая его вместе с черными волоконцами от моих легинсов.

В какой-то момент я снова испытываю сильное головокружение. Глаза заволакивает темнотой, и я из последних сил вцепляюсь в подлокотники. Свет в гостиной меркнет, я куда-то уплываю и вот-вот отключусь, но в последний миг у меня в голове что-то щелкает, и сознание возвращается. В гостиной по-прежнему светло, воздух неподвижен, стены не качаются и не кружатся. Нормально. Я трясу головой, чтобы окончательно прийти в себя. Мне необходим отдых, но с этим в любом случае придется подождать. Слишком многое мне еще нужно сделать.

Я медленно встаю, чувствуя легкое покалывание в спине. Комната чуть качнулась, но уже в следующее мгновение застыла неподвижно. Пол подо мной не шатается, и я иду на кухню. Там, в буфете, я нахожу бутылочку кленового сиропа и срываю пластмассовую крышечку. Запрокинув голову, я подношу горлышко к губам и глотаю густую золотистую жидкость. Сахар – это не только белая смерть. Это энергия и силы, а мне очень скоро понадобится и то, и другое. Стивен может очнуться каждую минуту.

Потом я выхожу в прихожую и, тяжело опираясь на перила, поднимаюсь по лестнице. Темное лакированное дерево пульсирует у меня под пальцами, и мне кажется, что это стучит невероятное сердце дома – стучит для меня. Быть может, я – привидение, и дом знал это с самого начала – знал и берег меня, чтобы я никуда не делась, чтобы навеки поселилась в этих стенах. Что ж, если так, мне остается только надеяться, что Венди поселится здесь со мной. Провести вместе вечность будет не таким уж плохим финалом, ведь говорят же, что конец – это только другое название начала.

Мои руки покрываются гусиной кожей. В доме очень тепло, даже несмотря на то что огонь в камине давно прогорел, но моя одежда промокла и не дает мне согреться. Избитая и дрожащая, я могу черпать утешение только в мыслях о том, что скоро все закончится, хотя я и не знаю, кому из нас суждено остаться в живых.

Я оборачиваюсь через плечо и вижу, что в прихожей стало значительно светлее. Но наступающее утро ни при чем. Это включился автоматический фонарь перед входом.

Он очнулся.

64

Стивен

Лес перед глазами то виден отчетливо, то вновь расплывается. Высокие фигуры в длинных черных плащах с капюшонами шагают по снегу к нему. Кто это, люди или?.. Не важно. Они пришли за ним. Они отведут его в дом и накинут на шею петлю. Интересно, сожгут они Элли у столба или бросят в море, как поступали с ведьмами пуритане?..

Но черные фигуры вдруг остановились, замерли неподвижно, и Стивен увидел, что это просто деревья – черные, кривые стволы и голые ветки, раскачивающиеся на ветру.

Он пошевелился. Левая половина лица горела словно в огне. Застонав, Стивен перекатился на спину. Черное небо над ним было испещрено светящимися точками, но он никак не мог понять, звезды это или крошечные искорки, мерцающие у него в глазах.

Так он лежал, пока не почувствовал, как стынут от холода легкие и намокают в снегу волосы на затылке. Все тело онемело, и только левое плечо в районе ключицы пульсировало тупой болью. «Нельзя здесь оставаться, – подумал Стивен. – Нельзя. Я замерзну. Нужно двигаться. Нужно идти в дом».

Он с трудом поднялся, выбрался из рыхлого снега, в котором лежал словно упакованная в вату хрупкая безделушка. От его движения включился фонарь. Яркий свет на мгновение ослепил его, но Стивен несколько раз моргнул и увидел, что дом находится совсем близко – гораздо ближе, чем ему казалось.

Близко или не близко, но путь до крыльца потребовал много времени и усилий. Наконец Стивен вскарабкался на крыльцо, но входить не спешил. Все окна были ярко освещены, но внутри царила тишина, словно массивное строение из дерева и стекла затаило дыхание. Сейчас оно ничем не напоминало уютное гнездышко, прекрасно подходящее для романтического уик-энда. Дом был негостеприимен и холоден, словно какой-то современный мавзолей, выстроенный среди глухого заснеженного леса неизвестно кем, неизвестно для кого.

Порыв ветра со свистом пронесся меж деревьев, застучал скрюченными ветвями. Дом по-прежнему молчал. Можно было подумать, что он на стороне Элли, что он прячет ее от того справедливого возмездия, которое она заслужила.

Для очистки совести Стивен все же попытался заглянуть в дверной глазок, но, разумеется, ничего не увидел. Впрочем, он и так знал, какая картина ожидает его в прихожей. Приготовленная для его шеи петля, зловещий символ уготованной ему судьбы. Нет, ему определенно не хотелось заходить в дом через парадную дверь, и он побрел в обход, к двери кухни. Там было открыто, и он вошел, оставляя на полу мокрые следы.

Как и в других комнатах, в кухне горел свет, и Стивен сразу заметил капли крови на рабочем столе, на раковине, на полу. Казалось, сам дом ранен – так, во всяком случае, подумалось ему, когда он потянул носом, принюхиваясь к исходящему от пятен неприятному металлическому запаху.

Понемногу Стивен вспоминал, что произошло перед тем, как он потерял сознание, но воспоминания возвращались к нему фрагментами, яркими цветными вспышками, между которыми зияли провалы. Вот сверкнула черным глянцем занесенная над его головой монтировка, взлетели, словно крылья злой птицы, рукава яркого свитера Элли, замелькали его руки, отражавшие ее удары, вспыхнула в голове оранжевая боль, когда загнутый конец монтировки врезался в тело. Да-а-а… Стивен попытался поднять левую руку. Он действовал крайне осторожно, но руку прострелила такая сильная боль, что он скрипнул зубами и поморщился. Ему, однако, нужно было точно знать, насколько сильно он искалечен, поэтому минуты через три, когда боль немного улеглась, Стивен повторил попытку. На этот раз болело не так сильно, и он слегка покрутил плечом, подвигал им из стороны в сторону, чтобы убедиться, что кости не сломаны и что головка плечевого сустава не выскочила из своей сумки. Все оказалось в порядке, и он несколько приободрился. Он цел и почти невредим.

Зато Элли точно ранена, вспомнил он и улыбнулся. Нет, не Элли – Верити. В какой-то момент он все же сумел полоснуть ее ножом.

«Кстати, где оно – мое оружие?» – спохватился Стивен, но ножа при нем не было. Наверное, он обронил его снаружи.

Ну и черт с ним.

Взгляд Стивена упал на початую бутылку джина возле раковины. Пара глотков была бы ему сейчас очень кстати, но бутылка была испачкана в крови, и он побрезговал к ней прикасаться. Захватив кухонное полотенце, Стивен отправился в гостиную, где еще должен был оставаться бурбон.

Бутылки по-прежнему стояли на сервировочном столике, и он сделал несколько глотков прямо из горлышка. Крепкий, чуть отдающий карамелью напиток успокоил и согрел его практически мгновенно. Стивен облизнул губы, потом бросил в камин пару поленьев, сунул под них несколько скомканных газет и поджег. Он рассчитывал, что жаркое пламя поможет ему окончательно согреться и просушить намокшую в снегу одежду, но слабый огонек прополз по газете и погас, выпустив небольшое облачко голубоватого дыма. Возиться с растопкой Стивену не хотелось, и он плеснул в камин хорошую порцию виски. Спиртное вспыхнуло с негромким хлопком, языки пламени устремились в трубу, а от камина потянуло запахом горящего кедра, который очень быстро заглушил застоявшуюся табачную вонь от сигарет Элли.

«Надеюсь, ей очень больно», – подумал Стивен, усаживаясь на диван. Посудным полотенцем он насухо вытер волосы и бросил его в угол. Он был уверен, что Элли прячется где-то наверху. Словно раненое животное, она забилась в самый темный угол в надежде, что он ее не найдет. Элли получила хороший урок, да и ситуация изменилась в его пользу. Без наркотиков, благодаря которым она сумела обездвижить его и привязать к креслу, ей с ним не сладить. В борьбе со львом у газели нет шансов. Возможно, она даже передумала и уже не хочет доводить свою месть до конца, но полагаться на это не следует. Он должен быть уверен, что его репутация и карьера не пострадают.

Стивен знал, что Элли его боится. Чувствовал в воздухе запах ее страха. Этот страх был написан кровью на столе в кухне и заставлял ее прятаться от него наверху. Быть может, Элли и сейчас лелеет мстительные планы, но Стивен был уверен, что с наступлением утра она поймет всю безнадежность своего положения.

Да, с рассветом все изменится. Как только взойдет солнце, он снова выйдет из дома и пройдет по подъездной дороге до конца, чего бы это ни стоило. Он доберется до шоссе и остановит машину, а может, там уже будет принимать телефон. Только бы вернуться назад, к цивилизации! Тогда он расскажет всем о своей подружке, которая спятила на почве ревности. Он упомянет, что Элли и раньше вела себя не совсем адекватно, подозревая его в многочисленных изменах, но он не обращал на это особого внимания, пока она не заманила его в какой-то дом в глуши и не привязала к креслу, предварительно подмешав ему в пищу сильнодействующие наркотики. Одно это должно показать всем, что Элли спятила на почве своей навязчивой идеи. В тюрьму ее, конечно, не посадят, хотя он и мог бы обвинить ее в похищении, но в том, что впредь ни одно ее заявление не будет приниматься всерьез, Стивен не сомневался.

Чтобы бежать из этого жуткого места, бежать от его спятившей обитательницы, ему нужно только одно – дневной свет. Похоже, утро будет ясным, быть может, он даже увидит солнце. И тогда…

Стивен отсалютовал сам себе бутылкой с бурбоном и сделал из горла еще один глоток. Алкоголь не только притуплял боль, но и поднимал настроение: с каждой минутой Стивен смотрел в будущее все оптимистичнее. «Кошмар не может продолжаться вечно, – думал он. – Пусть только взойдет солнце, и тьма рассеется». Стивен был в этом уверен и даже вспомнил, как он, когда был совсем маленьким, кричал и плакал, потому что, когда его укладывали спать, ему часто казалось, будто в окно, скрежеща по стеклу острыми когтями, лезет какое-то чудовище, которое хочет похитить его из комнаты. Обычно на его крики прибегала мать. Она садилась к нему на кровать, плотнее прижимая своим весом одеяло, в которое он закутывался до самых глаз, зажигала на столике ночник и говорила, что многие вещи оказываются совсем нестрашными, когда глядишь на них при свете дня. И действительно, довольно скоро Стивен убедился в том, что по стеклу окна стучали и скребли вовсе не когти чудовища, а ветки дуба, которые раскачивал сильный ветер. «Вот видишь, – сказала ему мать, гладя его по волосам и изгоняя последние остатки страха, – теперь ты своими глазами видел, что никакого чудовища нет, и не будешь его бояться, даже если я погашу лампу». В те времена руки у нее были сухими и теплыми, и от них всегда пахло лавандой, а когда она улыбалась, ее глаза улыбались тоже. Увы, так было лишь до тех пор, пока отцовское безразличие и бесконечные измены не отучили ее улыбаться. Как видно, при свете исчезают не все чудовища.

Алкоголь, тепло и уютное потрескивание дров в камине убаюкали его, но не до конца: Стивен словно пребывал в месте, где смешались сон и бодрствование. Он знал, что ослаблять бдительность нельзя ни в коем случае. Ему нужно оставаться настороже, чтобы отразить возможную атаку: ведь и крыса, если загнать ее в угол, способна броситься на врага.

И, вскочив с дивана, он зашагал из стороны в сторону по ковру перед камином. Измученное тело требовало отдыха, но стоит только сдаться, прилечь на диван и подсунуть под голову одну из этих мягких подушек… нет, придется потерпеть еще немного. А чтобы терпеть было легче, нужно выпить кофе. Крепкий кофе – вот то, что ему сейчас нужно! Кофе обострит чувства и поможет дождаться рассвета, а заодно нейтрализует действие выпитого виски. От чего-чего, а от алкоголя ему сейчас лучше воздержаться.

Предвкушая чашку крепкого и ароматного кофе, который он себе приготовит, Стивен повернулся, чтобы идти в кухню, но внезапно распространившийся в воздухе запах ванили и жасмина заставил его замереть на месте. О кофе было забыто. Мгновенно напрягшись, Стивен внимательно оглядывал гостиную. «Как она это делает? – подумал он. – Как ей удается разбрызгивать эти духи совершенно бесшумно?»

Он еще раз окинул взглядом комнату, надеясь увидеть включенный освежитель воздуха, но все розетки были либо пусты, либо к ним были подключены светильники или бра. «Может быть, здесь?» – подумал Стивен, заглядывая в кадку с фикусом в поисках электронного ароматизатора или чего-то подобного. Пусто.

Выпрямившись, Стивен шагнул к камину, когда какое-то движение за окном заставило его резко остановиться. Нет, не за окном, а в окне. Отражение. Руки у него похолодели, а сердце сжалось и затрепетало. Там, в стекле, отражался он сам, но он был не один. Позади него стоял еще кто-то, и это была женщина с копной курчавых рыжих волос. Стройная, совсем молодая, одетая в легкую блузку – точь-в-точь такую, в какой она была в тот день на утесе.

– Что тебе от меня надо?! – заорал Стивен. – Уходи! Прочь! Пошла прочь!

Ее губы дрогнули, произнося какие-то слова, но звук их затих где-то между тройных рам, где она жила.

– Ну извини меня. Извини. Это ты хочешь от меня услышать? Я же тебе сказал, что между нами все кончено, так зачем тебе понадобилось меня хватать? Ты сама виновата. Я… я не хотел. Я не собирался тебя толкать, но какого черта ты вцепилась мне в рукав?!

Ее рука медленно приподнялась, протянулась к нему – совсем как тогда, восемь лет назад, за несколько секунд до того, как он со всех ног бросился к своей машине. Стивен вздрогнул всем телом и вдруг ощутил сзади на шее какое-то слабое дуновение, легкое движение воздуха. Он резко обернулся, но позади никого не было. Никто не стоял за его спиной, никто не собирался на него нападать. Когда же Стивен снова повернулся к окну, ее отражение уже исчезло. Она ушла.

Стивен порывисто шагнул вперед, вздымая руки над головой.

– Я не виноват! – выкрикнул он и, сжав руки в кулаки, обрушил их на оконные стекла. – Не виноват! Это была случайность. Я не хочу из-за этого умирать, понятно? И да, я сожалею. Сожалею! Это ты хочешь от меня услышать?!

Ответа не было, и Стивен повернул голову сначала в одну сторону, потом в другую. В гостиной по-прежнему никого не было, но поселившаяся в груди тревога не улеглась, напротив, она стала сильнее, и он снова вздрогнул. Его мечущийся взгляд перебегал с предмета на предмет, не в силах ни на чем остановиться. Что́ еще он может увидеть, если будет смотреть слишком пристально? Ответ на этот вопрос Стивен даже не пытался отыскать. Запустив обе руки в волосы, он боролся с подкатившей к горлу паникой. В других обстоятельствах он давно бы обратился в бегство, но сейчас бежать ему было некуда.

65

Стивен

Элли, несомненно, хотела свести его с ума, и она почти добилась своего. В том, что это именно она, Стивен был совершенно уверен, потому что для его сугубо практического ума альтернатива означала бы крушение всего, во что он до сих пор верил и на что опирался.

Виски!

Он схватил почти пустую бутылку за горлышко и уставился на нее в безмолвном ужасе. Что, если Элли снова его отравила, подсыпав что-то в бурбон? Или даже во все бутылки? Поднеся горлышко к самому носу, Стивен принюхался, но не обнаружил ничего подозрительного. Виски как виски… На стекле тоже не было никаких следов порошка, а на дне не плавали в янтарной жидкости ошметки не до конца растворившейся таблетки.

Это, однако, его не успокоило, и, бросившись на кухню, Стивен склонился над раковиной и засунул себе в рот два пальца. Он раздражал корень языка до тех пор, пока содержимое его желудка не хлынуло наружу, смешиваясь с оставшейся в раковине кровью. Смыв рвоту струей воды из крана, Стивен перевел дух. Он привык во всем полагаться на себя, привык доверять собственным суждениям и выводам, но Элли каким-то образом сумела лишить его даже этого.

Эта мысль пробудила в нем утихший было гнев, который быстро превращался в неконтролируемую ярость. Волна жестокой энергии прокатилась по его телу, руки непроизвольно сжались в кулаки, так что побелели костяшки. Взгляд его упал на стоявшую возле раковины бутылку с джином. Бутылка была испачкана ее кровью, словно деревянный идол в племени дикарей, которому перед походом принесли в жертву животное или человека. Она была слишком похожа на символ, на знак объявленной войны, и хотя умом Стивен понимал, что Элли ничего такого не имела в виду –скорее всего,не имела, – он уже почти не контролировал себя. Его ярость вырвалась наружу, и одним быстрым и точным движением он схватил бутылку за горлышко и с размаху разбил о край раковины. Засохшая на осколках кровь, растворенная в джине, тонкими ручейками поползла к отверстию слива, а Стивен смотрел на них сквозь застилавшую глаза багровую пелену ненависти и представлял, как он столкнет Элли с лестницы и как она, ломая кости и ребра, будет катиться по ступенькам вниз, пока не свернет себе шею.

Потом он бросил взгляд на свое отражение в окне кухни. Собственный вид – волосы растрепаны, одежда в беспорядке, лицо перекошено, глаза блуждают – подействовал на него отрезвляюще. «Надо взять себя в руки, – подумал Стивен. – Ведь я же не Элли, которая действует под влиянием беспорядочных чувств, эмоций, настроений, капризов. Я – мужчина и, следовательно, должен действовать рассудительно и хладнокровно».

Но чтобы действовать хладнокровно, ему прежде всего нужно успокоиться. А чтобы успокоиться, он должен отвлечься, занять чем-нибудь свой ум.

И он направился в гостиную, где в нише был устроен книжный шкаф. Остановившись перед ним, он пробежал глазами названия книг на полках. «Хладнокровное убийство» Капоте он отверг, хотя всегда любил ласкающую ухо прозу этого писателя. «Поминки по Финнегану»? Нет, тоже не то. А это что?..

Каждое название успокаивало его, замедляло пульс, так что в конце концов владевшие им убийственная ярость и стремление действовать улеглись, задремали до поры – до того момента, когда они ему понадобятся. Пальцы Стивена уже почти не дрожали, когда он взял в руки переплетенный в кожу том. «Дорогой Эсме – с любовью и всякой мерзостью и другие рассказы». Вот то что нужно, решил он. Нет ничего лучше, чем проверенная временем американская классика, когда нужно вернуть себе контроль над разумом и чувствами и подняться над примитивными инстинктами, которые разбудила в нем Элли.

А может, и не Элли, подумалось ему. Быть может, во всем виновато это странное место или – скорее – буйство почти первобытной природы, от которой он отвык.

Как бы там ни было, ему все равно нужно было чем-то заняться, чтобы скоротать время до утра.

Зажав книгу под мышкой, он повернулся к двери и вдруг заметил под диваном какой-то предмет. Присмотревшись, он понял, что это – дамская сумочка Элли. За всем, что с ним случилось, он как-то упустил из вида, что у нее была и сумочка, а между тем именно в ней, несомненно, находилось самое интересное и важное. Отшвырнув книгу в сторону, Стивен опустился на колени и потянул сумочку на себя. Что-то звякнуло, блеснуло, отражая горящий в камине огонь, и он увидел, что вместе с сумочкой тащит ключи от машины.

Так вот где они были! Когда ни в кармане, ни в других местах их не оказалось, он решил, что Элли их украла и спрятала. Да она и сама этого не отрицала, когда он схватил ее на лестнице (хотя если бы она и сказала, что никаких ключей у нее нет, он вряд ли бы ей поверил). И вот теперь оказалось, что он сам загнал себя в ловушку. Когда она танцевала перед ним, он был слишком возбужден и слишком поспешно срывал с себя одежду. Когда он швырнул на диван брюки, тогда, должно быть, ключи и выпали, и нашлись только теперь, когда он своими руками привел «Лексус» в негодность. Что ж, тут уж ничего не попишешь, но кое-что он все же еще может сделать.

Прижимая сумочку к груди, Стивен бросился к камину и вытряхнул ее содержимое в огонь. Следом полетела и сама сумка. Корчились в огне листы бумаги, исчезали начертанные на них слова, чернели и сворачивались трубочкой фотографии. Обвинения, которые Элли бросила ему в лицо, на глазах обращались в пепел, становились прахом улики, которые она больше не сможет использовать против него. Стивен смотрел в огонь, и на его губах играла улыбка.

Постепенно с улик, которые он уничтожил, мысли его переключились на другое. Теперь он думал о том, что пройдет совсем немного времени, и он воссоединится с цивилизацией, где принимают мобильники и действует система наказаний за преступления против личности. От него потребуется минимум усилий, чтобы запустить машину официального расследования, и тогда Элли не поздоровится. Да и сам он наконец-то будет в безопасности.

А может, сигнал уже принимается, подумалось ему, и он сунул руку в карман, где лежал мобильник, но телефона там не было.

– Опять забыл его в куртке, да?

Звук ее голоса заставил его дернуться, словно он во время еды случайно прикусил зубами вилку. Элли стояла на пороге гостиной и, глядя на него с самодовольной усмешкой, вертела в руках его телефон. Стивену бросилась в глаза повязка на ее левом предплечье – полотенце, примотанное несколькими витками скотча, а чуть ниже… Он неподвижно уставился на тонкое, бледное запястье, на котором была вытатуирована маленькая лежачая восьмерка. Только сейчас он заметил, что вверху петли восьмерки не замкнуты, так что татуировка скорее походила на растянутое «в».

Это был ключ. Ключ, который он видел десятки раз, но не придавал ему значения. Только теперь до него дошло, что означает эта буква. Верити. Или вендетта.

Элли стояла перед ним, гордо выпрямившись, но синяки под глазами свидетельствовали о крайней усталости или о сильной кровопотере. Ее изможденное лицо, однако, не вызвало в нем ни капли сочувствия. Наоборот, одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы перед его глазами снова встала багровая пелена.

Она отняла у него так много, а теперь наложила руки и на его телефон. Ну уж нет!..

– Отдай, – проговорил он и крепко стиснул зубы. – Лучше отдай!..

– А то что? – насмешливо отозвалась она.

– Ничего. – Стивен немного помолчал. – Я сжег твой драгоценный дневник и все остальное, что лежало в сумке.

Лицо Элли даже не дрогнуло.

– Неужели ты думаешь, что я привезла с собой оригиналы?

Похоже, у нее на все был ответ. Каждый раз, когда Стивену казалось, что он наконец-то одержал победу, она говорила или делала что-то такое, что превращало успех в поражение. Или, по крайней мере, сводило на нет. Это был настоящий кошмар, который длился и длился… и который будет продолжаться до тех пор, пока он от нее не отделается. Ну уж телефон-то ей не достанется. Сейчас для Стивена телефон был частью его существа, и он не мог допустить, чтобы Элли им завладела.

– Отдай телефон! – загремел он.

– Если он тебе нужен, приди и возьми.

Эти слова Стивена буквально взбесили. Да как она смеет так с ним разговаривать?! Но прежде чем он сумел придумать ответ, она неожиданно бросилась бежать. Как ни странно, направлялась она не к лестнице, а в противоположную сторону. Стивен услышал, как стукнула, открываясь, парадная дверь, и, не раздумывая, бросился в погоню.

66

Стивен

Элли летела к лесу по оставленным ими раньше следам. Она намного его опередила, и вскоре ее фигура исчезла в темноте, колышущейся между черными стволами. Потеряв ее из виду, Стивен удвоил усилия и помчался еще быстрее, с яростью попирая ногами предательски проваливающийся под ногами снег.

Но, оказавшись в лесу, он невольно замедлил шаг. Куда она побежала? Скрип снега под ее ногами доносился, казалось, со всех сторон.

– Ну что, сдаешься?

Он улыбнулся. Элли выдала себя, и он почти готов был простить ей этот дерзкий выкрик. Злость придавала ему силы, и Стивен ринулся на звук. Он ее догонит. Обязательно догонит, и она пожалеет… Вот впереди мелькнул в темноте знакомый силуэт. Стивен наддал и успел сократить дистанцию до десятка шагов, когда из темноты навстречу ему вылетел какой-то предмет. Он хотел увернуться, но не успел. Предмет ударил его по ногам, и он, потеряв равновесие, полетел головой вперед в глубокий снег.

– Проклятье!.. – Стивен забарахтался в сугробе. Руки проваливались, и он никак не мог нащупать опору. Наконец он сел, сплюнув набившийся в рот снег. Снег оказался окрашен кровью – кажется, он рассадил губу, но обо что? Чем она в него запустила? Присмотревшись, он увидел завязший в снегу старый, продавленный стул. Как, черт возьми, он здесь оказался?.. Поднявшись на ноги, Стивен пнул стул ногой, и прогнившая, перекошенная рама треснула, а сиденье отлетело далеко в сторону. Выместив на старой рухляди свою досаду, Стивен двинулся дальше, но довольно скоро споткнулся и снова плюхнулся задом в снег.

– Ну что, старичок, хватит с тебя? – Элли стояла, небрежно опираясь плечом о ствол ближайшего дерева. До нее было совсем близко – один хороший бросок. На губах ее играла улыбка, которую Стивену захотелось стереть кулаками.

Он вскочил так быстро, как мог, но она отпрянула за дерево, и погоня продолжилась. Элли то мчалась между деревьями напрямик, то вдруг сворачивала влево или вправо. Стивен старался не отставать. Мороз пощипывал щеки, глаза наполнялись слезами, но он смахивал их нетерпеливым движением руки и мчался дальше. Эта гонка вселяла в него энергию, и он чувствовал себя молодым и полным сил.

Он так и не понял, как это получилось, но несколько минут спустя они вырвались из темного леса и оказались на берегу. Элли мчалась впереди, и ее волосы развевались на ветру. Здесь было значительно светлее; ночная тьма над океаном сначала посерела, потом начала окрашиваться синевой. До восхода оставались считаные минуты, и мысль об этом ободрила Стивена. Собрав все силы, он побежал быстрее, чтобы схватить ее за волосы и свалить на землю. Чтобы победить. У него даже пальцы закололо в предвкушении, но Элли неожиданно прибавила скорость и за несколько секунд оставила его далеко позади. Стивен еще бежал, но ему не хватало воздуха. Легкие пылали, перед глазами то и дело темнело, ноги налились свинцом.

– Тебе еще нужен твой телефон? – Элли развернулась на бегу и потруси́ла спиной вперед. Прежде чем он успел набрать в грудь воздуха, чтобы ответить, она широко размахнулась и швырнула телефон высоко в воздух. Стивен резко остановился, провожая его взглядом. Описав крутую дугу, телефон с громким плеском упал в воду.

Этот звук надломил в нем что-то. Словно лопнула последняя нить, связывавшая его с такими понятиями, как цивилизованность, человечность, порядочность. Только что Элли отняла у него последнюю надежду, в буквальном смысле отправила ее на дно. Сколько еще это будет продолжаться? До каких пор она будет отнимать у него все, чем он дорожит? Нет, это нужно прекратить. Прекратить раз и навсегда.

– Не переживай. Все фотографии и эсэмэски я сохранила.

Ненависть захлестнула его с головой, из горла вырвалось низкое рычание. Стивен рванулся к ней, стремительно набирая скорость. Но Элли оказалась проворнее. Она развернулась и бросилась прочь, и все же он успел заметить тень страха на ее лице.

Да, у нее были основания бояться. «Когда» и «если» исчезли из его словаря, теперь Стивен былуверен, что ей не уйти. Она за все заплатит. Он нацелился на ее узкую спину и уже представлял, как он голыми руками переломает ей все ребра, сломает позвоночник, свернет шею. Все, что ей известно, должно умереть вместе с ней.

Теперь они бежали по пляжу к дому, который был едва различим на фоне той части неба, которая все еще принадлежала ночи. Когда они приблизились к нему, первый луч солнца ударил в высокие окна гостиной, и они засверкали ослепительно и ярко. За этим сиянием совершенно не было видно, что происходит внутри, и Стивен мимолетно подумал, что дом умеет хранить секреты лучше, чем люди. Штукатурка и кирпич не выдадут, не проговорятся. Чтобы ни происходило за этими стенами, никто никогда об этом не узнает, словно ничего и не было.

Итак, решено. Он покончит с этой историей там, где она начиналась.

В доме.

67

Стивен

Стивен нагонял. До него отчетливо доносился звук ее тяжелого дыхания – Элли тоже напрягала все силы, пытаясь оторваться. На крыльце он ее едва не настиг. Он прыгнул, и его пальцы скользнули по кончикам ее волос, но она юркнула внутрь и попыталась ударить его дверью. Но Стивен был быстрее. Не снижая скорости, он ворвался в прихожую, а дверь захлопнулась за его спиной с грохотом, похожим на предупредительный выстрел.

Где Элли? Ага, вот она!..

Он увидел, как она, прыгая через ступеньки, мчится вверх по лестнице. Отлично. Сама лезет в капкан.

Нетерпение и ярость гнали его вперед, и как только Элли ступила на верхнюю площадку, он прыгнул, схватил ее за ноги и повалил на пол. Тяжело упав на ковер, она жалобно вскрикнула, но он, подтянувшись, навалился на нее сверху. Ее горячее дыхание обожгло ему щеку, и он, слегка приподнявшись, запустил пятерню ей в волосы, накрутил на пальцы и резко дернул. Элли снова вскрикнула, подсохшая корочка на ее рассеченной губе лопнула, и по подбородку потекла кровь. Подстегиваемая болью и страхом, она боролась отчаянно, но не могла сбросить Стивена с себя. Он лежал на ней, совсем как раньше, когда их тела двигались в одном ритме, и она выгибалась ему навстречу, – и хотя сейчас Элли стремилась высвободиться, выскользнуть из-под его тяжести, Стивен почувствовал, как наполняется кровью и твердеет его прижатый к ее дергающемуся бедру о́рган. Элли тоже почувствовала его эрекцию, и ее глаза расширились от ужаса. На мгновение заглянув в эти глаза, Стивен увидел в них все, что́ она о нем знает – все свои эсэмэски, фотографии, все свои поступки и мысли. Казалось, проломи он ей сейчас голову, и эта информация вытечет наружу и впитается в ковер.

– Слезь с меня, подонок! – выкрикнула она и уперлась кулаком ему в грудь. От усилий глаза у нее вылезли из орбит, а рот перекосился. Перед ним было лицо безумной.

– Ты проиграла! Сдавайся!

Вместо ответа она принялась лупить его кулаками по плечам, стараясь попасть в больное место. Ее ногти впились ему в щеку, процарапав в коже три или четыре глубокие борозды. Ошалев от боли, Стивен с силой ударил ее по лицу, отчего на щеке Элли остался красный отпечаток его ладони. Прежде чем она успела ответить, он схватил ее за запястья и прижал к ковру. Глубоко вдохнув, он ощутил слабый железистый запах, пробивавшийся сквозь пары́ джина, которым была пропитана ее импровизированная повязка. Это был запах разлагающейся крови, запах смерти, исходивший от пореза на ее руке.

– Чтоб ты сдох, козел! – Грубое ругательство, сорвавшееся с ее губ, отдавало никотином, лицо перекосилось от ненависти, превратившись в уродливую маску. Стивена даже замутило – как ему только могла нравиться эта грубая, вульгарная, лживая баба? Ничего в ней не было, кроме животной хитрости и способности притворяться, обманывать на каждом шагу – теперь он видел это ясно. Ничего, он вобьет ей эти слова обратно в глотку вместе с зубами.

Рана на губе Элли вновь открылась, кровь собралась в уголке губ и потекла по щеке. Приподняв голову, она прошипела:

– Отпусти меня немедленно!.. Ты – насильник!..

– Прекрати, Элли. Это даже не смешно.

– Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я расскажу о тебе все, что знаю. Как ты совращал своих несовершеннолетних учениц…

– Ты что, не слышишь? – Усевшись на нее верхом, он сжал бедра, словно проверяя крепость ее ребер. Она ответила издевательской ухмылкой.

– … Я расскажу, как ты их обхаживал, чтобы с гарантией заполучить к себе в постель. Так ты поступал со многи…

Выпустив запястье Элли, Стивен зажал ей рот ладонью, чтобы прекратить этот поток лжи. Он успел почувствовать на коже ее влажное дыхание, и тут же ее зубы впились ему в руку. Боль была такой сильной и резкой, что он буквально взвился на дыбы.

– Ах ты сука!!!

И чтобы показать ей, кто здесь главный, Стивен ударил Элли кулаком по раненой руке. От боли она взвизгнула, словно смертельно раненное животное. Теперь, однако, он не зажимал ей рот, и она поспешила воспользоваться этим, чтобы продолжить свою мысль.

– Они шли за тобой как за гамельнским крысоловом, который наигрывал им на дудочке сладкие песни… Наигрывал, пока не заманил на утес…

– Заткнись, я сказал!

– Признайся, ведь ты же столкнул Венди с обрыва. Столкнул, правда?

– Это получилось случайно!

Эти слова вырвались у него словно сами собой. Говорить их ни в коем случае не следовало, и Стивен почувствовал, как у него болезненно сжалось сердце.

– Я так и знала! Ты там был… И ты ее столкнул, а потом удрал. Убежал, как последний трус. Ты убил мою лучшую подругу, Стивен, а ведь она была еще совсем ребенком… Нет, не надейся, я не буду об этом молчать. Я всем расскажу.

– Она оступилась. Это произошло случайно, – повторил Стивен, но его голосу недоставало убедительности, и он сам это почувствовал. Какая она все-таки змея! Ехидна! Она вынудила его…

– А знаешь, что я сделаю? Арендую рекламное место на долбаном «Мэдисон-сквер-гарден»  и повешу там большущий плакат – пусть все знают! Только представь, как стыдно будет твоему папочке, что у него такой сын!..

– Заткнись, Элли. Лучше заткнись!

Но она продолжала его дразнить, хотя не могла не понимать, что ее положение – безвыходное. На что она надеялась?.. Стивен поглядел ей в глаза. В них он по-прежнему видел все свои секреты и тайны. Что ж, она заберет их с собой туда, куда очень скоро отправится. Элли должна замолчать. Замолчать навсегда и как можно скорее, пока он не сошел с ума, потому что даже когда она молчит, он слышит ее голос, который лезет в уши как шипение целой армии змей, которое мешает ему думать и будит в душе только ненависть. Еще немного, и у него останется только одно желание – заткнуть ей глотку навсегда.

По-прежнему сжимая ее бока коленями, Стивен выпрямился и оскалил зубы. По спине ручьями стекал пот, кожа на щеках и на лбу горела словно в огне. Выпустив запястья Элли, он обхватил руками ее мягкое горло. Его пальцы начали медленно сжиматься. Он смотрел на них, и ему казалось, что его руки действуют сами по себе, словно они принадлежат кому-то другому. Что ж, да будет так… В своей смерти Элли должна винить только себя – это она его довела… Она спровоцировала его, иначе бы он не решился на столь жесткие меры. Да, это она во всем виновата. Она его заставила.

Мысленно он уже представлял себе, как все будет. Оттащить мертвое тело на берег, наложить камней в карманы куртки – и в воду. Первые поселенцы бросали ведьм за борт, чтобы прекратился шторм… Конечно, она пойдет ко дну и навсегда успокоится на дне Атлантики, и только ее волосы будут колыхаться в воде вместе с приливом, словно морские водоросли. Ее бледное лицо в последний раз мелькнет перед ним и растворится в глубине. Она будет лежать в придонном иле, и рыбы станут глодать ее разбухшее тело, а крабы полакомятся губами и глазами. Элли Мастертон навсегда исчезнет с лица земли и из его жизни, и только ее имя прибавится к спискам из сотен имен в статистике без вести пропавших – тех, кто отправился прогуляться, да так и не вернулся.

И он сильнее сжал пальцы. Элли захрипела, задергалась и, схватив его за руки, попыталась оторвать от своего горла, но он держал крепко. Ее рот широко открылся, и в нем, как в котле, кипели мольбы и молитвы вперемешку с оскорблениями, но Стивен не слушал. Только одно слово привлекло его внимание, и от неожиданности он слегка ослабил хватку.

– П-полиция… – прохрипела Элли и закашлялась. – Они скоро будут здесь!

– Чушь собачья! – отмахнулся он. – Ты сама знаешь, мобильник здесь не принимает.

Она попыталась сказать что-то еще, но новый приступ кашля помешал ему расслышать ее слова.

– Что? – переспросил он, наклонившись ниже.

– Глушилка. У меня была глушилка…

Эти слова словно землетрясение опрокинули, разметали все его планы и надежды. А он-то рассчитывал, что этот нелепый фарс вот-вот закончится! Глупец!

Сам того не заметив, он выпустил ее горло и запустил обе руки себе в волосы.

– Когда ты?..

– Я позвонила по 911 перед тем, как выбежать из дома… – Элли снова закашлялась, потом несколько раз с жадностью втянула воздух. – Время. Мне нужно было выиграть…

– Врешь! – выкрикнул Стивен, вновь хватая ее за горло, но решимость его была поколеблена, и он не посмел сдавить ее шею так, чтобы довести дело до конца.

– Н-нет!.. Если ты убьешь меня сейчас, у тебя не будет времени спрятать тело… Тебя обвинят в убийстве… – с трудом проговорила она, но для него эти слова прозвучали как вынесенный судьей смертный приговор.

«Она лжет, – лихорадочно думал он. – Она в отчаянии, вот и хватается за любую возможность. Ну конечно – лжет! Хочет напугать меня, чтобы я ее отпустил. Нельзя позволить ей обвести себя вокруг пальца. Я верну себе свою жизнь, вырву ее из холодеющих пальцев этой… этой… ведьмы с налитыми кровью глазами, которые всегда были голубыми, а теперь вдруг стали зелеными. Ведьма, как есть ведьма! Дьяволица!»

– Время идет, профессор. Тик-так, часики… Ну, что ты решишь?

По ее лицу ничего нельзя было прочесть.

– Я готова умереть, лишь бы ты получил свое! – С этими словами Элли вытянула руки вдоль тела и откинула голову назад, подставляя ему горло. Похоже, ради своей мести она действительно готова была пожертвовать жизнью.

Верил ли он ей? От этого зависели и его репутация, и вся его дальнейшая жизнь. А это еще что за звук? Действительно ли он услышал далекий вой сирен или ему показалось? Стивен наклонился вперед. Шейные хрящи под его пальцами были такими мягкими, такими хрупкими. Одно движение, и…

По дому разнесся протяжный вой ветра в трубе. Когда он затих, Стивен снова услышал далекий, но отчетливый звук полицейских сирен. Звук приближался.

Он посмотрел на Элли, на ее подбородок, по которому сбегала кровь из рассеченной губы.

На мгновение перед его мысленным взором возникло лицо отца.

Потом он увидел Венди, которая, раскачиваясь на краю утеса, протягивала к нему руки.

Стивен понял, что́ он должен сделать.

68

Элли

Эти стены знают, что произошло. Они расскажут. Каждая вещь в доме станет уликой. Говорят, правда делает человека свободным.

Как бы не так.

Все начинается со вспышек синего света, который беззвучно пульсирует за стеклами окон. Потом внешний мир вторгается в дом топотом и стуком. Холод врывается в распахнутую дверь и устремляется вверх по лестнице второго этажа. Дом вздрагивает и просыпается.

Голоса заполняют пространство комнат, прогоняя тишину. В нарастающем шуме все отчетливее звучат слова: жертва, не реагирует, Господи Иисусе. Их произносит полицейский с усами как у Берта Рейнольдса. На его груди блестит значок помощника шерифа с именем черными буквами – Д. Х. Уилкокс. Буква «о» процарапана и похожа на второе «с». Уилкскс. Уилл-Кыс-кыс. В его глазах стоит вопрос – он очень хочет поскорей разобраться, что здесь произошло. От него пахнет кофе, да и на усах поблескивает кофейная пенка, между потрескавшимися губами видны желтоватые зубы, которым не помешало бы отбеливание.

Я концентрируюсь на пустяках. На деталях. Только так я могу выжить.

Взявшись рукой за подбородок, Уилкокс разглядывает открывшуюся ему картину, которую, несомненно, редко встретишь в этих спокойных краях. Автомобильная авария, несчастный случай на лесопилке – вот, наверное, и все, с чем ему до сих пор приходилось сталкиваться. Но такое… Подобное могут делать друг с другом дикие звери, да и то где-нибудь в мрачной чащобе, а не в комнатах модернового особняка. То, что здесь произошло, испятнало ковер и стены кровью, насытило воздух тошнотворными запахами.

«В больницу. Срочно». Новые слова прибавляются к тем, что звучали раньше, но они не складываются в предложения и не проясняют ситуацию.

Я чувствую на плечах тяжесть казенного одеяла. Грубая шерсть кусается, царапает кожу, но это даже приятно. Было бы приятно, если бы не запах, поднимающийся от раны на руке. Кровь… От этого запаха меня начинает мутить.

Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле словно обрывки колючей проволоки. Но слова не нужны. Дом сам все расскажет.

Я уже стою, и Уилкокс помогает мне спуститься по лестнице. Смотрите под ноги, говорит он.

На третьей снизу ступеньке валяется брелок в виде сердца. Серебряная цепочка порвана. Это подарок девушке, которой больше нет. Один из коллег Уилкокса поднимает брелок и опускает в прозрачный пластиковый пакетик, где он превращается в улику, в еще один ключ к мрачным событиям, которые развернулись здесь несколько часов назад. Запечатанный пакет отправляется к другим, побольше, которые до упора набиты обрывками одежды. Еще в одном пакете лежат осколки белой фаянсовой кружки – еще одно доказательство агрессивного поведения Стивена по отношению ко мне.

На первом этаже работают сразу несколько полицейских. Здесь еще больше вопросительных взглядов, взволнованных восклицаний, больше хаоса и суеты. Сверкает фотовспышка, шипят полицейские рации, щелкают натягиваемые перчатки. Воняет здесь еще сильнее, и шериф Уилкокс старается дышать через рот. Густой запах смерти и физиологических жидкостей висит в воздухе. От этого запаха меня перегибает пополам, но желудок пуст, и я только мучительно кашляю, сплевывая на пол несколько капель желчи. Стены и дверные косяки покрыты брызгами крови, кровь размазана и по разделочному столику в кухне; ее капли и потеки на дереве и штукатурке похожи на шифр, который еще предстоит разгадать.

Каждая деталь, каждая вещь рассказывает свою историю.

В гостиной валяется на боку инвалидное кресло на колесах. Именно к нему Стивен привязал меня, когда я рассказала ему о том, что мне стало известно. В камине дотлевают остатки женской сумочки.

Шериф Уилкокс ведет меня к распахнутой как рот входной двери. За моей спиной остается лестничный пролет и свисающая с перил петля, куда Стивен, убедившись, что я знаю слишком много, хотел засунуть меня, инсценировав самоубийство.

Холодный воздух снаружи обжигает кожу, и я плотнее кутаюсь в одеяло. Солнце окрашивает горизонт в оранжевый и бледно-желтый цвета – наступает новый день, который я могла бы никогда не увидеть. Облака разошлись еще ночью, ясное голубое небо кажется бездонным, и в нем кувыркаются серебристые чайки, сердито покрикивая на незваных гостей, оскверняющих безмятежную тишину побережья.

На снегу перед крыльцом чернеет кровавый след. Один из полицейских проходит по нему и рукой в перчатке извлекает из снежной могилы длинный кухонный нож. Чуть дальше зияют распахнутые ворота гаража. Полицейский заходит внутрь и, присев на корточки, внимательно разглядывает глубокие порезы на спущенных передних колесах. Это Стивен проколол шины, чтобы помешать мне бежать.

Да, каждая деталь может многое рассказать. Нужно только задать правильный вопрос.

Среди стоящих вкривь и вкось полицейских машин выделяется фургон «Скорой помощи». Позади его высокого кузова с работающей мигалкой наверху виден лес, но это уже не та мрачная чащоба, что была здесь раньше. Освободившись от объятий тьмы, деревья утратили свой зловещий вид, да и все остальное с наступлением дня стало другим. Дует свежий ветер. Снежный покров сверкает под лучами солнца, но замерзшая земля под ним все еще мертва.

Два санитара выпрыгивают из задних дверей «Скорой» и помогают мне забраться в кузов. Кто-то снимает с моих плеч тяжелое одеяло и накрывает невесомым термопокрывалом из блестящей полимерной фольги. В кузове сильно пахнет нашатырем и дезинфицирующими средствами, с помощью которых с блестящих поверхностей удаляют следы болезней и смертей. Меня укладывают на носилки. Тонкий матрас поскрипывает при каждом движении.

– Куда повезете? – спрашивает Уилкокс.

– В Центральную, на авеню Милосердия, – отвечает один из санитаров. У него длинные светлые волосы, стянутые резинкой в конский хвост. Выглядит он совсем юным. Даже странно, как такому молодому парню можно доверять чужие жизни.

Дверцы захлопываются, «Скорая» отъезжает, и только одно слово остается висеть в воздухе словно едкий дымок от зажженной спички. Единственное слово, которое кажется здесь абсолютно неуместным.

Это слово – милосердие…

69

Элли

Мой мозг реагирует на негромкое урчание мотора. Ничего более приятного я никогда в жизни не слышала. От облегчения мне хочется заплакать, но я сдерживаюсь. А по правде, даже чтобы заплакать, мне не хватает сил.

Наконец мы прибываем. Со всех сторон меня окружают больничный шум и характерный для подобных мест резкий запах дезинфицирующих химикатов. Едва лишь вдохнув его, я окончательно прихожу в себя, и мой разум заполняется сначала мыслями, а затем – впечатлениями от плохо срежиссированных танцев, которые исполняет вокруг меня персонал. Да, всего два дня – и я забыла, как много шумят и суетятся обычные люди.

Меня раздевают две медсестры. Одежду они аккуратно укладывают в пластиковые пакеты. За процессом внимательно наблюдает шериф Уилкокс: моя нагота, прикрытая лишь нижним бельем, его нисколько не смущает. Несколько раз он фотографирует мое тело с разных ракурсов, подробно останавливаясь на каждом синяке, на каждой ссадине. Мою рассеченную губу и рану на руке он берет крупным планом. Его брови слегка приподнимаются, а маска отстраненности и холодного профессионализма сползает с его лица, только когда он замечает выглядывающий из чашечки лифчика уголок сложенной пополам фотографии. Я достаю согретое теплом моего тела фото и разворачиваю снимок. Линия сгиба проходит точно посередине, словно граница, которая навсегда разделила меня и Венди.

Потом я протягиваю фото шерифу. Уилкокс внимательно разглядывает двух девчонок-подростков, их улыбки и объятия, зафиксированные фотохимикатами на светочувствительной бумаге.

– Можно я оставлю это у себя?

По выражению моего лица он, кажется, понимает, что это не просто памятный снимок, а якорь, который удерживает меня, не давая соскользнуть в бездну безумия, и кивает. Фотография возвращается на прежнее место, и я перевожу дух, а Уилкокс продолжает составлять фотоопись моих ран и увечий. Под конец он просит меня запрокинуть голову и убрать волосы, а сам нацеливает фотоаппарат на мою шею. Выражение его лица снова меняется. Он видит багровые следы пальцев на моей коже, и его мозг – мозг полицейского – начинает работать в правильном направлении, восстанавливая на основе улик последовательность событий. Во всяком случае, мне хочется думать, что он занят именно этим. Интересно, я для него все еще человек, личность, или просто коллекция синяков и ссадин?

Наконец он берет пробы у меня из-под ногтей, убирает их в небольшие пакетики для вещественных доказательств, и одна из медсестер – та, что постарше – надевает на меня больничную рубашку. Ее волосы тщательно подколоты и убраны под шапочку, на груди болтается потертый бейджик с именем и фотографией. Медсестру зовут Ш. Чендлерс. На фото волосы у нее короче, а лицо напряженное. Должно быть, снимок был сделан в ее первый рабочий день в этой больнице.

Шериф Уилкокс сложил улики в небольшой чемоданчик и выпрямился.

– Кого из ваших родных мы могли бы известить? – спрашивает он, и я сразу думаю о Конноре. Я вспоминаю, как терпеливо он слушал мою болтовню, угощая меня в кафе жареной картошкой и молочным коктейлем, когда в семнадцать лет я навещала его в городе (то же самое повторялось и позже, когда я поступила в университет и стала жить в Нью-Йорке постоянно). Я думаю о Конноре, которому так и не перезвонила после того, как три дня назад он оставил мне голосовое сообщение. «Привет, сестренка! На выходные мы с Джо поедем в Вермонт к друзьям. Не хочешь присоединиться? Можешь даже захватить с собой твоего таинственного незнакомца, о котором я ничего не знаю. В общем, перезвони в любом случае, пока!» Ах, Коннор!.. Веселый и беспечный Коннор, который живет в Бруклине со своим бойфрендом и делит свое время между работой в издательстве, велопрогулками в парке и вечеринками на крышах, украшенных волшебными фонариками. Когда я прилетела в Нью-Йорк в первый раз, он встречал меня в аэропорту «Ла Гуардиа», хотя я его об этом не просила. «Велкам Вагон» бдит!» – сказал он на это, вручая мне сдобный крендель, и я, не выдержав, рассмеялась.

Да, одного воспоминания о Конноре оказалось достаточно, чтобы растопить лед, который, казалось, скопился у меня в самих костях. Этот лед действовал как наркоз, он заморозил боль, не давая мне развалиться на куски. Если я ему позвоню, он бросит все и примчится… Коннор сделает для меня все, в этом я не сомневалась, но… но он не знал, что сейчас я – Элли. А оставаться ею было для меня на данную минуту важнее всего.

– Никого, – сказала я. – Мне некому звонить.

Мой взгляд отрывается от ободранного линолеума и устремляется на потолок, отделанный серыми пластиковыми квадратами в мелкую серую крапинку. Уилкокс давно ушел. В палате его нет, быть может, он вовсе уехал из больницы. Холодный вагинальный расширитель проникает в меня все глубже, он ищет следы.Егоследы. Назвать его по имени я не могу – оно застревает у меня в горле. Я не в силах воспроизвести это имя даже мысленно, потому что боюсь – оно просто раздавит меня своей тяжестью. Расширитель что-то задевает, я чувствую боль, но не обращаю на нее внимания, потому что думаю о другой боли – о той, которую причинил мне врезавшийся в ребра край деревянной столешницы, когда он задрал мне подол.

Мои пальцы впиваются в матрас, рвут тонкую бумажную простыню, и я жалею, что не попросила медсестру Чендлерс остаться со мной, когда она предлагала.

– Прошу прощения. Потерпите, осталось недолго, – произносит надо мной бестелесный голос. Я в очередной раз напрягаюсь, и голос реагирует на это подобно павловской собаке. Интересно, сколько раз больничный врач говорила это лежащим здесь женщинам, сколько глаз таращились на серый потолок, на отклеившийся уголок одной из плиток, сколько раз влажные от пота руки мяли и рвали тонкую одноразовую простыню, когда картечь воспоминаний в клочья разносила души и сердца тех, кто из последних сил старался не обращать внимания на холодный кусок металла глубоко внутри – еще одно непрошеное, но необходимое вторжение. Пройти через боль, чтобы восторжествовала справедливость. Какая возвышенная цель! И мы терпим, терпим снова и снова, но справедливость по-прежнему торжествует очень редко. Почти никогда.

Расширитель погружается еще немного, и слеза, выкатившись из уголка глаза, сбегает по виску и исчезает в волосах.

В искусственном свете блестит шприц. Игла вонзается в кожу, и я ощущаю укол.

– Что это? Зачем? – Каждое слово обжигает и царапает горло, словно я глотаю щепотку ржавых рыболовных крючков.

– У вас холодный ожог. Это для профилактики гангрены.

Я сажусь на смотровом столе и сосредотачиваю внимание на развешанных по стенам таблицах и плакатах, посвященных прививкам от гриппа и симптомам опоясывающего лишая. Годится все что угодно, лишь бы удержаться в настоящем, лишь бы не сорваться в прошлое – кошмарное и мучительное прошлое.

Я вздрагиваю, как от холода, и мои руки покрываются гусиной кожей.

– Бедная детка, – с южной растяжечкой произносит сестра Чендлерс. Она возвращается в кабинет, но я не вижу ее за бледно-голубой ширмой, которая отгораживает мой уголок, создавая иллюзию уединения. Должно быть, сестре Чендлерс уже много лет, если в ее глазах я похожа на ребенка.

Сквозь складки тонкой бледно-голубой материи я слежу за движением теней и прислушиваюсь к шепчущим голосам. Пора снова привыкать к обыденной жизни.

Чендлерс появляется из-за ширмы. Перед собой она толкает больничное кресло на колесах, на сиденье которого лежат аккуратно сложенные халат и шерстяные носки. При виде кресла у меня так сильно перехватывает горло, что я начинаю испытывать самое настоящее удушье.

– Нет! Не надо кресла! Я могу ходить!

– Ты что-то побледнела, детка. Замерзла? Сейчас, сейчас все будет хорошо… – приговаривает Чендлерс, натягивая на меня носки и просовывая мои руки в рукава халата, а я неотрывно смотрю на кресло на колесах. Оно подавляет меня своим присутствием, растет на глазах, заполняя все свободное пространство комнаты, и мне снова становится нечем дышать. Кресло безмолвно обвиняет меня в том, о чем знаем только оно и я, хотя я точно знаю:этокресло никогда не бывало в доме на побережье.

Чендлерс завязывает пояс на моем халате и подкатывает кресло поближе.

– Сестра… – Я останавливаюсь, чтобы глотнуть воздуха. – Я не…

– Зовите меня просто Шелли. – От нее пахнет каджунскими приправами и веет теплом. Вся она большая и теплая, как солнечный день на Бурбон-стрит, и само ее присутствие согревает меня, помогает снова ощутить себя человеком, а не ходячим манекеном.

– Можно я сама дойду?

– Извини, детка, не положено. Такой уж у нас в больнице порядок. Пациентам с подозрением на сотрясение мозга ходить не разрешается… Садись, я тебя отвезу. Считай, что ты обзавелась личным шофером. – Она улыбается, и я пытаюсь ответить тем же, но моей улыбке чего-то не хватает.

В общем, мы едем.

Первую остановку мы делаем в крошечном кабинете, где молоденький доктор с кремово-желтыми волосами промывает мне рану на руке и накладывает швы. У него приятное лицо, и я прибавляю его к своей коллекции новых лиц, которые отдаляют меня от пережитого.

Мне накладывают двенадцать швов, и Шелли везет меня в гинекологию. Я кладу ноги на подколенники, и когда в меня снова погружается расширитель, мысленно уношусь в свою Никогданию.

После осмотра мы отправляемся на рентген, где врачи выясняют, нет ли у меня какой-то штуки, которую они называют пульмонарным отеком. Потом мне делают еще один рентген – на этот раз фотографируют шею, чтобы исключить повреждение мягких тканей. Врач-рентгенолог демонстрирует мне мое запечатленное на пленку призрачное изображение. На снимке отчетливо видно, что темнота и мрак последних дней раскрасили меня изнутри черным и серым. На мои кости и хрящи она глядит словно человек, который пытается расшифровать слова чужого языка, переводя иероглифы линий и кривых на другое, понятное, наречие. Интересно, какие события из моей недавней истории она сможет там прочесть?

– Кажется, все в порядке. – Рентгенолог улыбается так широко, словно я только что выиграла в лотерею. – Никаких трещин в позвонках, подъязычная кость цела.

Я молчу, но на самом деле я не испытываю и десятой доли ее уверенности. Есть переломы и трещины, которые не обнаружишь даже с помощью самого современного медицинского оборудования.

Я снова в кресле, и меня везут дальше – к другим врачам, осмотрам, анализам. Я сижу очень прямо и чувствую, как ползает по спине холодный липкий страх. Я не смею обернуться, потому что боюсь, что сзади толкает кресло вовсе не сестра Шелли, аон. В одном из коридоров я с удивлением замечаю шерифа Уилкокса, который держит в руках чашку с кофе, над которой поднимается пар. Оказывается, он никуда не уехал! Я-то думала, что он давно вернулся в участок или пошел домой.

– Куда вы ее теперь? – спрашивает он у Шелли.

– На МРТ. – Сестра ненадолго останавливается напротив пластмассового стула, на котором устроился шериф. Стул выглядит крайне неудобным, но все равно я готова с ним поменяться.

– Моя голова в порядке, – говорю я хрипло. Голова у меня действительно не болит, а вот горло саднит, словно его изнутри ножами режут.

Стоп! Не надо о ножах.

– Ты ударилась головой о пол, детка. Нужно убедиться, что у тебя нет ни сотрясения, ни ТСМ. – Когда Шелли произносила два последних слова, ее южный говор почти не чувствовался.

– ТСМ? – повторяю я. – Это что еще за зверь?

– Травматическое сдавливание головного мозга. – Она улыбается. – Но ты не беспокойся, это обычная проверка. Тебе не о чем беспокоиться.

– Сколько времени это займет? Я имею в виду все проверки, – уточняет шериф и делает глоток из своей пенополистироловой чашки. Я и не знала, что их до сих пор производят – в городе кофе продают только в картонных стаканчиках. Считается, что они меньше загрязняют окружающую среду.

– Ты в своем уме, Джо? – решительно отвечает Шелли. – Только взгляни на нее – она вымоталась, устала и плохо себя чувствует. Ей необходим отдых. Вот когда она выспится как следует, тогда и будешь задавать ей свои вопросы!

Он открывает рот, чтобы что-то ответить, но Шелли еще не закончила.

– Я тебе позвоню, как только она проснется, – говорит она. – Тогда и возьмешь у нее показания.

Аппарат МРТ похож на узкий пластиковый гроб, к тому же я должна лежать в нем совершенно неподвижно, словно я действительно умерла. Просторная пустая комната и мерное гудение аппарата заставляют мои мысли блуждать, и я думаю о других тесных и темных местах, о других людях, которые умерли или умрут… Новая мысль поражает меня как молния: что, еслионтоже здесь, лежит в узком и тесном холодильнике где-нибудь в подвале? Хотелось бы мне знать, сколько бетонных перекрытий нас разделяет, и могла ли я оказаться на его месте в подвальном морге.

– Не шевелитесь, пожалуйста, – говорит мне врач. В его голосе нет упрека – это просто напоминание, хотя мне и чудятся в нем суровые нотки.

Ну как, как им объяснить, что неподвижность напоминает мне о том, насколько близка я была к тому, чтобы статьдействительнонеподвижной, окоченелой, холодной? И что бурное дыхание, пылающие легкие и саднящее горло необходимы мне как напоминание о том, что мое существование не закончилось.

Наконец мой пластиковый гроб открывается. Меня пересаживают обратно в кресло, и я смиренно жду, пока очередной специалист расшифрует томограмму.

– Все в порядке, – говорит он то, что я и без него знаю, и улыбается словно тренер, чья воспитанница показала хорошее время на финише медицинского марафона. – Сотрясения нет, но на всякий случай ее следует понаблюдать хотя бы до завтрашнего утра, – добавляет он, обращаясь к Шелли, и та кивает.

На этот раз я не задаю вопросов. Я молча соглашаюсь с их решением, хотя и не представляю, как именно они собираются меня наблюдать и какие процедуры это подразумевает. Я на все согласна заранее.

Тем временем власть снова переходит к Шелли. Она с решительным видом берется за рукоятки моего кресла и катит к дверям. Неужели все? Нет, меня ждет еще одно исследование. В очередном кабинете меня обмазывают холодным гелем, приклеивают к коже электроды и подключают к какой-то медицинской машине. В отдельной кабинке за стеклом двое врачей разглядывают зубчатые линии на лентах и экранах и интерпретируют все, что происходит внутри меня, в соответствии со своей медицинской специализацией, превращая меня в написанные кошмарным врачебным почерком строчки в истории болезни.

– Что это было? Приемный покой? – спрашиваю я у Шелли, когда она привозит меня в самую обыкновенную на вид больничную палату.

– Конечно, детка. Там работают разные специалисты, которые по очереди осматривают поступающих больных и определяют методику лечения. – Она улыбается. – Или ты думала, что тебя положат на стол посреди палаты и запустят внутрь кучу студентов-медиков? – И Шелли весело смеется, помогая мне выбраться из кресла и лечь на кровать. Я молчу – мне не хочется признаваться, что мой истощенный мозг создал сценарий куда более абсурдный, чем та картина, которую она нарисовала.

Как только я ложусь, Шелли накрывает меня одеялом.

– Ну вот и все, детка. Теперь отдыхай. Если тебе что-то понадобится – нажми вот эту кнопку. Впрочем, я и без этого буду навещать тебя через каждые два часа.

Прежде чем уйти, она протягивает мне две овальные таблетки и полчашки воды.

– Что это? – спрашиваю я из чистой вежливости. На самом деле мне все равно, что это – пусть даже стрихнин. Собственно говоря, этот последний вариант меня бы вполне устроил, если бы не…

– Обезболивающее, – говорит она. – Ну, смелее!

Лекарство, способное подарить мне любое подобие забытья, – это как раз то, в чем я нуждаюсь. Я послушно принимаю таблетки, но путь к химической нирване оказывается довольно тернист – попытка проглотить воду вызывает у меня приступ мучительного кашля, во время которого я хватаюсь обеими руками за свое раненое горло.

– Может, все-таки позвонить каким-нибудь твоим родственникам или друзьям? – спрашивает Шелли, задержавшись в дверях.

В ответ я только улыбаюсь и отрицательно качаю головой.

– Нет, спасибо, сес… спасибо, Шелли.

– Ну хорошо. Отдыхай, дорогая.

– Шелли?..

– Что?

– Не гасите свет, ладно?

Она не спрашивает почему, просто убирает пальцы от выключателя.

– Если я тебе понадоблюсь, нажми кнопку вызова, – еще раз напоминает Шелли и тихо закрывает за собой дверь, а я зарываюсь в простыни, так что снаружи остаются только глаза. Под одеялом тепло и уютно, от белья чуть слышно пахнет прачечной. Таблетки начинают действовать. Я думаю о доме на побережье, и мне приходит странная мысль побывать там еще раз, когда все закончится, когда все будет позади. Там я пережила два самых страшных дня моей жизни, и между нами образовалась странная связь. В его трубах течет моя кровь, ее частицы впитались в ковры и деревянные ступеньки, чешуйки кожи и волосы застряли в щелях паркета. Да, мы с ним связаны навсегда, и не просто связаны. Я стала неотъемлемой частью дома на берегу, и пусть никто из тех, кто будет жить в нем, не увидит даже моего призрака, витающего в комнатах или на чердаке, отрицать это бессмысленно.

Я и не пытаюсь ничего отрицать. Вместо этого я играю с пришедшей мне на ум идеей, рассматриваю ее с разных точек зрения и не замечаю, как меня охватывает вожделенный покой.

Я засыпаю.

70

Верити

Опираясь на подушки, я полулежу на больничной койке. Помощник шерифа Уилкокс сидит передо мной в больничном кресле, которое выглядит до крайности неудобным. Я вижу, как он ерзает на самом краю. Можно подумать, шериф боится, что если он сядет поглубже, то утонет в продавленном мягком сиденье словно в зыбучих песках. За его спиной переминается с ноги на ногу молоденький полицейский в форме. Оба смотрят на мои пальцы, которые складывают, разворачивают и снова складывают листок бумаги, создавая то одну, то другую причудливую фигурку. Признаться честно, я и сама удивилась, что у меня что-то получается – я не занималась оригами уж несколько лет, но у моих пальцев, как видно, есть своя память.

Итак, оба смотрят на меня, и по выражению их глаз я догадываюсь, что они видят перед собой жертву, которую нужно жалеть и с которой нужно обращаться поделикатнее. Но я вижу и кое-что другое… Я вижу пока невысказанный вопрос, который легкими морщинами написан на их лбах – вопрос, который они не должны себе задавать, но справиться с собой они не в силах. «Что такого она могла сделать, чтобы его спровоцировать?»

– Вынужден заранее извиниться, – говорит Уилкокс, – но в данный момент у нас нет женщин-полицейских.

Я киваю. В палате пахнет сосной, лекарствами и средством для дезинфекции. Хлоркой, короче говоря. Так пахнут больницы и старики.

– Как вы себя чувствуете? – задает Уилкокс следующий вопрос.

Что это, проявление формальной вежливости, начало допроса или просто моя новая прическа вызвала у него беспокойство? Дело в том, что, проснувшись после продолжительного, но беспокойного сна, я отправилась в ванную комнату. Там при тускло-желтом свете единственной лампочки я увидела в зеркале себя – страшно исхудавшую женщину с заострившимися скулами, с синяками под глазами, с рассеченной, опухшей губой и черными следами от пальцев на шее. Все это обрамляли длинные, сальные волосы, падавшие мне на грудь.

Жалкое зрелище! Душераздирающее. С этим нужно было что-то делать, и я попросила Шелли принести мне ножницы. Она долго не соглашалась, а я не сразу поняла почему. Наконец до меня дошло, в чем дело, и я сказала, что, если ей так будет спокойнее, она может остаться и смотреть. Шелли так и поступила.

– Хочешь, я сама тебя постригу, детка? – спросила она, когда увидела, что́ я затеяла, но я покачала головой. Одну за другой я зажимала пряди волос между средним и указательным пальцами и отстригала их на уровне плеча. Волосы падали на пол и собирались кучей возле моих ног, а голове с каждой минутой становилось все легче, хотя несколько прядок – не бог весть какая тяжесть. Видимо, дело было в чем-то другом.

Дольше всего я провозилась с челкой. Мне хотелось сделать себе такую же челку, какая была у меня много лет назад – прямую, до самых бровей. Это тоже был своего рода символический акт: я как будто продолжала свою жизнь с того момента, когда я поставила ее на паузу, решив отомстить за Венди. Но вот наконец последние состриженные волоски спорхнули на пол, я несколько раз взмахнула расческой и долго смотрела на обновленную себя в зеркало, пока не убедилась, что она – это я. Да, ячувствовала, что Ви, которая спала во мне столько времени, пробудилась и, наново знакомясь со своим телом, потянулась, прищелкнула пальцами и полной грудью вдохнула воздух. А потом она – я – вышла из ванной, оставив Элли в зеркале.

Мне пришлось быть ею очень долго, но теперь я в ней больше не нуждалась.

Так я думала, но ошиблась.

Прежде чем Уилкокс задает очередной вопрос, в дверь стучат. Это Шелли. Она входит в палату с двумя чашками кофе в руках. Одну она ставит на тумбочку рядом со мной, другую протягивает шерифу.

– Спасибо, Шелли. Ты – лучшая из медсестер! – Он широко ухмыляется. Шелли закатывает глаза и улыбается в ответ, а я смущенно опускаю глаза, чувствуя, что ненароком вторглась на частную территорию.

Но вот Шелли удаляется, и в палату возвращается тишина. Я ощущаю ее присутствие буквально всем телом. Вот тишина садится у меня в ногах, словно для того, чтобы друг друга понять, нам с Уилкоксом необходим переводчик. Отложив оригами, я обеими руками беру с тумбочки чашку. Горячий фаянс обжигает мне кончики пальцев, но я этого почти не замечаю. Мне нужно набраться мужества, чтобы отвечать на вопросы полиции, а это будет непросто. Мысленно я возвращаюсь в те страшные дни, стараясь еще раз освежить в памяти все детали, из которых, как из кирпичиков, сложена моя версия событий.

– Ну, как вам спалось в незнакомом-то месте? – Уилкокс явно пытается разрядить обстановку, но получается у него не очень хорошо. Он сам это понимает и улыбается в знак того, что я не должна волноваться, что он поддержит меня, если я споткнусь на какой-то особенно болезненной или травмирующей подробности, что он будет рядом, если мои воспоминания слишком сильно на меня подействуют, и даст мне столько времени, сколько понадобится, чтобы я сумела взять себя в руки и продолжить. Все это я читаю в его глазах. Для него я – хрупкая молодая женщина, пережившая настоящий кошмар наяву – кошмар, который ранил ее физически и оставил глубокий след в душе. Что ж, да будет так.

– Хорошо спалось, – говорю я, но это ложь. Несмотря на таблетки, спала я скверно. Каждый раз, когда я начинала погружаться в ватную тишину сна, меня выдергивал оттуда один и тот же звук, и это не был предсмертный хрип или щелчок рывком натянувшейся веревки, на которой повисло тяжелое тело. Услышать эти звуки я была готова. Но вместо них в мою память врезался хруст ломающихся позвонков. Это был точь-в-точь такой же (хотя и значительно более громкий) звук, который я слышала днем раньше, когда на берегу мы наткнулись на вмерзшую в лед чайку. Резкий щелчок сломанной шеи заглушил даже удар о каменный пол тяжелого тела, пролетевшего добрых двадцать футов – примерно на такой высоте над полом находилась верхняя площадка лестницы. Да, он поступил по-своему, даже зная, что конец все равно будет один. Он отверг петлю, которую я для него приготовила, и сам выбрал, какой ему смертью умереть. И вот теперь каждый раз, когда я закрываю глаза, хруст, с которым сломалась его шея, начинает звучать у меня в ушах так же отчетливо и громко, как и тогда, когда я услышала его в первый раз.

Тогда, в доме, я могла думать только об одном. Наконец-то все закончилось. Все позади. Я зажмурилась и глубоко вдохнула, а когда выдохнула – воздух вырвался из легких как живой огонь, и я поняла, что не дышала много лет, наверное с тех пор, как впервые затаила дыхание в день, когда в нью-йоркской публичной библиотеке его пальцы скользнули под складки школьной юбочки. Но теперь я выдохнула из себя и это, и многое другое. Все, что скопилось во мне за годы. Все напряжение, которое нарастало во мне в последние несколько дней. Оно слезами стекало по моему лицу и капало на воротник свитера. Я прижалась к стене, стараясь сделаться маленькой и незаметной, я обхватила себя руками так крепко, что мои пальцы едва не встретились за спиной. Я растворилась в своих собственных объятиях, хотя и мечтала о том, чтобы меня обнимали другие руки. Все, что я чувствовала и переживала, все мои скорби и боль изливались в глухих, судорожных рыданиях, которые очищали меня изнутри, выталкивали вовне и уносили прочь тьму и горечь. Когда шериф Уилкокс нашел меня в моем убежище, он дождался, пока мой плач утихнет, а плечи перестанут вздрагивать, и только потом сказал, что со мной все в порядке и что теперь все будет о'кей. Я хотела ответить, что я это знаю, но не смогла.

– Мисс… мисс Мастертон?.. Что с вами? – Нотки смятения в голосе Уилкокса заставляют меня прийти в себя и вернуться к настоящему. Я бросаю на него взгляд и вижу, что он слегка приподнялся, зависнув над креслом, а его спутник глядит на меня глазами испуганного животного.

Мне хочется рассказать им обоим, что вчера меня навещал Стивен, что он стоял рядом с креслом, на котором сейчас сидит шериф. Пока я дремала, кто-то выключил свет, но я видела его совершенно отчетливо, потому что сквозь щели жалюзи в палату сочилось низкое зимнее солнце, и его лучи выглядели как воздушный мост, соединявший меня и его. Я смотрела ему прямо в лицо, но мое сердце продолжало биться в обычном ритме, словно ничего особенного не происходило. Каждый из нас носит с собой своих демонов, так что рано или поздно Стивен все равно должен был появиться. Скрестив руки на груди, он смотрел на меня глубоко запавшими глазами. Голова его была сильно наклонена набок, но до меня лишь с большим опозданием дошло, что это – результат перелома позвоночника, который выпирал сквозь туго натянутую кожу.

Но я его не испугалась. Как и Элли, он был просто призраком из моего прошлого, с которым я попрощалась навсегда. И еще он был виновен. И не имело никакого значения, столкнул ли он Венди с утеса в буквальном смысле, физически, или броситься с обрыва ее принудили какие-то сказанные им слова. Стивен был виновен в любом случае.

Я махнула шерифу рукой в знак того, что все в порядке и он может сесть обратно. Вытерев слезы тыльной стороной ладони, я изобразила улыбку – мол, не волнуйтесь, все это пустяки, и сделала глоток кофе из своей кружки.

– Так вот, мисс Мастертон, я хотел бы спросить…

– Пожалуйста, называйте меня Элли.

Да, она все еще была мне нужна. Я поняла это вчера, когда, оставив ее в зеркале в ванной комнате, легла в постель и поднесла к губам стакан с водой. Я по-прежнему была в своей палате, но мысленно я унеслась далеко за больничные стены, в город, где у меня было еще много дел. Мне нужно было собрать вещи, которые оставались в моей съемной квартире. Мне нужно было позвонить в университет, объяснить ситуацию и договориться насчет академического отпуска, который якобы был необходим мне для лечения и реабилитации. Интересно было бы знать, сколько газет напишут о смерти сына знаменитого профессора Стюарта Хардинга и о том, как на протяжении почти всей своей преподавательской карьеры он совращал и насиловал своих несовершеннолетних студенток. Я была уверена: когда правда о Стивене будет напечатана в газетах, появятся и свидетельницы. В моем воображении у всех них было лицо Венди и все они носили ее имя: целая армия Потерянных Девочек. Им посчастливилось уцелеть, но их жизни были исковерканы, а сердца разбиты. Но если каждая из них расскажет свою историю, думала я, это не только поможет им жить дальше. Каждое сказанное ими слово будет словно камень, брошенный на могилу Стивена, и в конце концов он окажется погребен так глубоко под землей, что ни он сам, ни даже его призрак уже никогда не смогут встать из могилы.

От этой мысли мне стало теплее на сердце. Я уже собиралась сказать шерифу, что он может задавать мне свои вопросы, когда сквозь приоткрытую дверь в коридор до меня донесся обрывок разговора, который в одно мгновение развеял мои грезы:

– …Это ужасно, по-настоящему ужасно! Ей нет еще и пятнадцати! Если бы вы только видели…

– Но что с ней случилось?

– Она ничего не помнит, и неудивительно. Острое алкогольное отравление плюс, возможно, какие-то наркотики. Картина прояснится, когда анализ крови будет готов. Ее использовали и бросили прямо на улице. Ужасно!..

– Господи помилуй!.. – Я была уверена, что сестра Шелли перекрестилась.

Вот так, подумала я с горечью. Стивена не стало, но ничего не изменилось.Онипо-прежнему рядом и только и ждут подходящего момента, чтобы вонзить свои кривые когти в девичьи тела, вырвать их из детства и бросить как ненужную вещь после того, каконис ними позабавятся. И в большинстве случаев отвечать за содеянное им не придется.

Нет, Элли еще рано сдавать в архив.

– Я готова, – проговорила я хриплым шепотом. Мой голос звучит грубо и как-то непривычно из-за травмированного горла.

– Может быть, лучше взять у нее письменные показания? Как думаешь, Джо? – спрашивает Уилкокса второй полицейский. Это его первые слова, и я удивляюсь, какой у него грубый и низкий голос и насколько он не соответствует его субтильной фигуре. Можно подумать, в его теле живет призрак человека, который курил как паровоз лет сорок подряд.

От его предложения меня передергивает. Не обращая внимания на стреляющую боль в шее, я отрицательно качаю головой еще до того, как Уилкокс успевает ответить. Для письменных показаний время еще не пришло. Мне нужно – необходимо – облечь все происшедшее в слова и исторгнуть их из себя, освободиться от них. Только после этого их можно доверить бумаге.

Шериф Уилкокс наконец-то откидывается на спинку кресла и устремляет на меня внимательный взгляд, словно прикидывая, хватит ли у меня сил выдержать полноценный допрос. Я и второй полицейский ждем его решения. Наконец он чуть заметно кивает в такт своим мыслям.

– Хорошо, мисс Ма… Хорошо, Элли. Расскажите нам своими словами, что с вами произошло. Не спешите, время у нас есть, – добавляет он, но я не прочь отделаться от всего этого поскорее. Вспоминать о том, что случилось, да еще во всех отвратительных подробностях, – весьма сомнительное удовольствие.

Прикрыв глаза, я набираю в грудь побольше воздуха. На несколько мгновений я возвращаюсь туда, в дом. Я лежу на полу на лестничной площадке и с трудом втягиваю в себя воздух, который словно огонь обжигает мое искалеченное горло.

«Ты обещаешь?» – спрашивает Стивен.

Это его последние слова.

Горло болит просто адски, каждое слово вонзается в него изнутри словно острый скальпель, поэтому я просто киваю в знак согласия. Этого достаточно, договор заключен. Он знает, что я сдержу слово.

Ты обещаешь?..

Он делает шаг к краю площадки и переваливается через перила.

Ты обещаешь?..

Эти слова я буду помнить всю жизнь. Они станут моей мантрой, моей молитвой.

Как и другие – те, что я слышала отнее…

Только ты и я… навсегда.

Я открываю глаза.

– Наверное, все началось, когда я обнаружила в компьютере моего бойфренда несколько странных писем и фотографий…

Начиная с сегодняшнего дня мое имя и моя история станут известны, наверное, всему Нью-Йорку, но я надеюсь, что старый родительский дом в Монтерее послужит мне убежищем. Только там я смогу снова собрать себя из кусочков, но… какой я стала? Кто я теперь?

В доме пусто, но кое-кто меня там ждет. И теперь я могу без страха открыть двери, войти и сказать ей, что дело сделано. Кончено. Все позади.

Изящный бумажный лотос пылится в вазе на ночном столике. Венди… Это имя заставляет мое сердце болезненно сжаться. Что ж, быть может, теперь ей будет немного спокойнее там, где она сейчас находится. Но не мне. Вокруг слишком много Стивенов. У них разные лица, но это один и тот же человек. К счастью, теперь я знаю их приметы и их повадки, знаю, где их можно найти, и – главное – я знаю, как их одолеть. Готовясь к поединку со Стивеном, я провела кое-какие исследования и обнаружила интересную вещь. Мужчины скрывают свои преступления с помощью искусно сплетенных слов. Разобраться в них не просто, потому что зачастую они означают одно, а подразумевают другое.Она сказала–нет, но ее глаза говорили–да. Она разбила лицо, когда налетела на дверь. Она меня вынудила! Она сама вешалась мне на шею, и я не устоял…

Но теперь я тоже умею скрывать свои подлинные мысли и намерения. И мне будет совсем нетрудно просочиться в их жизни и в их постели, чтобы спасти очередную Венди и не дать ей спрыгнуть с утеса.

Я пью горячий и горький, как желчь, кофе. Элли. Верити. Отныне им придется делить одно тело. Им и еще кое-кому… Быть может, теперь, когда все позади, мы больше никогда не расстанемся.

Я делаю еще глоток и улыбаюсь.

От автора

День, когда в социальных сетях появился тег #MeTоо, навсегда останется в моей памяти. В тот день выяснилось, что буквально у всех моих подруг есть что рассказать. Их свидетельства одно за другим появлялись в моих «Входящих». Трагедии и психические травмы, которые раньше каждая из них вынуждена была переживать в одиночестве, были объединены этими двумя словами – Me Tоо. В считаные часы мы перестали быть одиночками. Проявленное моими корреспондентами мужество и ощущение сплоченности помогли мне набраться храбрости и поделиться своей историей.

Этот роман основан отчасти на моем личном опыте, а отчасти – на опыте других женщин, ставших жертвами сексуальных преступлений. Еще в подростковом возрасте я, как и Венди, поддалась чарам человека, который был намного старше. К счастью для меня, дело не зашло настолько далеко, как это описано в романе, однако когда все закончилось, стыд, который я испытывала, был достаточно глубок. Как и Венди, я была уверена, что сделала что-то не так или, возможно, каким-то образом ввела его в заблуждение. Прошло целых двадцать пять лет, прежде чем я решилась рассказать обо всем матери. И молчала я не потому, что боялась, она мне не поверит, а потому, что стыд сковал мне язык. Вот почему для меня было так важно рассказать всем историю Венди. Я должна была напомнить и себе, и другим женщинам, что мы не одиноки и что в случившемся нет никакой нашей вины.

Я не могу завершить роман и попрощаться с читателями, не поделившись с ними кое-какими важными ссылками. Итак, если вам когда-либо приходилось сталкиваться с проблемами, аналогичными поднятым в романе, вы можете обратиться в следующие организации:

Вы можете найти контакты ближайшего Rape Crisis Center для женщин или обратиться туда по телефону горячей линии, который имеется на сайте www.rapecrisis.org.uk

The Survivors Trust является крупнейшей надведомственной организацией, которая объединяет все специализированные службы, оказывающие помощь жертвам сексуального насилия и дискриминации по половому признаку. Его отделения имеются и в Великобритании, и в Ирландии. Обратиться туда проще всего через сайт www.thesurvivorstrust.org

Телефоны доверия оказывают психологическую помощь пострадавшим от насилия вне зависимости от национальности, пола, сексуальной ориентации и вероисповедания. Нужный номер (или интернет-чат) можно найти по адресу www.safeline.org.uk

Galop UK – это благотворительная организация для ЛГБТ-меньшинств и жертв насилия, которая оказывает помощь и консультирует всех, кто пострадал от сексуального насилия, сексуальных преступлений или сексуальной дискриминации. Эта организация находится по адресу www.galop.org.uk и предоставляет всем нуждающимся инклюзивное и безопасное пространство для взаимодействия вне зависимости от гендерной идентификации и сексуальной ориентации.

Если вы хотите сами помочь жертвам насилия, переведите любую сумму на счет любой из перечисленных выше организаций. Но еще более важным делом, которое по силам каждому, является создание условий для того, чтобы каждая женщина могла открыто и откровенно рассказать о насилии или сексуальном преступлении. Создать такие условия очень просто. Для этого нужно просто верить тем женщинам, которые рассказывают свои истории, и никогда не обвинять жертвы в преступлениях, которых они не совершали.

Мужчины, желающие помочь, тоже могут многое сделать, но главное – они не должны молчать! Обрывайте тех, кто свистит вслед проходящим женщинам или отпускает замечания, которые способны их расстроить или оскорбить. Помните, чтобы сделать более совершенным общество, в котором мы живем, мы должны взяться за дело сообща.

Благодарности

Я обожаю благодарности в книгах! В качестве начинающего автора я мысленно писала их сотни и тысячи раз, хотя никогда до конца не верила, что однажды мне придется писать их для книги, которая будет вот-вот опубликована. И вот этот день настал.

Скажу сразу – этой книги (и никаких благодарностей, естественно) не существовало бы без моего замечательного агента Джульетт Мэшенз, которая выдернула мою заявку из горы таких же бумаг и тем самым превратила мою мечту в реальность. Твоя энергия, твой энтузиазм и поддержка были невероятно сильны и нисколько не ослабели с тех пор, как мы встретились в первый раз. До сих пор я живу по правилу «если Джульетт не беспокоится, то и мне волноваться незачем». Кстати, хочу воспользоваться случаем и выразить тебе свою признательность за то, что ты так высоко оценила мою любовь к тканям с леопардовым принтом.

Я не могла бы быть счастливее, когда узнала, что моей рукописью заинтересовалось «пингвиновское» издательство Michael Joseph. Приношу свою искреннюю благодарность всей издательской команде, которая работала над этой книгой, и в особенности моему редактору Клио Корниш. О таком редакторе любой автор может только мечтать! Ты с самого начала разобралась в сюжете и героях, а твое внимание и самоотверженный труд помогли мне рассказать историю Элли и Стивена наилучшим образом. Работать с тобой было очень приятно, особенно мне понравилось, что ты заставляла меня шевелить мозгами, чтобы сделать книгу как можно интереснее.

Я благодарю своего литературного редактора Дэвида Уотсона, который поделился со мной своими познаниями в области корректного использования слов-модификаторов  и не уставал напоминать мне о необходимости ставить запятые в нужных местах.

Не зря говорят: дьявол – в деталях. И пусть эта фраза давно стала расхожей, однако в моем случае это так и есть. Я благодарю моего редактора-консультанта Уэса Миллера из Grand Central Publishing, который снабдил меня всеми необходимыми сведениями об особенностях жизни в США, где происходит действие. Особенно полезными оказались его знание Нью-Йорка и американской системы образования.

Отдельную благодарность я выражаю двум Джен. Спасибо тебе, Джен Бреслин, за твои выдающиеся маркетинговые таланты. Именно благодаря тебе Элли и Стивен превратились в «самую нашумевшую литературную пару 2022 года». Спасибо и тебе, Дженифер Харлоу; во всем, что касается распускания слухов и подогревания интереса к книге под названием «Только ты и я», тебе просто нет равных!

Я благодарю также Дорин Уэйкфилд и Джо Миллса, которые создали идеальную обложку для истории Элли и Стивена.

Я считаю, мне очень повезло, что мою работу с самого начала поддерживало столько талантливых людей и крепких профессионалов. Спасибо Филиппе Ист, которая проявила себя прекрасным критиком и не только сделала немало ценных замечаний, но и подбадривала меня, когда у меня опускались руки. Спасибо Джоанне Барнард, которая не жалела времени, чтобы подробно обсудить со мной тот или иной поворот сюжета. Отдельное спасибо моим первым читательницам Анне, Кэтрин и Даниэле, чьи подробные и продуманные отзывы помогли мне создать первый читабельный вариант романа.

Я также выражаю свою признательность моей преподавательнице в Ink Academy Марине Кемп. Спасибо вам за руководство и поддержку, а также за то, что вы обратили мое внимание на частые зевгмы  и открыли для меня серию «Патрик Мелроуз» Эдварда Сент-Обина .

Как и каждый писатель, я опираюсь на произведения моих предшественниц – женщин-писательниц, которые творили до меня. Их книги показали мне, что героини могут быть порочными и иметь множество недостатков, но все равно заслуживать того, чтобы быть главными действующими лицами захватывающего и поучительного повествования. Спасибо вам, Эмили Бронте, Сильвия Плат, Сара Уотерс, Эмили Дикинсон и, конечно, Джиллиан Флинн. Спасибо вам за ваши книги, которые были для меня и образцом, и неисчерпаемым источником вдохновения.

И, конечно, я бесконечно благодарна моей маме. Без нее я бы никогда не стала тем, кем стала. Это ты, мама, подарила мне мою первую книжку без картинок («Сонины проказы» графини де Сегюр ), пробудив во мне любовь к чтению и литературе. Ты верила, что сочиненные мною истории будут когда-нибудь опубликованы, наверное, с тех пор, как мне исполнилось восемь. Прости, что тебе пришлось ждать так долго. Но главное, ты поверила в меня задолго до того, как я сама убедилась в своих способностях.

Огромную благодарность за поддержку я выражаю и всему писательскому сообществу – и признанным мастерам, и начинающим писателям, и таким же дебютантам, как я сама, а также книжным блогерам и обозревателям. Спасибо вам за вашу любовь к книгам и за то, что вы нашли время, чтобы прочитать и прокомментировать мою историю.

Ну и наконец, спасибо читателям, которые выбрали эту книгу на полках магазинов и которые – как и я – начинают читать любую книгу с благодарностей. Надеюсь, вам понравится.