Карин Альвтеген 
Предательство

.0 — scan: monochka; OCR, Conv., SpellCheck, сверка с оригиналом: час
«Предательство»: Иностранка, Азбука-Аттикус; Москва; 2012
ISBN 978-5-389-04424-1
Аннотация

Спустя пятнадцать лет образцовой семейной жизни Эва вдруг обнаруживает, что у мужа роман с другой женщиной. Оскорбленная его предательством, а еще больше — ложью, она задумывает изощренную месть.
Тем временем Юнас второй год дежурит у постели своей находящейся в глубокой коме подруги, изнемогая от тоски по ней, но в какой-то момент решает, что та предала его своим упорным отказом вернуться к жизни. Причем предала уже не в первый раз. В некий роковой миг пути Юнаса и Эвы пересекаются, и вот уже высвобожденные предательством разрушительные силы замыкают цепь необратимых поступков, в которой первое звено соединяется с последним, а преступник и жертва меняются местами.

Карин Альвтеген 
ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Перевод со шведского Аси Лавруши 

Микке—
за то, что ты, благодаря твоей любви и мудрости, добился всего того, что стоило таких усилий

Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит.
1 Кор. 13:4-7

Нет ни наказаний, ни наград, есть только последствия.

— Я не знаю.
Три слова.
Сами по себе или в другом контексте совершенно безобидные. Начисто лишенные внутренней тяжести. Констатация того, что он не уверен и поэтому предпочитает не отвечать.
«Я не знаю».
Три слова.
Но как ответ на ее вопрос они означали угрозу всему ее существованию. Посреди свеже отполированного паркета гостиной внезапно разверзлась бездна.
А она ведь даже не спрашивала — просто высказалась, чтобы он понял ее тревогу. Если обозначить словами нечто совершенно немыслимое, то все сразу исправится. И для обоих наступит поворотный пункт. Последний год она вертелась как белка в колесе, и ей просто хотелось дать ему понять — она больше не может тащить весь этот воз одна. Ей нужна его помощь.
Он ответил неправильно.
Произнес фразу, которая, как ей казалось, вообще немыслима.
— Может, ты сомневаешься в нашем общем будущем?
— Я не знаю.
Она не смогла переспросить, полученный ответ за мгновение стер все известные ей слова. Мозг совершил вынужденный оборот, по-новому оценивая то, что раньше не вызывало сомнений.
У них разное будущее! Это не укладывалось в систему привычных представлений.
Аксель, дом, вместе состариться, стать бабушкой и дедушкой.
Как найти слова, которые помогут им теперь двигаться дальше?
Он молча сидел на диване, не отрывая взгляда от телевизора, где шел американский комедийный сериал, и едва заметно постукивал пальцами по кнопкам пульта дистанционного управления. Он ни разу не посмотрел в ее сторону с тех пор, как она вошла в комнату. Не оторвал взгляда от экрана, даже отвечая на ее вопрос. Расстояние между ними стало вдруг таким огромным, что даже скажи он ей что-нибудь сейчас, она бы, наверное, все равно ничего не услышала.
Однако она услышала, четко и внятно:
— Ты купила молоко?
На нее он по-прежнему не смотрел. Просто поинтересовался, есть ли в доме молоко.
Тяжесть в груди. И покалывание в левой руке, которое она иногда чувствовала, если боялась, что у нее не хватит времени сделать то, что нужно.
— Ты не мог бы выключить телевизор?
Он перевел взгляд на пульт и переключил канал. Телемагазин.
Внезапно она поняла, что на диване сидит чужой.
Выглядит знакомым, но она его не знает. Он просто похож на того мужчину, который стал отцом ее ребенка и которому одиннадцать лет назад она поклялась быть верной в счастье и горе, пока смерть не разлучит их. С кем-то похожим она выплатила кредит за этот диван.
Он усомнился в будущем — их и Акселя, — не удосужившись при этом проявить уважение, выключить телемагазин и посмотреть на нее.
Ее тошнило, тошнило от страха перед вопросом, который нужно задать, чтобы вернуть себе способность дышать.
Она сглотнула. Хватит ли у нее мужества узнать?
— Ты встретил кого-нибудь?
Наконец она увидела его глаза. В них читалось обвинение, но он хоть не прятал взгляда.
— Нет.
Она зажмурилась. По крайней мере, не другая. Уцепившись за это, она судорожно пыталась удержаться на плаву. Она ничего не понимает. Комната выглядит так же, как прежде, но все вдруг изменилось. Фотография в рамке, сделанная на Рождество. Хенрик в красной шапочке Санты и исполненный предвкушения Аксель среди пестрой горы подарков. Вся родня в сборе, дом, где прошло ее детство. Три месяца назад.
— Давно это у тебя?
Он снова прилип к телевизору.
— Я не знаю.
— И все-таки — две недели или два года?
Прошла вечность, прежде чем он ответил:
— Примерно год.
Год. Уже год он сомневается в их будущем. Не говоря ей ни слова.
Летом, когда они путешествовали по Италии на машине. Когда ужинали с друзьями. В ее лондонской командировке, куда он поехал вместе с ней и они даже занимались любовью. Все это время он думал — жить с ней дальше или нет.
Она снова посмотрела на фотографию. Он улыбается ей через объектив. Я не знаю, нужна ты мне или нет, хочу я жить с тобой или нет.
Почему он молчит?
— Но почему? И что, по-твоему, нам теперь делать?
Он пожал плечами и вздохнул:
— Нам плохо вместе.
Она развернулась и вышла, не могла больше слушать.
Закрыв за собой дверь спальни, оперлась о нее спиной и застыла. Спокойное мерное дыхание Акселя. Оно всегда между ними как связующее звено, каждую ночь. Обещание и гарантия того, что они навеки вместе.
Мама, папа, сын.
Другого не дано.
Нам плохо вместе.
Он сидит там на диване и держит в руках всю ее жизнь. Что он выберет? У нее отняли возможность решать за себя, ее желания больше не важны, все определяет он.
Не раздеваясь, она залезла под одеяло, легла рядом с маленьким телом и почувствовала, как растет страх.
Что делать?
И эта парализующая усталость. Максимальное напряжение оттого, что она всегда должна принимать решения, действовать разумно, быть движущей силой и следить, чтобы делалось все необходимое. Они с самого начала распределили роли. Иногда даже посмеивались над этим, шутили над тем, насколько они разные. Но с годами колея у каждого стала такой глубокой, что не то что свернуть — даже подпрыгнуть и выглянуть за ее края стало трудно. Она сначала делала то, что надо, а потом то, что хочется — если оставалось время. Он — наоборот. А когда он заканчивал то, что хочется, все, что надо, уже было выполнено. Она ему завидовала. Вот бы и ей так! Хотя тогда бы все рухнуло. Но как бы она радовалась, если бы он хоть иногда брал бразды правления в свои руки. Позволял ей просто сесть рядом и отдохнуть. На мгновение опереться на него.
Но вместо этого он сидит на оплаченном наконец диване, смотрит телемагазин и ставит под сомнение их общее будущее, потому что теперь ему, видите ли, плохо. Можно подумать, она сама только и делает что прыгает от счастья по поводу их совместной жизни. Но она по крайней мере пытается что-то делать, у них же, черт возьми, есть ребенок!
Как так получилось? В какое мгновение? Почему он ничего не рассказал ей о своих ощущениях? Ведь когда-то им было хорошо вместе, она должна убедить его, что все можно вернуть, нужно только не сдаваться.
Но где взять силы?
Телевизор умолк. Надежда, охватившая ее при звуке приближающихся к спальне шагов сменилась разочарованием — даже не приостановившись, он прошел дальше к кабинету.

Она хотела только одного.
Единственного.
Чтобы он пришел, обнял ее и сказал, что все будет как прежде. Они обязательно решат все проблемы. Вместе. Просто нужно побороться за то, что им удалось создать. Ей не надо беспокоиться.

Он не пришел.

~~~

Он понял это, едва она появилась в комнате. Последние месяцы она ходила за ним дома по пятам, пытаясь завязать разговор, но ему все время удавалось увернуться. Куда проще было бы и дальше сохранять молчание, затаившись в серой повседневности, и избежать этого шага через пропасть.
Но поздно. Она преградила путь в спасительное убежище кабинета, не оставив ни малейшего шанса.
Сможет ли он когда-нибудь открыть правду? В какие слова можно облечь признание? И этот парализующий страх. Он боялся и собственных чувств, и последствий, и ее реакции. Интересно, она слышит, как бьется его сердце, пытаясь вырваться и избежать признания в сокровенном.
И ее вопрос, который повлек за собой лавину:
— Может, ты сомневаешься в нашем общем будущем?
Да! Да! Да!
— Я не знаю.
Как омерзителен страх и как омерзительно, что страх вызвала именно она. Даже смотреть на нее он не решался. Внезапно подумалось, что она им брезгует. Потому что была его каменной стеной все эти годы, пока он медленно, но верно погружался в отчаяние. Следила, чтобы все по-прежнему катилось по накатанной, словно его безучастность уже не играла никакой роли. Единственное, что ей удалось, — это внушить ему, что он ни на что не способный ребенок.
Такая проворная. Он еще толком не понял, что нужно, — а она уже все сделала. Всегда готова решать проблемы, даже те, которые не имеют к ней отношения. Он даже подумать не успевал. Она тащила его, как неумолимый паровоз, вперед, туда, где все правильно. Но не все можно исправить. Чем больше он дистанцировался, тем усерднее она этого не замечала. И с каждым днем становилось все очевиднее, что все его действия не имеют ровным счетом никакого значения. В нем она больше не нуждается.
А может, и не нуждалась никогда.
Ну, прицепился кто-то к паровозу по дороге.
Она не имела ни малейшего представления о том, что он чувствует на самом деле. А он медленно, но верно задыхался от скуки и предопределенности. Полжизни прошло, и впереди ничего нового. По-другому невозможно. Настал момент, когда откладывать желаемое на потом нельзя. Да, он всегда собирался сделать это потом. И вот это «потом» наступило. Мечты и надежды, которые он послушно прятал под спуд, все настойчивее и жестче спрашивали у него, куда им деваться. Уходить или оставаться, и если так, то чего ради? К чему им оставаться, если он все равно не намерен ничего осуществлять?
Он вспомнил родителей. Сидят себе в Катринехольме, кредит за дом погашен. Все сделано, все закончено. Вечер за вечером у телевизора, каждый в своем насиженном кресле. Разговоры давно смолкли. Забота, надежды, уважение — за годы все это медленно, но верно умирало от отсутствия подпитки и предпосылок. Осталось лишь упрекать друг друга в том, что не сбылось и уже никогда не сбудется. Они не смогли дать друг другу больше, и успела пройти вечность с тех пор, как стало понятно, что поздно что-либо менять. В двадцати метрах от кресел проложены рельсы, по которым каждый час годами мчатся поезда, которые могли бы увезти их с собой. Но они смирились с тем, что их поезд ушел, а эти просто грохочут мимо, заставляя дрожать чисто вымытые стекла в гостиной. У них не осталось сил даже на то, чтобы купить дачу, хотя после продажи отцовской автомобильной фирмы они вполне могли бы это сделать. Ни одного путешествия. Словно физическое перемещение означало угрозу для всей их жизни. Они уже давно не находили сил даже для того, чтобы встать и преодолеть несчастные десять миль до Стокгольма. Даже на последний день рождения Акселя не приехали — прислали открытку с готовым текстом, поставив под ним свои имена, и присовокупили новенькую сотню. Отказались от участия в общесемейном сборе, остались дома, поддавшись комплексу неполноценности, который вызывали у них состоятельные родители Эвы с их высшим образованием и друзьями-интеллектуалами. Замурованные в собственной реальности, обиженные и угрюмые, они не решались сдвинуться с места. Вечные заложники великого страха перед одиночеством.

Краем глаза он видел, что она неподвижно стоит посреди гостиной. Звук телевизора доносился прерывисто, словно пульсируя в такт сердцу.
Ему отчаянно захотелось потянуть время, зацепиться за что-нибудь старое, привычное.
— Ты купила молоко?
Она не ответила. Страх отдавался внутри тяжелыми ударами. Почему он не промолчал?
— Ты не мог бы выключить телевизор?
Указательный палец среагировал автоматически, но нажал не на ту кнопку. Секундное колебание, и рептильный мозг предпочел не повторять попытки. Чувство протеста внезапно возобладало над страхом. Это ведь он управляет ситуацией.
— Ты кого-то встретил?
— Нет.
Губы сами сформулировали ответ. Уступ скалы, задержавший падение в пропасть. Что здесь делать? На полпути между ее краем и дном и бесконечно далеко от того и другого.
— Давно это у тебя?
— Я не знаю.
— И все-таки две недели или два года?
Сколько я себя помню.
— Примерно год.
Как объяснить? Где взять мужество и найти слова? Что будет, если он скажет, что вот уже семь месяцев он постоянно ощущает себя не здесь.
У Нее.
У той, которая нежданно ворвалась в его сердце и подарила ему все, ради чего стоило просыпаться по утрам. У той, которая вернула ему желание и волю. Открыла все двери, которые он сам давно замуровал, и нашла ключи к комнатам, которых, как ему казалось, вообще не существует. Она видела его таким, какой он есть, и ему снова захотелось смеяться, жить. Он чувствовал себя желанным, умным, решительным.
Достойным любви.
— Но почему? И что, по-твоему, нам теперь делать?
Он не знал. Даже врать не надо. Там в спальне
спит его шестилетний сын. Сможет ли он поступить так, как ему хочется, и после этого посмотреть сыну в глаза?
И сможет ли он сам себе смотреть в глаза — если останется и откажется от этой огромной любви?
На мгновение его пронзила ненависть. А что до той, что стоит в нескольких метрах, то она…
Забросав его обвинениями, она в два счета превратит его счастье в стыд и долг. Сотрет. Объявит уродливым и вульгарным.
А он хотел лишь снова чувствовать себя живым.
— Нам плохо вместе.
Он и сам слышал, как глупо это звучит. Черт. Из-за нее он всегда чувствует себя существом низшего сорта. Тупицей.
Он физически ощущал укор в ее взгляде. Не мог пошевелиться.
Прошла вечность, прежде чем она оставила попытки и ушла в спальню.
Откинувшись назад, он прикрыл глаза.
Он хотел только одного.
Единственного.
Чтобы Она пришла, обняла и сказала, что все обойдется.
Сейчас он спасен, но это не навсегда.
Начиная с этого момента их дом заминирован.

 ~~~

— Вам понадобится еще какая-нибудь помощь ночью?
На пороге стояла ночная медсестра. В одной руке поднос со склянками, другой крепко держится за ручку двери. Озабоченный вид.
— Нет, спасибо. Мы справимся. Правда, Анна?
Последние капли питательной смеси опустились по зонду в ее желудок, он легонько погладил ее лоб. После секундного сомнения медсестра улыбнулась:
— Тогда спокойной ночи. И не забудьте, что завтра утром с вами хочет встретиться доктор Салстедт.
Разве он мог забыть об этом? Она его плохо знает.
— Конечно, не забуду.
Еще раз улыбнувшись, она закрыла дверь. Явно новенькая, он не знал, как ее зовут. Люди здесь постоянно менялись, и он перестал напрягаться, чтобы запоминать имена. Он испытывал молчаливую благодарность за вечную нехватку персонала в больнице. Поначалу случалось, что его постоянное присутствие вызывало раздражение у сотрудников, но за последний год они стали ему куда признательнее. Порой его помощь даже воспринималась как нечто само собой разумеющееся, и однажды, когда он застрял в пробке и опоздал, они даже забыли поменять переполненный мешок катетера. И он лишний раз убедился, что без него она никогда не получит полной реабилитации. О чем говорить, если они же даже новый мешок вовремя поставить не могут.
Он подкатил к себе прикроватный столик и включил радио. «Микс-мегаполис». Он был уверен, что где-то там, за закрытыми глазами, она слышит музыку, которую он включает для нее. Она не должна ничего пропустить. Проснувшись, она узнает все новые песни, которые успели написать с тех пор. После несчастья.
Вытащив из ящичка тюбик, он выдавил полоску крема и начал массировать ее левую ногу. Мерными движениями шел от щиколотки до колена и дальше к бедру.
— Сегодня была такая прекрасная погода. Я прошелся к воде до Орставикена и посидел немного под солнцем, на нашем месте.
Бережно поднял ее ногу и, подложив руку под колено, осторожно согнул его несколько раз.
— Замечательно, Анна… Представляешь, когда ты выздоровеешь, мы снова сможем ходить туда вместе. Возьмем еды, плед и будем просто сидеть на солнце.
Он выпрямил ее ноги и расправил простыню.
— Все твои растения живы, а гибискус даже снова цветет.
Отодвинул капельницу, чтобы дотянуться до правой руки. Пальцы на левой закостенели и стали как когти, и он каждый день тщательно следил за тем, чтобы все было в порядке с правой рукой. Нужно, чтобы она снова могла писать картины — когда придет в себя.
Он выключил радио и начал раздеваться. Приближался долгожданный покой. Целая ночь сна.
Только возле Анны исчезало постоянно угнетавшее его бремя, только здесь его мысли обретали покой.
Только Анна давала ему силы для сопротивления. Рядом с ней ему было спокойно.
В одиночестве у него не было ни малейшего шанса.
Ему позволялось спать здесь лишь раз в неделю, да и это пришлось выпрашивать. Порой его охватывал страх, что эту возможность у него отнимут, несмотря на то что он не доставляет персоналу никакого беспокойства. Правда, многим, особенно новеньким вроде той, что дежурит этой ночью, его поведение казалось странным. А он злился — ну что удивительного в том, что им хочется спать вместе? Господи, они же любят друг друга.
По крайней мере, их мнение его не интересует.
Подумалось о предстоящем разговоре с доктором Салстедтом. Лишь бы речь не пошла об этих его ночевках. Если он их потеряет, ему конец.
Он сложил свитер и джинсы аккуратной стопкой на стуле для посетителей. Погасил прикроватный свет. Звук аппарата искусственной вентиляции легких казался громче в темноте. Спокойное мерное дыхание. Верный друг в ночи.
Он осторожно лег рядом, накрыл их обоих одеялом и накрыл рукой ее грудь.
— Спокойной ночи, любимая
Медленно прижался нижней частью тела к ее левому бедру и почувствовал неуместное возбуждение.
Он хотел только одного.
Единственного.
Чтобы она проснулась и прикоснулась к нему. Приняла его. А после всего обняла и сказала, что он никогда больше не останется один. Что ему не нужно больше бояться.
Он не оставит ее никогда.
Никогда в жизни.

 ~~~

Аксель как будто чувствовал, что что-то не так. Словно сказанные накануне вечером слова отравили воздух. Зловонной угрозой они парили под потолком и заставили ее потерять терпение, уже только из-за того, что он отказался надевать полосатый свитер.
Она должна собраться. Ей нельзя потерять контроль. Он ведь не сказал, что хочет развестись, нет! Он сказал только то, что им плохо вместе.
Уснуть прошлой ночью она не смогла. Лежала, слушая, как он то нерешительно, то целеустремленно стучит по клавишам в кабинете. Как он может работать? Интересно, что за статью он пишет? Она поняла, что не имеет об этом ни малейшего представления. Его дела они давно уже не обсуждали. Пока он получал деньги и она могла оплачивать счета, в этом не было необходимости.
И времени вечно не хватало.
В какой-то момент ей показалось, что нужно зайти к нему и спросить, но потом она передумала. Это он должен прийти к ней.
В три ночи она наконец услышала, как осторожно открылась дверь спальни и он юркнул на свою половину их двуспальной кровати.
И Аксель между ними, как крепостная стена.

Она припарковалась у садика всего за несколько минут до начала занятий. Аксель по-прежнему пребывал в плохом настроении, хотя она изо всех сил пыталась развеселить его во время поездки. Расставание будет ужасным. Ревущее лицо, прижатое к оконному стеклу.
Как же это выдержать?
Выходя из машины, она заметила отца Даниэля.
— Привет, Эва, хорошо, что я тебя встретил, а то мы как раз собирались вам звонить. С ужином двадцать седьмого все в силе. Вы же сможете?
— Да, вроде бы.
Бросив взгляд на часы, он продолжил, одновременно двигаясь к машине:
— Мы хотели пригласить еще тех, которые переехали в конец улицы. Помнишь дом, в котором жила пожилая пара? Забыл, как их зовут.
— Я поняла, кого ты имеешь в виду. Туда кто-то вселился?
— Да, семья с детьми нашего возраста, так что мы решили заодно и познакомиться по-соседски. Удобно, когда из гостей можно вернуться пешком. — Посмеявшись собственному остроумию, он снова посмотрел на часы. — Черт, через пятнадцать минут у меня встреча на Кунгсхольмене. Почему, спрашивается, я не встал на полчаса раньше? — Он тяжело вздохнул. — Ладно, передавай привет своим.
Он сел в свой автомобиль, она открыла дверь, чтобы выпустить Акселя.
Вечная гонка. Сонные дети, нервные родители, которые, еще даже не добравшись до работы, начинают волноваться, что не успеют сделать все, что нужно, и опоздают в сад за детьми. Все бегут куда-то, задыхаясь, и часы — злейший враг.
Неужели так должно быть?
Из игровой комнаты им навстречу вышла Черстин.
— Привет, Аксель. Здравствуйте, Эва.
— Здравствуйте.
Аксель промолчал, повернулся спиной и прижался лбом к дверце сушильного шкафа. Хорошо, что их сегодня встретила Черстин, ее она знала лучше, чем других сотрудников. Черстин проработала в саду все пять лет, начиная с первого дня Акселя, была воспитательницей и заведующей, а к работе относилась с неиссякающим энтузиазмом. Она была свято уверена, что сумеет изменить мир, если будет постоянно напоминать подопечным, как важно понимать других, и объяснять им, что такое хорошо и что такое плохо. Эва только восхищалась и недоумевала, откуда у той берутся силы. Впрочем, детям Черстин уже за двадцать, может, в этом все дело.

Часы — злейший враг.
Она припоминала, с каким энтузиазмом сама исполняла обязанности председателя ученического совета в гимназии. «Гринпис», «Эмнести Интернэшнл», горячее желание перемен. До сих пор помнилась собственная убежденность в том, что неправильное можно поправить, а несправедливость — искоренить. Нужно только постараться — и мир обязательно изменится. Судьба человека, несправедливо заключенного под стражу на другом конце земли, волновала тебя так сильно, что ты собирала подписи и устраивала демонстрации. А теперь, когда ты выросла и действительно в силах чего-то добиться, ты радуешься, если успеваешь вовремя отвезти в детсад собственного сына. Желание изменить мир вытеснил страх, что сутки закончатся раньше, чем ты успеешь сделать все, что нужно. Сострадание свелось к глубокому вздоху и нескольким монеткам сдачи, опущенным в копилку «Красного креста» на кассе в универсаме. Для успокоения совести. Вечный выбор — телефонного тарифа, поставщика электричества, пенсионного фонда, школы для ребенка, семейного врача, банка с минимальными годовыми. И все это касается ее собственного мирка, поиска лучшего для нее и ее семьи. Бесконечный выбор — и бесконечная неуверенность в том, что он сделан правильно. Выбор своей рубашки — той, что ближе к телу. Когда он наконец сделан, силы исчерпаны. И изменить то, что действительно требует изменения, ты уже не в состоянии. Когда-то в юности она прилепила ироническую наклейку на магнитную доску у себя в комнате: «Разумеется, меня беспокоит несовершенство мира. Я уже несколько раз сказала: «Фу-у-у!» Такой она никогда не станет. Как ей казалось.
— Ты сегодня сердитый?
На вопрос Черстин Аксель не ответил, Эва подошла и присела перед ним на корточки.
— Не очень удачное нынче выдалось утро, да, Аксель?
В дверях показались Филиппа со своей мамой, и внимание Черстин переключилось на них.
Эва притянула Акселя к себе и обняла.
Все будет хорошо. Не бойся. Я обещаю, я все устрою.
— Аксель, пойдем, все уже собрались. Помнишь, что ты сегодня дежурный и тебе нужно принести из кухни фрукты?
Черстин протянула ему руку, и он наконец перестал дуться, подошел к своему шкафчику и повесил куртку. Эва встала. 
— Хенрик заберет его в четыре.
Черстин с улыбкой кивнула, взяла Акселя за руку и скрылась в игровой. Эва пошла за ними. На самом деле это ей сегодня трудно с ним расстаться. Аксель отпустил руку Черстин, подбежал к Линде, одной из воспитательниц, и забрался к ней на колени.
Эва с благодарностью почувствовала, как отступает тревога. Это его привычный мир, ему здесь хорошо, а она рано или поздно решит все проблемы. Линда погладила Акселя по голове и слегка улыбнулась Эве.
Эва улыбнулась в ответ.
Здесь ему спокойно.

~~~

На встречу Юнас пришел раньше назначенного времени. Ему пришлось прождать минут пятнадцать, прежде чем доктор Салстедт, торопливо пройдя по коридору, открыл наконец дверь своего кабинета.
— Извините за ожидание, я осматривал пациента, которого привезли по «Скорой». Входите.
Закрыв за ними дверь, доктор сел за стол.
Юнас продолжал стоять. От спокойствия, которое давала ему Анна, не осталось и следа, он утратил защиту, и тревога стремительно набирала силу. Сейчас ему придется расплачиваться за покой прошедшей ночи. Он почувствовал первые сигналы этой тревоги еще в коридоре. Она стала подбираться к нему еще утром, во время осмотра. Взгляды персонала на спящее тело Анны. Слова обычные, но новая интонация, смутные намеки.
— Пожалуйста, присаживайтесь.
Он чувствовал, как тяжесть нарастает с каждым мгновением.
Четыре шага до кресла для посетителей. Не три и не пять. Тогда бы ему пришлось вернуться к двери и начать все сначала. Тройки и пятерки нужно избежать во что бы то ни стало.
Не прикасаясь к подлокотникам, он сел, следя взглядом за рукой Салстедта, которая притянула к себе, но не стала открывать коричневую папку с историей болезни.
Доктор Салстедт молча смотрел на него.
Он действительно сделал четыре шага? Уверенность исчезла. О господи. Алингсос —  Арьеплуг, 1179 километров; Арбога — Арланда, 144; Арвидшаур — Борлэнге, 787.
— Как вы себя чувствуете?
Неожиданный вопрос застал его врасплох. Он знал, что внешне его расстройство незаметно. За долгие годы он выработал уникальную способность скрывать свой внутренний ад от других.
Стыдно, что сейчас он не смог проконтролировать себя.
— Спасибо, хорошо.
Наступила тишина. Если врач, сидящий напротив, в самом деле интересуется его здоровьем, то вряд ли удовлетворится таким ответом. Взгляд у доктора был очень серьезным. Эта серьезность предвещала нечто большее, чем просто очередной медицинский отчет.
Юнас переменил позу. Нужно как можно меньше касаться кресла.
— Юнас, сколько вам лет?
Он сглотнул. Только не пять. Даже если после двойки.
— В следующем году исполнится двадцать шесть. А почему вы спрашиваете? Я полагал, мы будем говорить об Анне.
Доктор Салстедт внимательно посмотрел на него, затем опустил взгляд.
— Сейчас речь не об Анне, а о вас.
Борлэнге — Буден; 848, Бурос — Бостад, 177.
— Что? Я не понимаю, о чем вы.
Салстедт снова поднял глаза.
— Кем вы работали? До того, как это случилось?
— Почтальоном.
Он заинтересованно кивнул.
— Вот как. Вы никогда не скучаете по своим товарищам?
Он шутит? Или в элитном районе, где, по-видимому, проживает доктор Салстедт, почтальоны ходят по домам бригадами?
Врач вздохнул и открыл коричневую папку.
Он прикасался к подлокотнику или нет? Уверенности нет. Если да, то нужно дотронуться до него еще раз, чтобы обезвредить первое прикосновение. А если первого не было? Господи, нужна какая-нибудь нейтрализация.
— Вы на больничном вот уже почти два с половиной года. Столько, сколько здесь лежит Анна.
— Да.
— Скажите почему?
— А как вы думаете? Конечно, потому, что хочу находиться рядом с Анной.
— Анна обойдется здесь и без вас. О ней заботится персонал.
— Вам, также как и мне, прекрасно известно, что персонал не успевает делать все, что ей необходимо.
Доктор Салстедт внезапно погрустнел и замолчал, глядя на свои руки. Тишина сводила Юнаса с ума. Всеми силами он пытался сопротивляться одержимости, разбушевавшейся во всем теле.
Врач снова посмотрел на него.
— Все, что необходимо ей для чего, Юнас?
Он не мог отвечать. На стене слева — раковина. Нужно вымыть руки. Удалить касание, если он все-таки тронул подлокотник.
— Как вам известно, температура не падает, вчера мы делали эхокардиографию. Очаг инфекции в области аорты меньше не стал, а он регулярно производит крошечные септические эмболы, другими словами, сгустки, наполненные бактериями. Эти бактерии попадают в ствол ее головного мозга и вызывают очередные тромбы.
—  Вот как.
— За два месяца у нее это уже третий тромб. И с каждым разом тяжесть комы усугубляется.
Он слышал об этом раньше. Врачи всегда говорят худшее, чтобы не давать повода для напрасных надежд.
— Вам нужно попытаться принять тот факт, что она никогда не придет в сознание.
Не в силах больше с собой бороться, он встал и направился к раковине.
Четыре шага. Не три.
Нужно вымыть руки.
— Мы ничем не можем ей помочь. В глубине души вы тоже это понимаете, ведь так?
Он подставил руки под струю воды. Закрыл глаза и с облегчением почувствовал, как давящее бремя сделалось легче.
— Вам нужно попытаться смириться. И жить дальше.
— Утром, когда я делал ей массаж, она реагировала.
Доктор Салстедт вздохнул за его спиной.
— Мне жаль, Юнас, я знаю, как много вы сделали для того, чтобы помочь ей. Мы все очень старались. Но теперь речь о неделях или месяцах, я не знаю. В худшем случае ей предстоит провести здесь год.
В худшем случае.
Он не закрывал воду. Стоя спиной к человеку, который считает себя врачом Анны. Идиот и невежда. Откуда ему знать, что происходит у Анны в душе? Сколько раз он массировал ей ноги? Сидел рядом и пытался распрямить ее скрюченные пальцы? Приносил духи и фрукты, чтобы поддерживать ее обоняние? Ни разу. Единственное, что он может, — это подключить провода к ее голове, нажать на кнопку и заявить, что она ничего не чувствует.
— Но почему она тогда реагирует?
Доктор Салстедт помолчал.
— Я давно пытаюсь убедить вас встретиться с… с моей коллегой здесь, в Каролинской больнице… И вчера я взял на себя смелость назначить вам время. Я абсолютно уверен, что вам это поможет. Юнас, у вас все впереди. Думаю, Анна не хочет, чтобы вы прожили жизнь в больнице.
Внезапная злость принесла освобождение. Насильственное состояние ослабло и отступило.
Он закрыл кран, взял две бумажные салфетки и повернулся.
— Вы же только что сказали, что она ничего не чувствует. Если так, то как она может чего-то хотеть?
Доктор Салстедт сидел не шевелясь. Внезапно у него в нагрудном кармане что-то запищало.
— Я должен идти. Мы продолжим разговор в следующий раз. Завтра утром в восемь пятнадцать вы встречаетесь с Ивонн Пальмгрен. — Он оторвал желтый стикер и протянул окаменевшему Юнасу. — Юнас, это ради вашего же блага. Вам пора подумать о себе.
Прилепив стикер к поверхности стола, доктор Салстедт вышел из кабинета. Юнас по-прежнему стоял на месте. Беседа с психологом! О чем? В его мысли попытаются проникнуть. С какой стати он должен им это позволять? Пока ему прекрасно удавалось прятаться ото всех.
Кроме Анны.
Она принадлежала ему, а он ей. И так будет всегда. Два года и пять месяцев он делал все, чтобы она снова стала здоровой. Чтобы им снова было хорошо. А эти люди хотят, чтобы он признал, что старался напрасно.
Никто не сможет отнять ее у него.
Никто.

Когда он вышел на улицу, начался дождь. В дни, когда предстояло ночевать в больнице, он оставлял машину дома и приезжал общественным транспортом из-за дороговизны парковки. Иначе пришлось бы платить за целые сутки, а средств на это у него больше нет. Он застегнул куртку и направился к метро.

Его пугала предстоящая ночь, он точно знал, что его ждет. Вечный Контроль в пустой квартире. Сосущее беспокойство, не забыл ли он что-то важное. Хорошо ли закрыт кран в ванной? А конфорки? И дверь, она действительно заперта? После того как он убеждался, что все в порядке, ненадолго наступало спокойствие. Но что, если, проходя мимо, он случайно задел выключатель в ванной и не заметил этого? Или не выключил а, наоборот, включил плиту? Да и дверь, кажется, все-таки открыта. Нужно еще раз проверить.
Проще всего уйти. В этом случае он будет уверен, что все хорошо. Покидая квартиру, он всегда выключал все батареи, вынимал шнуры и протирал розетки от пыли, ведь в любую минуту может вспыхнуть искра и начаться пожар. Пульт от телевизора никогда не оставлял на столе, а хранил в ящике, потому что свет из окна мог упасть на сенсор и поджечь его.
Теперь нужно закрыть дверь. За последние полгода ритуал выхода стал таким сложным, что для собственной уверенности даже пришлось записать его порядок на листке, который он с тех пор всегда носил в бумажнике.

На улице он оглянулся на темные окна квартиры. Появившийся во дворе незнакомец лет пятидесяти подозрительно глянул в его сторону. Но возвращаться домой — это немыслимо, так что он вытащил из кармана связку ключей, сел в машину и завел двигатель.
Только у Анны он чувствовал себя спокойно. Только она была в силах победить этот разрушающий страх.
А эти считают, что он должен все бросить и идти дальше.
Куда?
Куда они хотят его отправить?
Она — единственное, что у него есть.

Это возобновилось после несчастья. Сперва таилось, подстерегало его, поначалу лишь как потребность создавать симметрию и восстанавливать равновесие. Но по мере того, как серьезность ее состояния становилась все очевидней, навязчивые ритуалы стали превращаться в одержимость. Их исполнение стало единственным способом отвести угрозу. Если не послушаться импульсов, то произойдет что-то страшное. Что именно, он не представлял — знал только то, что не выдержит этого ужаса и боли.
В отрочестве все было иначе. Для того чтобы тяжесть отпустила, достаточно было всего лишь не прикасаться к дверным ручкам, или спиной спуститься по лестнице, или дотронуться до всех фонарных столбов на пути. Тогда ему было намного легче. Он мог спрятаться за подростковым эгоцентризмом.
И ни сейчас, ни тогда никто не догадывался, что, полностью осознавая безумие собственных действий, он постоянно изобретает приемы и жесты, которые скрывали бы ритуалы, придавая им вид естественных движений.
Шла ежедневная тайная война.
Анна, любимая. Он никогда ее не оставит.
В куртке зазвонил мобильный. Он посмотрел на дисплей. Номер скрыт. Два гудка. Если отвечать, то только после четвертого.
Вдруг это из больницы.
— Юнас.
— Это папа.
О господи, только не сейчас.
— Юнас, ты должен помочь мне.
Пьяный. Пьяный и расстроенный. И Юнас знал, зачем он звонит. Последний раз они говорили восемь месяцев назад, на ту же тему. Она не менялась. Наверное, отец звонил и умолял бы куда чаще — если бы чаще бывал достаточно трезв, чтобы вспомнить номер.
В трубке слышался гул голосов. Наверняка сидит в каком-нибудь баре.
— Мне некогда, я не могу сейчас говорить.
— Черт, Юнас, ты должен мне помочь. Я не могу так жить, я не выдержу… — Голос дрогнул, в трубке стало тихо. Лишь отголоски чужих разговоров.
Он откинул голову назад и прикрыл глаза. Когда-то отец использовал слезы как последний аргумент. И испуганный его ранимостью, Юнас поддерживал отца, став соучастником его предательства.
С тех пор прошло тринадцать лет.
Просто скажи ей, что вечером мне надо на работу. Черт, Юнас, ну ты же ее знаешь… Она устроит такое, что никому мало не покажется. 
Тринадцать лет он покрывал собственного отца. Правду, какой бы она ни была, он должен скрывать от матери.
Ради нее самой.
Год за годом.
И вечный вопрос, зачем отец так поступает.
В городке многие про него знали. Юнас помнит, как стихали разговоры, когда они с матерью заходили в универсам. Помнит шепот за их спинами. Сочувственные улыбки соседей и маминых подруг — всех, кого она считала друзьями и кто годами трусливо скрывал правду. Он и сам шел рядом с ней и тоже молчал, как самый заклятый предатель. Он помнит ее разговор с соседкой в кухне. Мать думала, что его нет дома, а он лежал в кровати и листал комикс. И слышал, как она, плача, говорила, что подозревает, что муж встретил другую. Чувствовалось, что она преодолевает себя, высказывая вслух эти постыдные опасения. А соседка лгала. Лгала в глаза, поедая испеченные матерью булочки и запивая их кофе. Уверяла, что мать все придумала, что в каждой семье бывают хорошие и плохие периоды и что беспокоиться совершенно не о чем.
И мужские похлопывания по плечу, поощрявшие прославленного, не ведающего поражений сердцееда на новые завоевания. А если что, то дома его прикроет Юнас. Постоянная и мучительная ложь, которую заглаживали навязчивые ритуалы. Они гасили чувство вины. Но приходилось снова лгать, чтобы скрыть уже их.
Сколько он всего передумал об этих женщинах. Кто они, о чем они думают? Они знают, что у мужчины, с которым они лежат в постели, где-то есть жена и сын? Это играет для них хоть какую-то роль? Их это беспокоит? Зачем они отдаются мужчине, который берет свое, а потом возвращается домой к жене, перед которой все отрицает?
Он не мог понять.
Он знал только то, что ненавидит их всех.
Ненавидит.
Все рухнуло за несколько месяцев до его восемнадцатилетия. Какая-то пошлость, вроде помады на воротнике рубашки. После пяти лет постоянного обмана предательство вскрылось, и отец как загнанный заяц спрятался за осведомленностью Юнаса, чтобы защититься от ее боли. Разделил вину между ними обоими.
Она так и не простила.
Ее предали дважды.
Нанесли ей неизлечимую рану.
Отец съехал, а он, не приближаясь к матери, слонялся по безмолвному, разрушенному дому. Пропитанному зловонием стыда и ненависти. Мать отказывалась разговаривать. Днем она почти не выходила из комнаты, разве только в туалет. Он пытался искупить свое предательство, взяв на себя все хозяйственные заботы, покупая продукты и готовя, но она не хотела есть вместе с ним. Каждую ночь в половине третьего он заводил мопед и отправлялся развозить газеты, а когда в шесть утра возвращался, то замечал, что она брала еду из холодильника. Использованная посуда была тщательно вымыта и поставлена в сушильный шкаф.
И ни слова ему.

— Я не могу говорить, у меня нет времени.
Отключив телефон, он наклонился вперед, опершись на руль.
Третий тромб за два месяца. И с каждым разом тяжесть комы усугубляется.
Как она могла так поступить с ним?
Что еще он должен сделать, чтобы она осталась? Одиночества в квартире он не выдержит. По крайней мере, сегодня.
Оглянувшись, он включил задний ход. Куда ехать, непонятно.
Ясно только одно.
Если в ближайшее время она к нему не прикоснется, он сойдет с ума.

 ~~~

Эва с трудом припоминала, когда в последний раз так рано уходила с работы. Да и случалось ли такое вообще. Хенрик работал дома, что давало главное преимущество — он забирал Акселя из садика и мог поехать туда в любой момент, если сын вдруг заболевал. Так сложилось само собой, ведь она приносила в семью большую часть их общих доходов, особенно после того, как стала акционером фирмы. Но она всегда старалась возвращаться домой не позже шести.
Сегодня она придет раньше обычного и устроит ему сюрприз.

Да, сегодня, пожалуй, никто не скажет, что она перетрудилась. Уставившись в аналитические справки и расчеты окупаемости, она постоянно чувствовала, как мыслями завладевает мучительное беспокойство. Ощущение нереальности происходящего. Он сомневается в том единственном, что казалось несомненным.
Семья.
Остальное заменимо.
Оторвав взгляд от экрана, Эва посмотрела в окно. Увидеть можно было только фасад дома на другой стороне улицы Биргера Ярла. Какой-то офис, незнакомые люди, она понятия не имела, чем они занимаются. Большую часть суток день за днем и год за годом они проводили в тридцати метрах друг от друга. Видели друг друга чаще, чем собственные семьи.
Девять часов, включая обед, полтора часа на дорогу. На Акселя остается максимум полтора часа. Девяносто минут, а он капризный и усталый после восьми часов, проведенных в саду с двадцатью другими детьми, и она раздражена и утомлена напряженной девятичасовой работой. В восемь, после того как он уснет, наступит их с Хенриком время. Час взрослых. Именно тогда им полагается посидеть в тишине и покое, убедиться, что у них все прекрасно, расспросить друг друга о работе, обсудить последние события, поделиться мыслями. А может, даже заняться любовью. Именно об этом пишут воскресные приложения к вечерним газетам, именно так следует вести себя, если хочешь сохранить брак. И конечно, не забывать время от времени отравляться в маленькие романтические путешествия, предварительно позаботившись о няне для ребенка, чтобы в полной мере насладиться обществом друг друга. Вот был бы у них раб, который бы покупал еду, возил Акселя на плавание, ходил на родительские собрания, готовил ужин, стирал, звонил сантехнику, как только потечет раковина, гладил, оплачивал счета, вскрывал конверты с пластиковыми окошками, поддерживал все семейные связи, — тогда такое было бы возможно. Больше всего на свете ей хотелось спать все выходные напролет. Чтобы никто не мешал. Избавиться от вечной усталости, въевшейся, кажется, в костный мозг и порождающей мечту лишь о том, чтобы все делалось само, без твоего участия.
Она вспомнила семинар, который проводили осенью у них на работе. «Ты в ответе за собственную жизнь». После него она почувствовала в себе новые силы. Они говорили о вещах, которые казались простыми, но о которых сама она никогда не задумывалась.
Ежесекундно я делаю выбор и становлюсь либо жертвой, либо творцом собственной жизни.
Вдохновленная, она тогда поспешила домой, чтобы рассказать о своих впечатлениях Хенрику. Он молча выслушал, но на предложение сходить на следующее выступление того же лектора ответил отказом.
Как ты поступишь, если узнаешь, что тебе осталось жить шесть месяцев?
Этим вопросом семинар начинался.
Когда он закончился, вопрос по-прежнему оставался без ответа.
Она до сих пор не определилась.

На обратном пути она заехала на Эстермальмский рынок, где купила двух омаров, потом в «Винный бутик» на улице Биргера Ярла.
Тур заказала в обеденный перерыв, попросив, чтобы ваучеры доставили ей на работу.
Все будет хорошо.
Когда она вернулась, часы показывали всего лишь половину пятого. Куртка Акселя валялась на полу, она подняла и повесила ее на крючок в форме слоника, который когда-то сама привинтила на стену, рассчитав подходящую высоту.
Из кухни доносился голос Хенрика:
— Я не могу больше говорить. Попробую перезвонить позже.
Она сняла верхнюю одежду, спрятала пакеты с омарами и шампанским в шкаф и поднялась по лестнице.
Он читал газету, сидя за столом. Рядом лежала трубка домашнего телефона.
— Привет!
— Привет!
Взгляд на странице. Она закрыла глаза. Ну почему он даже не пытается? Почему он всегда перекладывает ответственность на нее?
Она старательно гасила раздражение.
— Я сегодня ушла пораньше.
— Вижу.
— Я собираюсь отвезти Акселя к родителям, пусть он переночует у них.
Наконец-то он на нее посмотрел. Торопливый, робкий взгляд.
— Вот как, зачем?
Она попыталась улыбнуться.
— Не скажу. Увидишь.
В какой-то момент ей показалось, что он испугался.
— Аксель!
— Вечером мне надо работать.
— Аксель, хочешь поехать на ночь к бабушке с дедушкой?
Быстрые маленькие шаги из спальни.
— Да!
— Тогда пойдем собирать вещи.

Привычная дорога до Сальтшёбадена заняла всего пятнадцать минут. Радостный, переполненный предвкушением Аксель молчал на заднем сиденье, и в этой тишине она вдруг остро почувствовала, что очень нервничает. Последний раз они занимались любовью, когда ездили в Лондон, почти десять месяцев назад. Раньше она над этим как-то не задумывалась. Никто из них не проявлял инициативу, а значит, никто не получал отказ. Дело в том, что у них попросту не было желания. И конечно, в Акселе, который всегда спит в середине.

Она припарковалась во дворе у вымощенного камнем въезда в гараж. Выпрыгнув из машины, Аксель пробежал несколько метров до веранды.
Сквозь автомобильное стекло она смотрела на дом, где прошло ее детство. Большое, надежное и незыблемое, здание желтого цвета начала двадцатого века, с белым декором на фасаде, в окружении аккуратно подстриженных узловатых яблонь. Через пару месяцев здесь все зацветет.
Через пару месяцев.
Когда все снова будет, как было.
Просто надо еще чуточку постараться.
Вдруг вспомнилось, что пора позвонить в автосервис и записаться на замену зимней резины на летнюю.
Входная дверь открылась, и Аксель тут же туда шмыгнул. Эва вышла из машины, взяла с заднего сиденья сумку с вещами и направилась к дому.
На веранде показалась мама.
— Здравствуй! Кофе успеешь выпить?
— Нет, мне нужно ехать. Извини, что без предупреждения, и спасибо, что согласились.
Она поставила сумку на пол в холле и быстро обняла мать.
— Зубная щетка в наружном кармане. 
— У вас случилось что-то неожиданное?
— Да, Хенрик получил новый заказ, и мы решили это отпраздновать.
— Как хорошо! А что за заказ?
— Серия статей для какой-то крупной газеты, точно не помню. Аксель, я уезжаю.
Она повернулась к матери, но старалась не смотреть ей в глаза.
— Я заберу его рано. Чтобы не опоздать, нам надо выезжать не позже половины восьмого.
В дверях показался Аксель, за ним отец.
— Здравствуй, родная. Ты ведь не сразу уедешь?
— Увы, иначе мне не успеть.
За нее соврала мама.
— Хенрик получил новый заказ, и они собираются устроить по этому поводу праздник.
— Тогда понятно. Передавай ему привет и поздравления. Слушай, а как в итоге прошло то слияние предприятий, с которым у вас были проблемы?
— Хорошо. Нам все-таки удалось довести все до конца.
Он молчал и улыбался. Потом протянул руку и погладил Акселя по голове.
— Аксель, у тебя очень умная мама. И когда ты вырастешь, она наверняка будет гордиться тобой так же, как мы гордимся ею.
Ей вдруг захотелось заплакать. Спрятаться в отцовских объятиях и снова почувствовать себя маленькой. А не тридцатипятилетним топ-менеджером и матерью, которая вынуждена спасать семью. Родители всегда рядом. Фундамент. Верят в нее, вдохновляют, дают уверенность в собственных силах. Она может все.
Но сейчас они не помогут.
Она совершенно одна.
Разве можно признаться им, что Хенрик, похоже, собирается бросить ее? Бросить ту, которой они так гордятся, умную, успешную?
Она присела на корточки перед Акселем и притянула его к себе, скрывая свою слабость.
— Я заберу тебя завтра утром, хорошего вечера.
Вымученно улыбаясь, она спустилась по лестнице и вышла во двор к машине. Из окна автомобиля видела, как они машут ей с веранды.
Вместе.
Рука отца на плечах матери. Сорок лет рядом, неразлучно, в душе у обоих покой и благодарная гордость за единственную дочь.
Ей бы тоже хотелось именно так.
Именно такой дом она создавала для Акселя. Надежный. Вселяющий уверенность: что бы ни случилось, дом выдержит.
Семья.
Незыблемое.
Единственное, что устоит, если все остальное вдруг полетит в тартарары. Дом, подобный тому, в котором посчастливилось вырасти ей самой. Мама и папа, всегда готовые прийти на помощь. Как только ей понадобится. Но чем старше она становилась, тем реже обращалась к ним — именно потому, что знала, что они всегда помогут.
Если что.
И эта безграничная вера в нее — она справится, она сможет. Ей все по силам.

Что случилось с ее поколением? Почему они вечно недовольны? Почему им всё и всегда нужно измерять, сравнивать, оценивать? Что за неясное беспокойство заставляет их все время двигаться дальше, к следующей цели? Полная неспособность остановиться и порадоваться тому, что уже достигнуто. Вечный страх что-то упустить, не сделать того, что чуть лучше, а значит, может принести чуть больше счастья. Столько возможностей — как же успеть испробовать все?
Старшее поколение тоже боролось за свои мечты: образование, дом, дети, пока все цели не оказались достигнуты. Ни они, ни от них большего не ждали. Никому не приходило в голову назвать человека безамбициозным, если он задерживался на одной работе больше двух лет — наоборот, лояльность была в почете. Они имели право остановиться и почувствовать удовольствие от жизни. Честно потрудившись, можно насладиться успехом.

Стараясь двигаться как можно тише, Эва открыла дверь, прошла на кухню и поставила шампанское в холодильник. Хенрика она не заметила, и дверь в кабинет была закрыта. Теперь быстро душ — и кружевное белье, купленное в обеденный перерыв. Увидев в зеркале ванной собственное лицо, она вдруг снова разнервничалась. Может, следовало почаще заставлять себя обращать внимание на подобные вещи? Но где взять время? Она расстегнула серебряную заколку на затылке, и волосы упали ей на плечи. Ему всегда нравились ее распущенные волосы.
В какой-то момент она подумала, не накинуть ли поверх черного кружевного белья всего лишь халат — но не решилась. Господи. Она стоит в той самой ванной, где вот уже почти восемь лет раздевается вместе со своей семьей каждое утро и каждый вечер — стоит и волнуется, не представляя, как пригласить на ужин собственного мужа.
Как такое возможно?
Надела черные джинсы и свитер.

Когда она вышла, дверь в кабинет по-прежнему была закрыта. Расслышать стука клавиатуры ей не удалось. Тишина. И тут вдруг звук отправленного мейла. Может, Хенрик закончил работать?
Она быстро накрыла на стол, поставила парадные тарелки и уже собиралась зажечь свечи, когда он внезапно возник на пороге кухни. Бросил на нарядную сервировку взгляд, в котором не читалось ни намека на радость.
Она улыбнулась:
— Ты не погасишь верхний свет?
Немного поколебавшись, он все же выполнил просьбу. Она вытащила шампанское, сняла проволоку и выкрутила пробку. На столе стояли бокалы, которые им подарили на свадьбу. Он так и стоял в дверях, не проявляя ни малейшего намерения идти навстречу.
Она подошла к нему и протянула бокал:
— Прошу!
Сердце громко стучало. Почему он не хочет ей помочь? Он что, собирается выставить все ее попытки на посмешище?
Она вернулась и села за стол. На мгновение показалось, что он сейчас уйдет обратно в кабинет. Но он все же сел к столу.
Тишина — словно еще одна стена в комнате. Ровно посередине стола, так что они сидят по ее разные стороны.
Она смотрела в тарелку, но есть не могла. На соседнем стуле лежали билеты. Интересно, он заметил, что у нее дрожат руки, когда она протягивала ему сквозь эту стену голубую пластиковую папку?
— Вот, пожалуйста.
— Что это?
— Мне кажется, что-то хорошее. Посмотри!
Она наблюдала, как он открывает папку. Он всегда мечтал съездить в Исландию. Активный отдых. Который вечно не удавался. Она предпочитала проводить отпуску моря и всегда сама планировала и покупала туры.
— Я подумала, пусть на этот раз Аксель останется у родителей, а мы в виде исключения поедем вдвоем.
Он посмотрел на нее так, что она испугалась. Никогда и никто не смотрел на нее с таким уничтожающим холодом. Положив папку на стол, он встал и произнес, глядя ей прямо в глаза, чтобы убедиться что до нее доходит каждое слово:
— На свете нет ничего, абсолютно ничего такого что я хотел бы делать вместе с тобой.
Каждый слог как пощечина.
— Если бы не Аксель, я бы давно ушел.

~~~

Психотерапевт Ивонн Пальмгрен настояла, чтобы так называемый первый разговор состоялся в палате Анны. Юнас не возражал, по крайней мере навязчивые ритуалы там отступают. Слабо представляя, чем этот разговор может быть полезен, он согласился прийти — просто из опасения, что ему не позволят больше тут ночевать, если он откажется с ними сотрудничать.
Она сидела на стуле у окна. Лет пятьдесят — пятьдесят пять. В белом халате, наброшенном поверх красного свитера и серых брюк. На пышной груди — игрушечное ожерелье из крупных ярких пластмассовых бусин, в нагрудном кармане четыре гелевые ручки кричащих неоновых расцветок. Наверное, этими веселыми красками она пытается закрашивать мрак в душах пациентов.
Он сидел на краю кровати Анны, держась за ее здоровую правую руку.
Он физически ощущал на себе взгляд женщины, сидящей у окна. И знал, о чем она думает.
— Как, по-вашему, с чего мы можем начать?
Повернув голову, он посмотрел на нее:
— Понятия не имею.
Он пришел, как договорились, остальное не его дело, пусть сама думает. Разговор нужен не ему, а муниципалитету — чтобы с чистой совестью закончить реабилитацию Анны и без лишних проблем позволить ее мозгу умереть. Но его им никогда не удастся перетащить на свою сторону.
— Вам неприятен этот разговор?
Он вздохнул:
— Да нет, не особенно. Просто я не вполне понимаю, зачем он нужен.
— Может быть, это потому, что вы чувствуете внутренний страх?
Он не мог ответить. Да что она знает о страхе? Уже одно то, что она задала этот вопрос, доказывает, что она не имеет об этом ни малейшего представления. И никогда не ощущала безумного страха потерять все. Утратить контроль над собственными мыслями, над собственной жизнью.
Или жизнью Анны.
— Сколько вы были вместе? Я имею в виду — до несчастья?
— Год.
— Но вы ведь не жили вместе?
— Нет, мы как раз должны были пожениться, когда… когда… — Замолчав, он посмотрел на сомкнутые веки Анны.
Женщина переменила позу. Откинулась на спинку стула и положила руки на пластиковую папку на коленях.
— Анна несколько старше вас.
— Да.
Ивонн Пальмгрен посмотрела в свои бумаги.
— Почти на двенадцать лет.
Он молчал. Зачем отвечать, если она может удовлетворить свое больное любопытство, зачитав вслух историю болезни.
— Вы не могли бы рассказать немного о ваших отношениях? Как выглядела ваша жизнь до того, как все случилось? Если хотите, опишите мне какой-нибудь ваш самый обычный день.
Он встал и подошел к окну. Как же он это ненавидит. Ради чего он должен отчитываться об их с Анной жизни перед незнакомым человеком? По какому праву эта женщина вторгается в их память?
— Вы собирались съехаться?
— Мы живем в одном доме. У Анны мастерская в мансарде нашего подъезда. Она художник.
— Вот как.
Он прекрасно помнил их первую встречу. Он тогда развез утреннюю почту, вернулся домой, поспал несколько часов и собрался в супермаркет купить продукты. Она стояла на первом этаже и грузила в лифт коробки. Они поздоровались, он придержал дверь, когда она направилась к машине за последним ящиком. Поразительное сходство. Разве могут люди быть настолько похожи? Он застыл и не мог сдвинуться с места, пока не представился шанс заговорить с ней. Потом-то стало ясно: он не мог не остановиться. Поскольку был просто обязан побороть сомнения и предложить помощь. Он не помнил, что она ответила. Помнил только ее улыбку. Открытую, искреннюю улыбку, превратившую ее глаза в щелочки и заставившую его почувствовать себя избранным, особенным, красивым.
Он помог ей отнести ящики, а потом она с веселой гордостью показывала ему свою новую мастерскую. Но он смотрел по большей части на нее. Был поражен ее невероятно притягательной искренностью. Уже спустя пять минут он был уверен, что именно ее он всегда ждал. Что вся его предыдущая жизнь была лишь подготовкой к этой встрече.
— Чем вы обычно занимались вместе?
Вопрос психолога вернул его в настоящее. Он повернулся к ней:
— Чем угодно.
— Можете привести примеры?
Они начали вместе есть. Он возвращался с работы к обеду, она работала дома, и со временем это превратилось в привычку. Один день у нее, следующий у него. За много лет она стала первой, кого он впустил в квартиру, преодолев раздражение, которое вызывал остающийся кавардак. Она смеялась над его систематическим порядком, утверждала, что ее угнетают все эти прямые углы, и в конце концов уговорила его сделать перестановку. Она даже принесла из мастерской большую картину маслом, которую они вместе повесили на стену. Это произошло как раз после того вечера, когда он понял, как сильно он ее любит. Несмотря на то что в его жизни царила полная путаница, навязчивых приступов он не боялся. Сама того не осознавая, она одним лишь фактом своего существования умудрилась нейтрализовать все, что угрожало ему.
Ночью он подошел обнаженным к этой картине и провел пальцем по следам кисти. Шершавое полотно пробудило желание, сильное до боли, но он не хотел освобождаться от него, хотел сохранить и отдать ей, когда она будет готова.
— У вас было много друзей?
Он снова отвернулся к окну и засунул руку в карман. Воспоминания вызывали в нем тоску по жизни. Кожей ощущаемый голод. Он сойдет с ума, если она сейчас к нему не прикоснется.
— Не особенно.
— А родственники?
— Ее родители погибли в автокатастрофе, когда ей было четырнадцать. Но она, знаете, из тех, кто никогда не пропадет, у нее с детства закалка. Она сильная и упорная.
— У нее есть братья или сестры?
— Брат, но он живет в Австралии.
— А у вас?
Повернув голову, он посмотрел на нее:
— Что у меня?
— Что с вашими родителями?
— А что с ними?
— Я не знаю. Расскажите.
— Мы не поддерживаем отношений. Я перебрался в Стокгольм, когда мне исполнилось восемнадцать, мне хотелось уехать.
— Уехать откуда?
— Я жил в паре миль от Евле.
— Да, но большинство людей сохраняют контакты с родными, даже если переезжают в другое место.
— Да что вы говорите.

Восемь слов сказала ему мать после того, как предательство открылось. Восемь слов. В тот день ему исполнилось восемнадцать, он завтракал на кухне после того, как разнес утренние газеты. Три месяца он делал все возможное, чтобы она его простила, но ей было все равно. Отец переехал в однокомнатную квартиру в Евле, чтобы скрыться там от стыда, который вызывало ее безграничное горе и разочарование. Взял одежду и одну кровать из спальни — и исчез.
В проеме кухонной двери внезапно возникла мама. На ней был розовый халат, он знал, как хорошо этот халат пахнет, это был мамин запах. И его захлестнула радость, он подумал, что, может быть, может быть, сейчас она готова простить его. Ведь сегодня его день рождения, и она вышла на кухню.
Она произнесла восемь слов.
Отныне я не хочу, чтобы ты тут жил. 

Ивонн Пальмгрен снова поменяла позу на стуле. Из папки выскользнула пара листов, она поймала их до того, как они упали на пол.
Опустив взгляд, он снова присел на кровать Анны.
— Почему вы не поддерживаете контакты с родителями?
— Потому что не хочу.
— Вы никогда не скучаете по ним?
— Нет.
Прокашлявшись, она захлопнула лежавшую на ее коленях папку.
— Думаю, пока мы на этом остановимся, но мне бы хотелось продолжить разговор уже после обеда.
Он пожал плечами. Его злило то, что он вынужден поступать так, как хотят они. И что он не может послать их всех к черту.
— Давайте в два!
Она поднялась, подошла к кровати Анны, посмотрела сначала на нее, потом на него, а после этого направилась к двери.
— Увидимся позже. Всего доброго.
Он не ответил.
Когда за ней закрылись дверь, он взял руку Анны, зажал ее между своих ног и закрыл глаза.

~~~

Никогда когда в жизни она не чувствовали себя такой одинокой.
Он спал на диване. Забрал свое одеяло, подушку и, не сказав ни слова, оставил ее наедине со всеми вопросами, которые она так и не решилась задать. Его последние слова за столом лишили ее дара речи.
Отчаяние, точно судорогой сдавившее нутро.
Почему он так сердит? Откуда эта злость? Чем она заслужила подобное отношение?
Одна в двуспальной кровати, она жалела, что отвезла Акселя к родителям. Все, что угодно, только бы он оказался рядом, чтобы можно было услышать его дыхание, протянуть руку и почувствовать тепло его пижамы.
В четыре часа она не выдержала. С покрасневшим лицом и опухшими глазами она надела халат и пошла к нему. Еще не рассвело, и в слабом лунном свете она разглядела, что он лежит на спине, положив руки под голову. Колени слегка согнуты, слишком короткий диван не позволяет вытянуть ноги. Интересно, почему он не лег в детской. У Акселя, конечно, подростковая кровать, но все же удобнее, чем диван.
Она присела на край кресла.
— Ты спишь?
Он не ответил.
Она закуталась в халат, ее бил озноб. Пора снова замазать стекла в частом оконном переплете. Какой смысл включать батареи, если все тепло уходит сквозь щели? На это уйдет уйма времени, в каждом окне по восемь стекол. Хорошо бы нанять кого-нибудь, чтобы не тратить на это долгожданный отпуск. Хотя, может, теперь уже все равно.
Она сглотнула.
— Хенрик?
Ни звука.
— Хенрик, пожалуйста, давай поговорим. Ты не мог бы просто объяснить мне, что происходит.
Ни шороха.
— Ты не можешь хотя бы объяснить мне, почему ты так сердишься? Что я такого сделала?
Перевернувшись на бок, он натянул на себя одеяло. По ее голосу он мог догадаться, что ей грустно, ей действительно было грустно, но, даже почувствовав это, он предпочел не отвечать. Словно она ни о чем не спрашивала. Он убивал ее своим молчанием. Откинувшись назад, она прикрыла глаза, пытаясь заглушить отчаяние, которое разрывало ей горло и рвалось наружу. Загнанный зверь с обостренными боевыми инстинктами, который не понимает, где враг. Она просидела так довольно долго, но потом ноги сами переместили ее назад, в супружескую спальню.
Когда она наконец улеглась, он вышел в туалет.
Оставил ее одну.
На часах было пять, когда она уснула. В семь ее разбудил хлопок входной двери. Спросонок подумалось, что он поехал за Акселем, чтобы отвезти его в сад.
Лежа в кровати и не в силах пошевелиться, она следила за секундной стрелкой на наручных часах. С каждым новым прыжком стрелка все дальше уводила ее от здравого смысла. Как же ей со всем этим разобраться?
От внезапного телефонного звонка у нее перехватило дыхание. Она ответила только потому, что это мог быть он:
— Эва.
— Привет, это я.
— А, здравствуй, мама.
Она снова легла.
— Ну как вы вчера?
— Спасибо, хорошо. А как Аксель?
— Все в порядке, но в половине второго он проснулся и загрустил. Он очень хотел позвонить, хотя мы говорили, что уже поздно. Мы пробовали звонить вам на мобильные, но вы их отключили, а домашний был все время занят. Вы хорошо провели время?
Домашний телефон был все время занят?
— Да, очень.
Кому он мог звонить так поздно? Никаких звонков не было. И при переадресации она бы все равно услышала сигнал.
— Мы с папой хотели позвать вас в воскресенье на ужин. У меня лосятина лежит еще с осени, все хочу что-нибудь из нее сделать. Я забыла спросить у Хенрика, но за календарем все равно ведь следишь ты. Хенрик, кстати, стал таким стройным. Похудел килограмма на два, да?
Она снова села. Внезапно стало трудно дышать.
— Алло.
— Да.
— Ты здесь?
— Да.
— Так как насчет ужина в воскресенье?
Ужина? В воскресенье?
— Кажется, мы не сможем. Мама, слушай, мне уже пора бежать, я уже в дверях, давай потом созвонимся.
Она нажала на рычаг указательным пальцем и осталась сидеть, держа в руке онемевшую трубку. Как же она могла быть такой слепой. Такой до глупости доверчивой? Точно в магнитном пазле, все фрагменты вдруг сами встали на свои места. Поздние встречи. Конференция на Аландских островах с каким-то неизвестным ей заказчиком. Телефонные разговоры, обрывающиеся с ее появлением.
Она встала с кровати, надела халат и вышла в гостиную. Что-то должно быть. Бумажка, письмо, номер телефона.
Она начала с ящиков письменного стола. Методично обыскивала ящик за ящиком с обеих сторон, одна половина мозга захвачена целью, вторая — страхом, что сейчас обнаружатся доказательства того, что ей и так уже известно.
Никогда бы она не поверила, что окажется в такой ситуации. Никогда.
Она ничего не нашла. Сплошные подтверждения семейного благополучия. Страховки, паспорта, счета, справки о детских прививках, ключи от банковской ячейки. Она продолжила поиски на книжных полках. Где? Где он может спрятать то, что она ни за что не найдет? Есть в этом доме место, куда она никогда не заглядывает? Где он может быть спокойным за свою тайну?
Внезапно раздался звук открываемой двери.
Как вор, застигнутый врасплох, она спешно вернулась в спальню. Надо подумать. Кто она? Кто та женщина, которая увела от нее мужа? Разрушила ее жизнь? Тревога пульсировала во всем теле.
Она вышла из спальни ровно в тот момент, когда на лестнице раздались его шаги.
Встретившись взглядами, они остановились в двух шагах друг от друга.
Между ними пропасть.
Он удивился:
— Разве ты не на работе?
И направился дальше к своему месту за обеденным столом. Ножки стула привычно скрипнули. Он притянул к себе «Дагенс нюхетер», и тут она потеряла самообладание. Решительно подошла, вырвала у него из рук газету и швырнула ее на пол. Он уставился на нее:
— Ты сошла с ума?
В глазах холод. Равнодушие, крепкое как баррикада. Ей сюда вход закрыт. Вооруженный тайной, он отлично защищен, закрыт со всех сторон от ее атаки. А она обнажена, и беспомощна, и лишена в этой борьбе какого бы то ни было оружия.
Ее охватила злость. Желание ударить, ранить, уничтожить. Доставить такую же боль. Восстановить равновесие. Он сделал ее слабой, а она ненавидит слабость.
— Я хочу, чтобы ты ответил только на один вопрос. Сколько все это продолжается?
Она заметила, что он сглотнул слюну.
— Что — это?
Видимо, он почуял опасность, потому что стал избегать ее взгляда. Ее это успокоило, она почти улыбалась. Медленно, но верно чаша склонялась в ее сторону. Руль в ее руках. Он лжец и предатель, и она заставит его заплатить за все. Выстыдит.
Она села на стул напротив.
— Возможно, у тебя их несколько, но можно начать с той, с кем ты разговаривал ночью.
Он встал. Подошел к мойке и выпил воды прямо из крана. Она с трудом удерживала слова, готовые сорваться с языка. Ее молчание станет для него самой страшной пыткой, пусть рассказывает сам.
Он выпрямился и снова повернулся к ней.
— Это просто друг.
— Вот как. Я ее знаю?
— Нет.
Кратко и по существу. Но от его прямого взгляда она заколебалась. Он вдруг перестал прятать глаза. Но ведь уверенность у него может появиться только, если ее обвинения несправедливы?
— Как зовут друга? И где вы познакомились? Я полагаю, это друг женского пола?
— Разве это важно?
— Да. Для меня важно знать, что у моего мужа появился друг, которому он звонит ночью, пока я сплю в соседней комнате.
Она видела, что он колеблется. Взял грязную чашку с разделочного стола и поставил в посудомоечную машину. Потом снова сел за стол.
Муж и жена, лицом к лицу, сидят за хорошо знакомым столом.
Внезапное спокойствие.
Сейчас они поговорят. Ураган на мгновение затихнет, и они смогут пойти навстречу друг другу, поговорить так, словно речь не о них, а о других людях. На все вопросы наконец будут получены ответы, обман вскроется. И прояснится истинное положение дел, и правда проявится во всей своей наготе. А все, что будет после, их обоих пока не интересует.
Сейчас нужна правда.
— Ее зовут Мария.
— Где вы познакомились?
— Она занимается графическим дизайном в «Видмансе».
— Сколько вы знакомы?
Он пожал плечами:
— Примерно полгода.
— Почему ты не рассказывал о ней мне?
Молчание.
— Почему ты звонил ей ночью?
— Откуда ты знаешь?
— Какое это имеет значение? Ведь ты же звонил?
— Да, звонил. Она… — Он умолк, изменил позу. Казалось, больше всего ему сейчас хочется встать и уйти. — Я не знаю… Она приятный собеседник.
— И о чем же вы беседуете?
— О чем угодно.
— О нас тоже?
— Да, бывало.
Тошнота вернулась.
— И что ты ей говорил?
— Говорил, как есть….
— Ну и как есть?
Тяжелое дыхание, ему не хочется продолжать.
— Я говорил, что мы… что я… какого черта, я же сказал тебе, с ней просто приятно беседовать. Она хорошая девушка.
Хорошая девушка.
А нам вместе плохо.
Мария.
Ее муж звонил Марии, которая работает в «Видмансе», в два часа ночи. Он звонил и разговаривал с Марией, пока она лежала в одиночестве на их кровати в спальне, надев новое кружевное белье и мучаясь неизвестностью.
Черт.
О чем он ей рассказывал? О шампанском и заказанном туре? От одной этой мысли ее затошнило. Где-то есть женщина, которая знает о ее семье больше, чем она сама. Которая владеет секретной информацией. А ее предали, бросили. Ей предпочли ту, кого она никогда не видела.
Из затянувшейся паузы проступала реальность.
— И что, по-твоему, должна чувствовать я? Когда ты рассказываешь ей обо мне и наших отношениях?
Он бросил тоскливый взгляд в сторону кабинета, но она не собиралась позволить ему уйти.
— Ты что, не представляешь, каково мне? Если ты считаешь, что у нас проблемы, то говорить об этом надо со мной.
Молчание. И снова равнодушие во взгляде.
— Я имею право говорить с кем хочу, тебя это не касается.
За столом сидел чужой человек.
А может, он был таким всегда и она его не знала? Просто прожила рядом пятнадцать лет, не понимая, кто он на самом деле. Но откуда эта его злоба? Неужели он не осознает, что делает ей очень больно? Или он прекрасно отдает себе в этом отчет, но ему все равно? Почему он продолжает бить, хотя она уже побеждена?
Он встал, в глазах мелькнуло что-то новое. Что-то похожее на презрение.
— Тебя злит, что мне хорошо.
— Ах, вот в чем дело, и что же, вы спите друг с другом?
Она должна знать.
На этот раз он фыркнул:
— Что ты несешь? Нам просто нравится разговаривать, общаться. А ты прибереги фантазию для своих чертовых бизнес-стратегий.
Он вышел в кабинет, громко хлопнув дверью.
Два года назад они ее вместе красили.
Мария из компании «Видманс». Хорошая девушка.
Герань на подоконнике в кухне пора полить, она встала, чтобы взять лейку. И не забыть оплатить бассейн Акселя.
Она застыла возле окна с лейкой в руках. У въезда в соседский гараж стоял грузовик, и двое мужчин выгружали коробки с электроникой. Взлет и падение. Какие-нибудь десять метров в сторону — и все уже по-другому.

— Будьте добры Марию.
Она стояла в сквере среди деревьев. Позвонить из дома она не смогла бы. Невыносимой казалась сама мысль о том, что можно услышать голос этой женщины, находясь в окружении привычных вещей. Услышанное испачкает все, что окажется у нее перед глазами. Непонятно почему, но ею владело сильное желание услышать ее голос. Голос той Марии, которая работает в компании «Видманс» и знает больше, чем она сама. Что ей говорил Хенрик? О чем они беседовали? В каком-то смысле ей надо восстановить равновесие. Получить преимущество.
— Вам нужна какая-то конкретная Мария?
— Да, Мария.
Если у вас их несколько, дайте мне ту, которая лучше других и которая лезет туда, куда не просят.
— Видимо, вы ошиблись.
— Это студия графического дизайна «Видманс»?
— Да, но у нас нет Марии.
Она нажала «отбой» и стояла не шевелясь. Тело переполнял адреналин, но впустую — выхода он не нашел. Что значит «у нас нет Марии»?
В растерянности бродя вокруг дома, она заметила, как от соседей уезжает грузовик. Вернувшись домой, прошла в ванную, разделась, оставив одежду на полу.
Почему он лжет? Почему сказал, что разговаривал с несуществующей Марией из «Видманса»?
Самого его она вряд ли спросит — ни за что не признается, что шпионит. Этого удовольствия она ему не доставит.

Она нашла их за гелем для душа, который Аксель подарил ей на день рождения. Больше всего ее поразила подобная беспечность. Или они намеренно оставили это, чтобы открыто объявить ей войну? А может, хорошая девушка и приятный собеседник таким образом хотела пометить новую территорию и продемонстрировать собственную силу?
Он обманул ее.
Этот мерзавец лгал, и презрение к его слабости придало ей новые силы. Подобного чувства она никогда раньше не испытывала.
Лгать нельзя. Особенно тому, кто тебе доверяет, кто доверял тебе пятнадцать лет и считал тебя лучшим другом.
Ложь, которая угрожает всему существованию этого человека, непростительна.
И уж точно нельзя забывать свои серьги за эвкалиптовым гелем для душа в чужой ванной.

~~~ 

После того как Ивонн ушла, он остался с Анной. Из палаты выходил только раз — в комнату для персонала, чтобы разогреть в микроволновке принесенный из дома обед. Интересно, сколько пирогов и пиццы он съел за последние два года? Однако он поспешил вернуться к Анне до того, как мозг успел бы заставить его подсчитать точную цифру.

Миновал второй месяц. Третий. Мама не выходила из комнаты. Всем его существованием управляло нечто навязанное извне, но сбежать от безмолвной кары он не мог — от этого стало бы только хуже. Восемь слов, после которых снова наступило молчание. Каждую ночь он спешил разнести газеты и вернуться, чтобы не оставлять ее одну. Отца не было. Время от времени, впрочем, не особенно регулярно, приходил конверт с несколькими тысячными купюрами для оплаты счетов за электричество и тепло. Других хозяйственных трат, пожалуй, и не было. Еду он покупал на свою зарплату. Дом принадлежал ей, она получила его в наследство от тетки. Доходы отца-сантехника покрывали все семейные нужды, матери не нужно было работать. Она всегда считалась только женой своего мужа и матерью своего сына.
Он наткнулся на это объявление во вторник, когда началась катастрофа.
Один и тот же ритуал каждую ночь. Забрать из пиццерии пачку газет. Ему всегда оставляли несколько лишних экземпляров, но перед каждым ночным обходом он отсчитывал их ровно по числу подписчиков. Только так он мог быть уверен, что никого не пропустил. Впрочем, полной уверенности все равно не было никогда — беспокойство мучило его подолгу, стоило ему лишь представить, что он пропустил кого-нибудь, случайно положив две газеты в один ящик.
Сначала он отсчитывал нужные шестьдесят два экземпляра прямо из пачки. Потом вынимал из рюкзака полиэтиленовый коврик и расстилал на земле, чтобы газеты не промокли. Распределял их на шесть стопок по десять в каждой. Шестьдесят первую и шестьдесят вторую помещал в карман рюкзака. Четырежды проверив все шесть пачек, чувствовал, что готов наконец загрузить их в рюкзак и приступить к работе. Он всегда шел одной и той же дорогой. По гравию.
В тот вторник произошло невозможное.
У него остался лишний экземпляр.
Он пропустил какой-то ящик.
Ящики частных домов можно было проверить, но вдруг кто-нибудь уже вынул газету, и это окажется совсем не тот, кого он пропустил. А десять квартир в доме напротив пиццерии, у которых просто щель в двери? Как ему убедиться, что он не забыл кого-нибудь из них?
Он чувствовал, как нарастает паника.
Лишняя газета жгла руки, но он не решался избавиться от нее. Он остановился на площадке перед входной дверью, по-прежнему держа ее в руках.
Сандвикен — Фалун, 68; Шёвде — Шеллефтео, 696.
Он должен прочитать ее. Нужно прочесть каждое слово, чтобы нейтрализовать ошибку.
Он присел на ступеньки. Рассвет только начинался. От каменной лестницы веяло холодом, и уже после первой страницы он промерз до дрожи, но он был обязан дочитать. Каждая буква должна быть увидена внимательным читательским глазом. Это единственный выход.
Двенадцатая страница.
Требуется почтальон в Стокгольмском округе.
Поначалу эти слова словно бы не имели к нему никакого отношения, но взгляд то и дело возвращался к ним, и после того, как он перечитал объявление восемь раз, оно внезапно превратилось в шанс.
Он знал, ему нельзя оставаться дома. Она сможет вернуться к жизни, только если он исчезнет оттуда. Он заботился о ней, но она хотела, чтобы он уехал.
Он посмотрел на сад за окном. Многолетние растения на некогда ухоженных клумбах завяли под натиском сныти и прочих сорняков.
Он сорняк.
Отныне я не хочу, чтобы ты тут жил. 
Шестнадцатая страница все расставила по местам. Не случайно лишняя газета оказалась у него именно сегодня, кто-то позаботился о том, чтобы он прочитал это. В этот день даже навязчивое состояние сыграло ему на руку.
В связи с отъездом сдается однокомнатная квартира с кухней в Стокгольме.
Все утро он просидел на лестнице. В тот же день после обеда сделал два телефонных звонка, а через четыре дня сел в поезд до Стокгольма и поехал на интервью. Вернулся вечером, она даже не заметила его отсутствия. Следующие недели превратились в сплошное ожидание, но он знал, что все уже решено. Когда пришли положительные ответы и от работодателя, и от хозяина квартиры, он воспринял это как нечто само собой разумеющееся. А еще он гордился собой, потому что нашел в себе смелость.
В тот вечер он долго колебался, стоя перед закрытой дверью в спальню, но потом наконец постучал. Войти она так ему и не предложила. В конце концов он все-таки повернул ручку и слегка приоткрыл дверь. Она читала, лежа в кровати. Синяя штора опущена, на прикроватном столике горела лампа. Она натянула одеяло до подбородка, как будто хотела спрятаться. Словно он ворвался к ней без спроса. Одинокий матрас на половине двуспальной сосновой кровати выглядел как издевательство. Она спала рядом с ямой, которая ежесекундно напоминала ей о пережитом унижении и предательстве.
— Я уезжаю в Стокгольм.
Она не ответила. Просто погасила лампу и легла на бок, повернувшись к нему спиной.
Он постоял еще какое-то время, не в силах произнести ни слова. Потом сделал шаг назад и вышел.
Последнее, что он видел, был ее цветастый халат.

Ивонн Пальмгрен появилась без минуты два. Быстро поздоровавшись, снова села на стул у окна. В этот раз она не улыбалась. Смотрела на него так пристально, что он даже пожалел, что согласился на продолжение разговора. Взял Анну за руку. Так ему спокойней.
— Я позвонила в несколько мест.
— Вот как.
В нагрудном кармане не хватало одной неоновой ручки.
Только не три!
Интересно, понимает она или нет? Может, она с ее солидной психологической подготовкой и пронизывающим взглядом видит весь его ад насквозь? А три ручки — это знак, так она лишает его силы, это объявление войны с ее стороны, способ продемонстрировать превосходство.
Он сильнее сжал руку Анны.
Она открыла пластиковую папку. Что-то прочитала и снова посмотрела на него.
— Мне бы хотелось поговорить с вами о том, что с ней произошло.
Его охватило внезапное чувство надвигающейся опасности.
— Я знаю, вы сообщали о том, что ничего не помните о самом несчастье, но я хочу, чтобы мы вместе попытались кое-что вспомнить. Вот здесь у меня полицейский рапорт.
Эта женщина смотрит на их сцепленные руки.
— Я понимаю, что вам теперь непросто. Может быть, вы предпочли бы говорить об этом в другом месте, если хотите, можно пойти в мой кабинет.
— Нет.
Какое-то время она сидела молча. Этот пронизывающий взгляд.
— Я ничего не помню.
— Да, я читала об этом, но на самом деле вы просто не хотите помнить. Таким образом мозг защищается от травмирующих переживаний, он блокирует неприятные воспоминания. Но это не значит, что их нет. Все внутри. Рано или поздно оно поднимется на поверхность, и вам придется увидеть это, как бы больно вам ни было. Именно в этом я хочу вам помочь. Вам нужно вспомнить все, чтобы жить дальше. Вам предстоит трудный и болезненный путь, но вы должны пройти его. Вы наверняка будете сердиться во время беседы, но это хорошо, вы должны избавиться от злости, и я хочу, чтобы вы пока направляли свою злость на меня.
Нет, не здесь! Никогда прежде оно не настигало его, когда Анна была рядом и защищала его.
— Юнас, вы понимаете, что я имею в виду? Я тут для того, чтобы помочь вам, даже если вам кажется, что это не так. Анна умирает, и вам нужно признать это. И признать, что это не ваша вина. Вы сделали все, что от вас зависело. Сверх того, что сделали вы, требовать от человека невозможно.
Кальмар — Каресуандо, 1664; Карлскруна — Карлстад, 460.
— Мне известно только то, что указано в полицейском протоколе и истории болезни. У нее ишемическое поражение мозга, вызванное кислородным голоданием. Где заканчиваются ваши воспоминания?
Ландскруна — Юнгбю, 142. Анна, помоги мне. Останови это!
— Вы отправились на залив Орставикен пообедать. Вы помните, какой это был день недели?
— Нет.
— Попытайтесь вспомнить какие-нибудь подробности. Деревья, запахи, может быть, вы встретили кого-нибудь по дороге?
— Я не помню. Сколько раз я должен повторять это?
— Вы дошли до причала лодочной станции Орстадаль.
Он должен прекратить этот разговор. Выгнать эту женщину из помещения.
Ее голос звучал по-прежнему неумолимо: 
— Анна решила искупаться, хотя был уже конец сентября. Вы не помните, пытались ли вы ее остановить?
Она блокирует защиту Анны.
— Вы находились на причале. Вы помните, сколько времени она плавала, прежде чем вы поняли, что ей угрожает опасность?
Голова Анны над водой. Треллеборг — Муора. Дьявол. Только не три. Эскильстуна — Рэттвик, 222.
Три неоновые ручки на ее огромной груди — как издевательские выкрики. Этот бубнящий голос заполнил его целиком и продолжал бубнить, несмотря на то что он вот-вот взорвется.
— Когда она пропала из вида, вы бросились в воду, чтобы помочь ей. Подошел мужчина, увидел, что происходит, и тоже прыгнул в воду, чтобы помочь вам, вы помните, как его звали?
— Нет.
— Его звали Бертиль. Бертиль Андерсон. Он вам помогал. Вам удалось вытащить ее на берег, и Бертиль Андерсон побежал на лодочную станцию, чтобы позвонить в «Скорую». Юнас, попытайтесь вспомнить, как это было, попытайтесь.
Он встал. Терпеть это дальше невозможно.
— Черт вас возьми, вы разве не слышите, что я говорю? Я не помню!
Она не спускала глаз с него. Спокойно сидела на своем месте и рассматривала его.

Он нашел ее на чердаке. На ней был цветастый халат, до его отъезда оставался один день. Собранные чемоданы уже стояли в прихожей. Там был низкий потолок, и стул ей не понадобится. Она обошлась низкой пластиковой табуреткой, с помощью которой он в детстве доставал до раковины.

— Как вы себя чувствуете сейчас?
Ее слова взбесили его.
— Убирайтесь отсюда! Уходите и оставьте нас в покое!
Она сидела на месте. Даже не пошевелившись, продолжала сверлить его злобным взглядом. Спокойная, собранная, в твердом намерении уничтожить его.
— Как вы думаете, почему вы так сердитесь?
Внутри него что-то лопнуло. Он повернул голову и посмотрел на Анну.
Она его предала. Она лежала, невинная в своем беспамятстве, но, по-видимому, все еще способная предать. Она снова хочет бросить его. После всего, что он для нее сделал.
Черт.
Даже сейчас на нее нельзя положиться. Даже сейчас она поступает не так, как хочется ему.
Но он ей докажет. Он не даст ей уйти.
И на этот раз тоже.

 ~~~

Она решила пойти в детский сад. Хотелось физически спрятаться от нависшей угрозы. Привычный мир рушится, а она парализована, и укрытия искать негде. Неведомый враг строит где-то тайные планы, а единственный человек, которому, как она полагала, можно доверять, оказался по ту сторону фронта. Повел себя как предатель.
Сигнал мобильного заставил ее собраться. На дисплее высветился телефон садика.
— Эва.
— Здравствуйте, это Черстин из детского сада. Не волнуйтесь, ничего серьезного, но Аксель упал, немного ушибся и хочет домой. Я пыталась дозвониться до Хенрика, обычно ведь он забирает мальчика, но там номер не отвечает.
— Конечно, я буду через пятнадцать минут.
— С ним все в порядке, он больше испугался. Линда увела его в комнату для персонала.
Закончив разговор, она поспешила к выходу. Асфальт на улице между старинных особняков вскрыли, чтобы проложить теплопровод и оптоволоконный кабель, и ей пришлось остановиться у выставленного дорожного конуса, чтобы пропустить машину.
Высокоскоростной Интернет.
Еще быстрее.
Она бросила взгляд на дома постройки начала двадцатого века по обеим сторонам улицы. Огромные, почти замки, совсем не похожие на здания в их конце квартала — небольшие коттеджи для обычных служащих, у которых впервые появилась возможность обзавестись собственным домом.
Сто лет. Как же все изменилось! Осталось ли хоть что-нибудь таким же, как тогда? Машины, самолеты, телефоны, компьютеры, рынок труда, гендерные роли, система ценностей, вера. Век перемен. Вместивший к тому же самые страшные и жестокие события в истории человечества. Она часто сравнивала свою жизнь с той, что выпала на долю родителей ее родителей. Им приходилось преодолевать, учиться, приспосабливаться. Доводилось ли какому-нибудь другому поколению пережить столь же стремительные перемены? Все стало иным. И только одно, как ей казалось, осталось прежним. Должно было оставаться. Семья. Супружество на всю жизнь. Оно призвано работать так же, как раньше, несмотря на все внешние соблазны и новые обстоятельства. Но брак перестал быть совместным предприятием, в котором мужчина и женщина играют каждый свою незаменимую роль. Исчезла взаимозависимость. Мужчина и женщина превратились в самодостаточные единицы, воспитанные так, чтобы каждый мог обеспечить себя сам, и любовь стала единственной причиной для заключения брака. Не потому ли так трудно сохранить брак, что все твое существование теперь зависит только от любви? Ведь ни один взрослый человек не успевает давать своему чувству необходимую подпитку! Любовь воспринимается как нечто такое, что должно выжить само по себе, уцелеть посреди многочисленных дел и обязанностей. А такое случается редко. Чтобы сохранить любовь, нужно нечто большее. За последние годы расстались почти все их друзья. Дети живут неделю с одним родителем, неделю с другим. Мучительные разводы. От мыслей о чужих проблемах свои отнюдь не показались легче.
Их существование постепенно становилось все более бесцветным, и она часто задумывалась, чего же им не хватает. Ей хотелось поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Конечно, были подруги, но их девичники, как правило, заканчивались общими жалобами на жизнь. Каждая просто делилась с другими проблемами, не обсуждая причин. И всех объединяло одно. Усталость. Ощущение недостаточности. Нехватки времени. Время оставалось дефицитом вопреки всем экономящим его устройствам, изобретенным с тех пор, как построили их улицу. Теперь вон кладут высокоскоростной интернет-кабель, чтобы они могли выигрывать драгоценные секунды. Ответы на письма будут приходить еще быстрее, решения будут приниматься незамедлительно, нужная информация поступит за мгновение, после чего вы проанализируете ее и сохраните в соответствующем файле. А самому-то человеку, чей мозг должен все это переварить — каково ему? Ведь данное устройство, насколько известно, за последние сто лет не подвергалось никаким серьезным обновлениям.
Ей вспомнилась история о группе индейцев сиу, которая в пятидесятых годах отправилась из резервации в Северной Дакоте на встречу с президентом. Реактивные двигатели перенесли их за сотни миль в столицу. А в зале прилетов Вашингтонского аэропорта они сели на пол и, несмотря на настойчивые приглашения проследовать в лимузин, отказались вставать. И сидели так месяц. Ждали собственные души, которые не могли перемещаться так же быстро, как помещенные в самолеты тела. И только через тридцать дней почувствовали, что готовы встретиться с президентом.
Может быть, именно это нужно всем издерганным людям, отчаянно пытающимся наладить собственную жизнь? Остановиться и подождать, пока твоя душа тебя догонит. Но с другой стороны, все и так уже сидят, но не в ожидании собственных душ, а в уютных гостиных, перед телевизором, искренне увлеченные мыльными операми. Сидят, ужасаются недальновидностью других, их неспособностью строить отношения. Ах, как они ведут себя, эти люди! А сами просто переключают каналы — чтобы не задумываться над собственным поведением. Потому что судить других на расстоянии гораздо приятнее.

Она открыла дверь в группу Акселя, вошла, надела голубые бахилы и направилась к комнате персонала. Увидела их через стеклянную дверь и остановилась. Он сидел у Линды на коленях и жевал имбирное печенье, наматывая на руку прядь ее светлых волос, а Линда раскачивала мальчика, прижавшись губами к его коже.
Злость отпустила, снова уступив место опустошающему бессилию.
Как защитить его от всего происходящего?
Она не должна расплакаться.
Проглотив комок в горле, открыла дверь и вошла.
— Смотри, а вот и мама.
Отпустив волосы Линды, Аксель спрыгнул на пол. Линда улыбнулась ей с привычной застенчивостью. Эва заставила себя улыбнуться в ответ и взяла Акселя на руки. Линда встала и подошла к ним:
— У него маленькая шишка, но не думаю, что это опасно. Я говорила, что в дождь на горку нельзя, там скользко, но… Они, наверное, забыли.
— Потрогай, мама.
Эва едва нащупала маленькую припухлость у него на затылке. Линде определенно не стоило винить себя из-за этого.
— Ничего страшного, такое могло случиться где угодно.
Линда снова смущенно улыбнулась и пошла к двери.
— До завтра, Аксель. До свидания.

Домой они шли, держась за руки. Сначала, правда, Аксель злился из-за того, что они идут пешком, а не едут на машине, но потом прогулка ему даже понравилась.
Небольшая передышка.
Говорил только он. Она шла молча и отвечала односложно, когда требовалось.
— А потом мяч схватила Элинор, и мы рассердились, а Симон стукнул ее по ноге клюшкой, а Линда сказала, что так нельзя, и мы больше не играли.
Он пнул ногой небольшой камешек.
— Линда ужасно хорошая.
— Да.
— Ты тоже считаешь, что Линда хорошая?
— Да, конечно.
— Правильно, потому что папа тоже так считает.
Да, считает, когда не занимается сексом у них в ванной.
— Конечно, папа тоже так считает.
Он снова пнул камешек, на этот раз дальше.
— Ага, потому что, когда мы ели с ней в кафе, он ее поцеловал, а они думали, я ничего не вижу.
Все вдруг замерло и побелело.
— Что такое, мама? Мы что, дальше не пойдем?
Миг — и все перевернулось вверх дном.
Внезапное прозрение, вытеснившее прочь последние остатки доверия и надежды.
Линда!
Это она.
Все, во что она верила, в чем искала утешения, обернулось новым обманом, новым предательством.
Женщина, которая только что так заботливо сидела с их сыном, прижавшись губами к его коже, женщина, которую она сама только что успокаивала, уверяя, что та не виновата, — это она. Она и есть тот самый человек, который пытается разрушить ее семью. Она просочилась в их жизнь, как амеба, и прячет теперь свой умысел за показной заботой.
Все ее привычное, спокойное существование внезапно превратилось в сплошную ловушку. За что ухватиться? Чему можно доверять?
Сколько это длится? Кто-нибудь еще знает? Может, все родители в курсе? Только она, несчастная родная мать Акселя, пребывает в неведении насчет того, что у ее мужа связь с воспитательницей их сына.
Унижение, как приставленный к горлу нож.
— Мама, пойдем.
Она огляделась по сторонам, не понимая, где они находятся. Звук приблизившегося и затормозившего автомобиля. Мама Якоба опустила стекло:
— Привет, вы домой? Если хотите, могу подвезти.
Ей что-нибудь известно? Она не из тех ли, кто все
знает и с жалостью смотрит ей вслед?
— Не нужно.
— Мама, ну пожалуйста.
— Мы пойдем пешком.
Эва бросила на нее быстрый взгляд, взяла Акселя за руку и потащила за собой. Мама Якоба медленно ехала следом.
— Послушай, родительский комитет собирает встречу, чтобы спланировать «Лагерь первобытных людей» на природе. Как у тебя на этой неделе?
Она не могла ответить, у нее не было слов. Она ускорила шаг. Пять метров до тропинки через сквер. Не ответив, Эва свернула с тротуара, подтолкнув вперед Акселя. За спиной какое-то время раздавался шум двигателя на холостом ходу, но потом машина поехала дальше.
Линда. Сколько ей лет? Двадцать семь — двадцать восемь? Детей нет, это точно. И ей удалось соблазнить отца ребенка из их детсада, хотя у нее нет ни малейшего представления о том, что такое нести ответственность за жизнь другого.
Она посмотрела на маленького человека перед собой. Короткие ножки в широких ярко-красных непромокаемых штанах, точно воздушные шарики. Увидев наконец дом, Аксель бросился к нему бегом.
Она остановилась.
Мелькнув среди кустов сирени, Аксель скрылся за входной дверью. Ее сын в одном доме с предателем. С этим трусом, у которого не хватает мужества держать ответ за свое предательство.
То, что он совершил, непростительно. Она никогда не простит ему это.
Никогда.
И ни за что.

~~~

Впервые за два года и пять месяцев он проведет вечер не в больнице. Злость, вызванная предательством Анны, не ослабевала. По крайней мере, так он ее проучит. Пусть лежит в одиночестве и думает, где он. А завтра он расскажет, что ходил в ресторан и ему было весело. И тогда она пожалеет и поймет, что его нужно простить. Если она не сделает этого, он поступит так, как ему предлагают. Бросит все и пойдет дальше. А она будет лежать там и гнить, и никому не будет до нее дела.
Это чудовище психолог уговорила его на еще одну встречу. Только дав согласие, он смог отделаться от нее, а это ему было тогда необходимо. Анна не показывала, что раскаивается в своем предательстве, и усилившееся навязчивое состояние лишило его самообладания. Но потом он все-таки заставил ее понять, и ему снова стало легче.

Он дошел пешком до самого центра. Вернувшись домой, оставил машину на улице и, не заходя в квартиру, отправился на прогулку. По дорожке вдоль залива Орставикен, через старый мост Сканстуллсбрун и дальше в сторону района Сёдермальм. Миновал несколько баров на Йотгатсбаккен, но одного взгляда на огромные стеклянные окна хватало, чтобы не раздумывая идти дальше. Хотя сегодня обычный четверг, но везде столько народу, что решимость его ослабла. Все-таки пока он не готов никуда идти.

Как потом оказалось, он все же продолжил идти. Мимо многочисленных баров Сёдермальма и дальше через Слюссен в Старый город, словно маршрут его прогулки был предопределен заранее.
Ее он увидел, пересекая площадь Йернторгет в направлении улицы Эстерлонггатан.
Окно с красной маркизой.
Она в одиночестве сидела на барном стуле у окна и смотрела на улицу, отпивая из почти пустого бокала. Пораженный, он остановился. Стоял не шевелясь и во все глаза рассматривал ее.
Разительное сходство.
Высокие скулы, губы. Разве могут люди быть так похожи? Как долго он не видел этих глаз. И эти руки, которые никогда не касались его.
Какая красивая. Красивая и живая. Такая же, как раньше.
Он чувствовал, как тяжело и глухо стучит сердце.
Внезапно она поднялась и ушла в глубь помещения. Нельзя потерять ее из вида! Поспешно преодолев несколько метров площади, он без малейшего колебания открыл дверь и вошел. Она стояла у барной стойки. Весь страх внезапно исчез, осталась лишь твердая вера в то, что он должен быть рядом, слышать ее голос, говорить с ней.
Стойка изгибалась под прямым углом, и он стал так, чтобы видеть ее лицо. У него дыхание перехватило. Она словно излучала сияние. Вся утраченная нежность, красота, все самое ценное в этой жизни сосредоточилось в женщине, которая стояла перед ним.
Неожиданно она повернула голову и посмотрела на него. Он перестал дышать. Ничто не заставит его оторваться от этих глаз. Она повернулась к бармену:
— Грушевый сидр, пожалуйста.
Сняв сверху бокал, бармен наполнил его. Кольца на левой руке нет.
— Сорок восемь крон, пожалуйста.
Она потянулась к сумке, а он даже не задумался. Слова прозвучали сами собой:
— Можно мне угостить вас?
Она снова посмотрела ему в глаза. Он видел, что она колеблется, и, затаив дыхание ждал приговора. Если она скажет «нет», он погиб.
Она осторожно улыбнулась:
— Конечно.
Наверное, это радость, в растерянности думал он. Давно он не испытывал подобного чувства. Но знал, что оно должно быть таким и что отныне ему не нужно бояться.
Полный, всеобъемлющий покой.
— Спасибо.
Как ему скрыть благодарность? Он с облегчением вытащил бумажник.
— Мне такой же.
Он быстро положил сотню на прилавок, и бармен протянул ему бокал. Когда он повернулся к ней, она снова улыбалась:
— Это ведь мне нужно вас благодарить?
Он приблизил свой бокал к ее и почувствовал, как радость охватывает все тело.
— Нет, благодарить должен я, а не вы. Ваше здоровье!
— Ваше здоровье!
— И за встречу.
Бокалы встретились. От этого касания его как током ударило. Он смотрел на нее не отрываясь. Он будет помнить каждую линию, каждую черту. Пока снова не увидит ее.
Она сделала два глубоких глотка. Когда она допьет, он снова угостит ее.
Снова и снова.
— Меня зовут Юнас.
Она приветливо улыбалась:
— Вот как.
Внезапно он почувствовал неуверенность. Как ее разговорить? Он должен любыми путями завоевать ее доверие. Может, ей кажется, что он повел себя слишком напористо, предложив оплатить ее сидр?
— Поверьте, обычно я не угощаю незнакомых женщин. Мне захотелось угостить именно вас.
Она быстро посмотрела на него, а потом перевела взгляд на свой почти пустой бокал.
— Вот как. А почему именно меня?
Ответить он не мог. Разве она сможет понять?
— Как вас зовут?
Вопрос более чем скромный. Он ведь хочет знать о ней все. Все, о чем она когда-либо думала, что чувствовала. Он внутренне ликовал от самого этого ощущения.
Она помедлила, прежде чем ответить, и он ее понимал. Он не имел права требовать от нее доверия. Пока. Но скоро она тоже поймет все, что понял он, когда ее увидел.
И словно уже осознавая значение их встречи, она опять улыбнулась. Робкой улыбкой, как будто наконец доверившись ему.
— Меня зовут Линда.

~~~

Первым порывом было ворваться в дом и прижать его к стенке. Выдать ему всю правду и послать к чертовой матери. Но в следующее мгновение она поняла, что как раз это ему и нужно.
Отправиться к чертовой матери.
Она вдруг осознала, чего он хочет добиться. Здесь в скверике недалеко от их уже разрушенного дома она со всей ясностью увидела его план. Все стало до смешного очевидным.
Этот трусливый мерзавец в очередной раз пытается переложить ответственность на нее.
Собирается снова спрятаться за ее решимостью.
Вместо того чтобы самому ответить за все, что совершил, и хоть раз принять самостоятельное решение, он добивается, чтобы она сама его бросила. Так он избавится от чувства вины и потом всю жизнь будет прикрываться тем, что решение приняла она — это же она захотела развестись и уйти.
Нет, так просто он не выкрутится. Ни за что.
Ее охватило бесконечное презрение.
Даже с собственной изменой он не в состоянии разобраться без ее помощи.
Решимость вернула ей свободу и спокойствие. Она снова контролирует ситуацию. И знает наконец, что делать.
Только в одном ей нужно убедиться, чтобы выстоять.
Только в одном.

Она ушла, не сказав ни слова. Увлеченные какой-то компьютерной игрой Хенрик и Аксель закрылись в кабинете. Ничего, придет время, и он заметит, что ее нет. Она была рада, что не видит его. Сейчас ей, наверное, не удалось бы скрыть свою ненависть, но за ночь она обязательно найдет для этого силы. Завтра к нему снова вернется терпеливая жена, но сначала она должна удостовериться, что еще на что-то годна.

Она смотрела в окно на площадь Йернторгет. По пути к центру заглянула сюда, чтобы просто утолить жажду. В ресторанах и барах она давно не бывала, а уж одна туда вообще никогда не ходила. Вечно спешила, подгоняемая совестью. На работе мучилась оттого, что еще не дома, дома — потому что на работе не успела все, что должна была.
Она сделала последний глоток и огляделась. Да, для того, что она задумала, место явно не подходящее. Семейная пара за ужином. И дружная компания, в которой никто даже не смотрит по сторонам. Нет, еще один сидр — и надо идти дальше.
Она подошла к стойке бара.
Услышала, как открылась входная дверь. Бармен стоял чуть в стороне спиной к ней и высыпал из пакета орешки. Оглянувшись, она посмотрела на только что вошедшего мужчину. Теперь он стоял наискось от нее с другого угла стойки.
Слишком молод.
К ней подошел бармен.
— Грушевый сидр, пожалуйста.
Бармен присел на корточки, скрылся на миг под прилавком и снова появился. Держа в одной руке бутылку, другой снял бокал с подставки у них над головами.
— Сорок восемь крон, пожалуйста.
Она уже было вытащила из сумки кошелек, как вдруг раздался этот неожиданный вопрос.
— Можно мне угостить вас?
Она не сразу поняла, что обращаются к ней. С удивлением посмотрела на человека, стоявшего наискось от нее. Лет двадцать шесть — двадцать семь, серая куртка, светлые зачесанные назад волосы, довольно симпатичный.
Почему бы нет?
— Конечно.
Ей вдруг показалось, что он пошутил, потому что несколько секунд он просто смотрел на нее и улыбался. Потом вынул кошелек из внутреннего кармана.
— Спасибо. Мне такой же.
Он положил сотню на прилавок, и бармен снял еще один стакан. Она внутренне улыбалась. Он как минимум на десять лет младше, так что кое-какую привлекательность она все-таки сохранила.
Интересно, чем они там дома занимаются? Аксель уже спит? Отбросив эти мысли, она попыталась улыбнуться.
— Это ведь мне нужно вас благодарить?
Он приблизил свой бокал к ее.
— Нет, благодарить должен я, а не вы. Ваше здоровье!
— Ваше здоровье!
— И за встречу.
Что-то было в его глазах. Такой пронизывающий взгляд, Что она почти смутилась. Словно он видит ее насквозь, читает все ее мысли, даже те, которыми она точно не хочет ни с кем делиться. На мгновение она пожалела, что приняла его ухаживания. Теперь придется здесь задержаться, а у нее были другие планы на этот вечер. Чем быстрее она выпьет, тем лучше. Она сделала два больших глотка.
— Меня зовут Юнас.
Она выпила еще немного. В голове не осталось ничего, кроме ненависти. Она не может болтать о пустяках, как будто ничего не случилось.
— Вот как.
Надо быстрее все допить.
— Поверьте, обычно я не угощаю незнакомых женщин. Мне захотелось угостить именно вас.
— Вот как. А почему именно меня?
Он молча смотрел на нее.
— Как вас зовут?
На его лице снова заиграла эта улыбка. Полностью обезоруживающая. И глаза, пронизывающие насквозь, как будто он собирается ее разоблачить. Но ее ненависть — это только ее ненависть, он не должен ее видеть, и никто не должен. Если кто-то заметит это ее постыдное чувство, она станет слабой. Нужно научиться вести себя как обычно, иначе ее план не осуществится.
Она сделала еще один глоток.
О господи, он точно минимум на десять лет младше. Совершенно безопасен. Просто создан для того, чтобы на нем потренироваться. На мгновение он заставил ее забыть о том, что это она контролирует ситуацию. Его откровенные ухаживания лишили ее уверенности, притом что подобный флирт собственно и был целью сегодняшнего вечера. Вот он стоит перед ней и предлагает то, ради чего она сюда пришла. И она посмотрела на него с новым интересом. Она желанна, несмотря на то что старше его лет на десять. Какие еще доказательства ей нужны?
Она снова улыбнулась:
— Меня зовут Линда.
Ее саму удивила эта ложь. И то, как легко она на нее пошла. Собственно, это даже не ложь. За стойкой бара стояла не разумная Эва, а другая женщина. Женщина, которая бросила все, во что верила, и без малейших мук совести собирается достичь цели и взять то, что хочет, даже если оно принадлежит не ей.
Такая Линда.
— Очень приятно, Линда. Хотите еще сидра?
Она с удивлением обнаружила, что бокал пуст,
а в следующую секунду поняла, что опьянела. Все вдруг отошло на задний план, осталось только настоящее. Сиюминутный покой, когда нет ничего важного. Нечего выигрывать, нечего терять. Вся ночь принадлежит ей.
— Конечно, почему нет?
Он обрадовался и позвал бармена:
— Можно нам еще один?
Она взяла новый бокал, и они оба присели на высокие стулья. Он развернулся коленями к ней, она положила руки на стойку бара. Бармен поменял музыку и сделал несколько танцевальных па, когда из динамиков полилось ностальгическое «Earth, Wind and Fire». Как же называется эта мелодия? Ее еще всегда ставили на вечеринках в старших классах гимназии.
Какое-то время они молчали. Она колебалась, стоит ли оставаться, но шанс ему все-таки нужно дать. Он ничем не хуже других. Отпив из бокала, она посмотрела по сторонам. Посетителей стало больше. В дверях показалась компания англичан среднего возраста. Между бутылками в зеркале с другой стороны бара она видела, что мужчина по имени Юнас по-прежнему не сводит с нее глаз.
— Можно, я сделаю вам комплимент?
Повернув голову, она увидела его пристальный взгляд.
— Конечно.
— Это, наверное, глупо, но я все равно скажу. — Внезапно он смутился и на мгновение отвел глаза в сторону, но потом снова посмотрел прямо на нее. — Вы знаете, из всех присутствующих вы единственная кажетесь по-настоящему живой.
Она рассмеялась и сделала новый глоток.
— Ужас. Ничего подобного я раньше не слышала.
Но он был серьезен. Сидел и молча смотрел на нее.
Она махнула рукой, пытаясь развеять его серьезность.
— Мне кажется, здесь все выглядят вполне живыми. По крайней мере, все шевелятся.
Легкое раздражение. Морщинка между его темными бровями.
— Можете смеяться, если хотите, но я действительно так считаю. Это был комплимент. У вас почему-то немного грустные глаза, но видно, что ваше сердце знает, что такое настоящая любовь.
Его слова прозвучали умиротворяюще спокойно.
Сердце, которое знает, что такое настоящая любовь. Ха!
Ее сердце черно, как подвал без окон. Никакая любовь там больше не выживет. Но сейчас она в баре в Старом городе с каким-то Юнасом, который на десять лет младше и изъясняется, как бездарный поэт, но смотрит на нее с желанием, которое, как ей казалось, она никогда раньше не вызывала. Ей вдруг захотелось, чтобы он прикоснулся к ней, захотелось потерять самообладание и выпустить на волю вожделение, которое излучали его глаза. Захотелось убедиться, что он не сможет устоять. Что она достойна любви.
Алкоголь придал ей решимости.
Повернувшись, она посмотрела ему в глаза и накрыла его руку своей.
— Ты далеко живешь?

~~~

Он лежал неподвижно, не решаясь пошевелиться, словно разделенный на две части. Одна половина переполнена удовольствием и предвкушением, которое казалось нереальным. Это сон.
Десять часов назад он не догадывался о ее существовании, и вот за это короткое время он узнал ее, получил от нее все, о чем мог лишь мечтать. Она отдала ему себя трепетно, открыла ему самое сокровенное. Доверие, которое она проявила, распахнуло его душу. И от этого взрыва нежности одиночество словно раскололось.
И этот покой, который она ему подарила. Эти естественные прикосновения ее рук, они как будто покрывали его защитной пленкой, делали его чистым, свободным. Вся бушевавшая внутри него тоска вырвалась наружу и переместилась в нее. Пустота исчезла.
И сокрушительная уверенность, что он не имеет на это права!
Его вторая половина была переполнена чувством вины.
Все уже доказано. Он неотвратимо превращается в подлеца и предателя. Он оставил Анну одну, а сам переспал с другой женщиной. Дал волю желанию, которое берег для нее. Которое предназначалось ей.
Он такой же, как отец.

Когда он проснулся, она ушла. Только темный волос на подушке подтверждал, что она действительно была здесь. Волос и утоленная жажда его кожи.
Они не сказали друг другу ни слова. Их руки, тела рассказали все, что следует знать.

Он привстал на кровати и почувствовал, что в комнате холодно. Когда они пришли, он забыл включить отопление. А вдруг она замерзла? Поставив термостат в комнате и кухне на максимум, он направился в ванную. Там горел свет, а на полу валялось синее полосатое полотенце. Его слегка кольнуло недовольство, Но он тут же забыл о нем. Ее прикосновения создали вокруг него защиту, непробиваемый панцирь, отныне он неуязвим.
Он повесил полотенце и открыл кран, подождал, пока ванна наполнилась до половины, и погрузился в нее. Теплая вода напомнила ее руки, и он почувствовал, как снова растет желание. Сколько лет он заставлял себя подавлять его. Но он не будет сопротивляться, по крайней мере сейчас, когда она только что была здесь. Что же ей удалось разбудить в нем?
Он сел, откинувшись назад. Память о ее наготе, как подарок на всю жизнь. Он видел ее перед собой. Как она закрывает глаза и отдается удовольствию, которое он ей доставляет.
Ее руки. Губы. Вкус ее. Прикосновение к ее коже, они одно целое, и нет ни начала, ни конца.
Как он мог противиться ей? Она была всем, о чем он мог только мечтать. Самая живая из всех живых, женщина, которая хотела его, хотела принять его, любить его. Доставить ему удовольствие, в возможность которого он даже не верил. Какой, к дьяволу, бог мог требовать, чтобы он отказался от этого?

Он встал, вышел из ванны и вытерся синим полосатым полотенцем. Тем, которым недавно вытиралась она. Ему вдруг захотелось заплакать. Как он теперь прикоснется к Анне, если его руки помнят другую женщину?
Линду.
Он боялся произнести ее имя. Анна поймет, что случилось. Почувствует предательство, поймет, что ему не удалось сдержать данное слово.
А что он скажет Линде? Номера телефона она не попросила, но она знает, где его искать. Вот он здесь, в ванной, и все его существо тоскует по ней.
Он присел на крышку унитаза, обхватив голову руками.
Что он ни сделает, он предаст либо одну, либо другую. Надо ехать в больницу. Нужно срочно увидеть Анну и ответить за все, что он совершил. Она должна простить. Иначе он не выдержит.

Раздался телефонный звонок. Он посмотрел на наручные часы. Десять минут седьмого. Не одеваясь, он вернулся в комнату. Это она. Кто еще может звонить так рано? Она позвонила в справочное бюро и узнала номер. Что он скажет? И разве он сможет молчать, когда услышит ее голос?
Удивительно, но он смог ответить после пятого сигнала. Ведь он теперь неуязвим. Когда он снимал трубку, все его тело ликовало от предвкушения.
— Доброе утро, это Юнас.
— Юнас, это Бьёрн Салстедт из Каролинской больницы. Вам лучше приехать. Прямо сейчас.

~~~

Когда она вышла из подъезда, часы показывали десять минут пятого. Она не представляла, где находится. Кажется, от Старого города такси ехало на юг, на площади Гулльмарсплан они свернули направо, дальше она уже не ориентировалась. Оглядевшись, заметила справа от подъезда адресную табличку и сделала несколько быстрых шагов, чтобы в темноте прочитать название улицы. Стуршёвэген. Рядом перекресток, и она направилась дальше по улице вдоль темных фасадов с черными блестящими окнами. Редко где горел свет.
Хорошо, что он не проснулся, когда она вставала с кровати. Добрый час ей пришлось лежать, не шевелясь и притворяясь спящей, пока его ровное дыхание не убедило ее, что он уснул. Только после этого она решилась открыть глаза. Объединенная гостиная и спальня, до странного мало мебели. Может, это его временное жилье. Только стены говорили о другом — их до последнего сантиметра покрывали многочисленные картины маслом разных размеров с абстрактными красочными узорами.
Он уснул, прижавшись губами к ее левому плечу. В квартире стоял ощутимый холод. Осторожно, чтобы не разбудить его, она выбралась из постели, встала и собрала валявшуюся на полу одежду.
Из зеркала в ванной на нее посмотрела незнакомка. Эта женщина соблазнила двадцатипятилетнего, поехала к нему домой и переспала с ним. Но пока не понимала — получила ли она то, к чему стремилась, или нет.
Все закрыто.

На лестнице у его квартиры она разнервничалась. Опьянение прошло, и ей захотелось вернуться. Но она представила Хенрика с Линдой — и ноги сами пошли к двери квартиры. Пряча неуверенность, она прижалась к нему уже в прихожей, а его желание было таким сильным, что они едва успели снять одежду. Его руки так неумело ощупывали ее тело, что ей показалось, будто он девственник, она старалась внушить ему уверенность и притворялась, будто получает удовольствие от его неловких действий.

Улица заканчивалась Т-образным перекрестком, она достала мобильный и вызвала такси.
Его звали Юнас, на двери висела табличка «Ханссон». Это все, что она о нем знала, и больше ее ничего не интересовало. Он получил свое, она свое.
Внутри вакуум, бесчувствие. Пятнадцать лет Хенрик был единственным мужчиной, который прикасался к ней, а сейчас она отдала себя совершенно незнакомому человеку.
И ей все равно.
В прихожей горел свет. Она вынула из кошелька и надела обручальное кольцо. Стараясь не шуметь, сняла верхнюю одежду и пошла в кухню. Покой и тишина. На столе тарелка Акселя, вечером они ели спагетти с мясным соусом. Обычный ужин. На столе лежал мобильный Хенрика. Ни одного сообщения. В списке звонков ни одного номера — ни входящих, ни исходящих, все стерто. Этот мерзавец считает себя очень хитрым.
Она вошла в детскую. Ночник в виде месяца горит, на полу разбросаны игрушки, кровать, как обычно, нетронута. Она села на пол. Рядом лежал игрушечный «Экшн-мэн» со скрюченными конечностями. Брошенный беззащитным хозяином, над которым нависла неумолимая угроза.
Взяв игрушку, она рассматривала ее. Кто ее подарил? Правая рука предназначена только для того, чтобы держать оружие…
Она тут же встала. Вытащила связку ключей Хенрика из кармана его куртки и спустилась в подвал. Шкаф со снаряжением. Здесь он хранит свои охотничьи ружья. Единственное место в доме, до которого ей никогда не было никакого дела.
Она нашла их под вещмешком. Стопка напечатанных на компьютере писем без конвертов. Сил хватило только на то, чтобы прочитать первые четыре строчки. Тяжесть в груди. Быстро пролистав бумаги, она обнаружила в конце стопки две распечатки из бюллетеня шведской недвижимости. Квартиры Т22 и К18. Этот подонок подыскивает себе новое жилье, прекрасно понимая, что она без него оплачивать дом не сможет. Мог бы хоть здесь проявить уважение и сообщить, что скоро ей придется съезжать из собственного дома.
Никто и никогда не сможет с ней так поступить. Хенрика она пока не тронет.
А вот Линда даже не представляет, что ее ждет.

~~~

Он попал в пробку. Обычно он доезжал до больницы за восемнадцать минут, один раз дорога заняла двадцать четыре, но теперь за привычное время он успел преодолеть только полпути. Он то и дело перестраивался, но это не помогало.
Доктор Салстедт сообщил, что лучше приехать сейчас.
Но почему он не сказал, что нужно поторопиться?
У Томтебуды, где дорога шла в гору, столкнулись три машины, и он слегка успокоился, когда миновал место происшествия. Сколько раз он проезжал по этой дороге? Сколько конкретно? И, несмотря на тревогу, внезапное облегчение — ничто не принуждает его считать.
Она излечила его.
И следом другая мысль. Прости меня, Анна. Прости.

Жарящийся бекон. Этот запах навсегда связан с тем вечером, когда она его покинула. Он ощутил угрозу, едва переступив порог. В воздухе носилось что-то еще, помимо кухонного чада. Машина у входа, значит, отец дома, а мама в такое время бывала дома всегда. В прихожей он, не раздеваясь, прислушался — заметил ли его кто-нибудь из них.
Полная тишина. Но он знал, что они там.
Держа руки перед собой, он не решался прикоснуться к куртке, которую предстояло снять. Чувствовал, как внутри нарастает навязчивый кошмар, и направился в ванную, чтобы умыться.
— Юнас!
Замер. Это отец.
— Да.
— Иди сюда.
Он сглотнул.
— Я только умоюсь.
— Брось эту чушь и иди сюда, я сказал!
Кажется, пьяный. И злой. Он становился таким почти всегда, когда пил, но обычно он пил только по выходным. Тогда приходилось вести себя осторожно, никто не знал, когда он взорвется. И почему.
Навязчивое состояние отступило. Сменилось страхом — что ждет его. Он снял куртку, положил ее на стул, все снова стихло, и он медленно пошел на кухню.
Она сидела за столом.
Он склонился над мойкой, в руке стакан. Вода или водка.
На столе перед ней лежала белая мужская рубашка.
Когда он вошел, она повернула голову и посмотрела на него. От выражения ее глаз ему стало страшно. Захотелось подбежать к ней, обнять, утешить, защитить. Как в детстве, положить голову ей на колени, чтобы она погладила по волосам и сказала, что все будет хорошо. Так они часто утешали друг друга, спаянные ужасом перед непредсказуемым воскресным гневом отца.
Он посмотрел на отца. По глазам стало ясно, что тот выпил. Глаза незнакомца.
Он сделал глоток.
— Мать нашла рубашку со следами помады. Поэтому она так сердится.
Наконец она знает. Несмотря на сильное беспокойство за нее, он почувствовал облегчение. Теперь отцу придется признаться. А сам он освободится от этой ноши, и между ними больше не будет ни лжи, ни фальши. Он снова будет принадлежать ей, целиком и полностью, он встанет на ее сторону. Он всегда был на ее стороне.
Резко поставив стакан на стол, отец посмотрел на спину матери.
— А что, по-твоему, я должен делать? Ты же вцепилась в меня мертвой хваткой! Ты же как кухонная тряпка, и вечно ноешь, что мало денег, что мы никуда не ездим и так далее. Так иди работай, если тебя что-то не устраивает!
Посмотрев на мать, Юнас осмелился подойти к ней. Положил руку ей на плечо, и она накрыла его руку своей.
Он бросил взгляд на отца. Скотина. Ты нам больше не нужен. Ты никогда не был нам нужен.
И тут выражение глаз, сидящих на лице отца, но принадлежащих чужому человеку, резко изменилось. В следующую секунду стакан, из которого тот пил, разбился о кафель над плитой на противоположной стене кухни.
— Давай, лицемерная свинья, притворяйся, что ты ничего не знал.
Прошло несколько секунд, прежде чем мать отпустила его руку.
— Он, чтоб ты знала, делал все, чтобы до тебя ничего не дошло. Он врет, как сивый мерин, даже не понимаю, откуда это у него. Хотя от тебя, конечно, у тебя же сплошное жулье в роду. — Отец неумолимо продолжал: — Что же ты ничего не рассказываешь? Расскажи ей, как меня любят. Как все бабы, кроме нее, готовы на все, что угодно, лишь бы я их трахнул. А эту с помадой ты даже много раз встречал. Ты же сам все видел.

За две недели до этого его позвали в Сёдерхамн, предложили подзаработать на уборке строительного объекта, где отец прокладывал трубы. Он обрадовался — они с отцом проведут вместе два дня, у них наверняка будет возможность поговорить, он объяснит, что не может больше лгать.
Целый день он ждал подходящего момента, но напрасно. Ладно, решил он, за ужином в гостинице шанс обязательно появится. Когда они вошли в кафе, она уже была там. Они не успели доесть, как отец пригласил ее к ним за стол. Заказал еще пива, потом еще и еще. Юнас сидел молча, стыдился отца, который вел себя все развязнее и развязнее. Примерно через час отец сунул ему несколько сотенных и отправил в город. Только около трех ночи он, смертельно уставший, рискнул вернуться, очень хотелось спать, а в полседьмого нужно было снова вставать на работу. Она была в номере. На полу валялась одежда, из-под одеяла торчала ее толстая нога. Его никто не заметил. Остаток ночи он провел на диване у стойки портье, но внутри у него что-то перевернулось — все, теперь с него довольно. Утром он не смог сдержать злость. Впервые в жизни он высказал отцу все, что думал, а тот, мучимый похмельем, сидел в одних трусах на грязной двуспальной кровати и пытался просить прощения. Но Юнас был непоколебим. На этот раз он расскажет все. Он не будет больше лгать. Почувствовав его решимость, отец закрыл лицо ладонями, скрючился, отчего живот навис над трусами, и зарыдал. Он умолял. Обещал, что это больше не повторится.
И Юнас снова против воли стал предателем.

Мать повернула голову и посмотрела на него. Она не произнесла ни слова, но вопрос читался с кристальной ясностью. Он отвел взгляд. Сел перед ней на корточки, опустив голову, его лицо у ее правой ноги. Он молил Бога, чтобы она прикоснулась с нему. Дала знак, что прощает. Что понимает, что он не хотел ей зла. Что он делал это ради нее.
Прости.
Прошло несколько секунд или минут.
С шумом отодвинув стул, она встала и вышла из кухни, не посмотрев ни на кого из них.
И где-то глубоко в душе он уже тогда знал, что она никогда не вернется.
Он поставил машину прямо у главного входа, плюнув на запрещающий парковку знак. Пусть попробуют ему сегодня выписать штраф.
Никогда прежде лифт не поднимался так медленно. На каждом этаже кто-то выходил и садился, он так нервничал, что почувствовал во рту вкус крови.
Коридор пуст. Он быстро подошел к палате Анны и уже взялся за дверную ручку.
— Юнас, подождите.
Он обернулся на голос. К нему спешила едва знакомая медсестра.
— Доктор Салстедт сейчас подойдет, думаю, вам лучше пока не входить.
Какого черта. Никто и ничто не может помешать ему войти к ней, он сделает это сейчас, сию секунду.
Он потянул за ручку.
В проеме двери кровать не просматривалась, но того, что он увидел, было достаточно.
Внезапная апатия помешала ему сделать шаг вперед. Мгновенная утрата инициативы, ни о чем не нужно думать, ничего не нужно предпринимать, он ничего не чувствует.
Остановка перед осознанием.
Страстное желание не прикасаться к ручке, не видеть света свечи, заметавшегося по стенам от сквозняка, когда он открыл дверь.
Рука на его плече, отсекающая малейшую возможность побега и возвращающая назад в будущее. Повернув голову, он увидел печальное лицо доктора Салстедта. Чужое прикосновение толкнуло его вперед, и в следующую секунду он увидел все.
Чистая прибранная палата. На кровати Анна, накрытая белой простыней. Зонды и провода сняты, аппаратура вывезена к пациентам, которым еще можно помочь.
К ней подошел доктор Салстедт.
— Очередной тромб, в четыре часа.
В четыре.
Он лежал, прижавшись губами к плечу Линды.
— Мы ничего не смогли сделать.
Он лежал там голый и отдавал другой женщине их с Анной желание.
Он подошел, присел на край кровати, но прикоснуться к Анне не решился. Его руки — улика.
— Вы, наверное, хотите побыть один?
Он не ответил, но услышал шаги доктора и звук закрывающейся двери.
Ее руки скрещены на груди. Скрючившаяся левая судорожно пытается удержать правую. Белая повязка на шее, там, где была трубка аппарата искусственного дыхания.

Он оставил ее только на один вечер, и она тут же воспользовалась шансом. Она поняла. Почувствовала, что он с другой, и наказала его. Два года и пять месяцев она лежала, выжидая, подстерегая идеальный момент для мести. Она тщательно все рассчитала и бросила его раз и навсегда.
Он никогда не получит прощения. В этом и заключается ее наказание. Остаток своей жизни он будет жить, понимая, что она никогда не простит ему все, что он совершил.
Он встал и посмотрел на тело, лежащее на кровати. Сколько времени он потратил на то, чтобы завоевать ее любовь. Но в ответ получил лишь предательство.
Он мог поклясться, что видит улыбку на ее губах. Она думает, что победила, что месть удалась. А того, что он ради нее сделал, все равно не хватит, чтобы рассчитаться с долгом.
— Ты мне не нужна. Слышишь меня, шлюха. Я встретил настоящую женщину, женщину, которая любит меня таким, какой я есть. Она не такая, как ты… Она не считает любовь минутным удовольствием, которое можно себе позволить, если нет ничего повеселее.
Внезапный гнев клокотал в нем, заставляя выплевывать слова. Он должен заставить ее отреагировать, она должна понять, что больше не властна над ним, что она проиграла.
Сзади открылась дверь, и он оглянулся. Вернулся доктор Салстедт, на этот раз вместе с уродиной психотерапевтом. Остановившись у порога, они выжидательно смотрели на него.
— Как вы?
Это спросила женщина с буравящим взглядом. На ней был тот же красный свитер и дурацкие пластиковые бусы, что и позавчера. И те же три неоновые ручки в нагрудном кармане.
Он ей улыбнулся:
— Знаете что? Эти ваши бусы. Ничего более уродливого, чем эти ваши бусы я, чтоб вы знали, не видел.
Доктор Салстедт смотрел на него во все глаза. Но Ивонн Пальмген так легко не сдавалась. Она сделала два шага к изножию кровати.
— Я сочувствую вашему горю.
Он снова улыбнулся:
— В самом деле?
Он повернулся и задул свечу на прикроватном столике.
— У нее, как известно, есть брат где-то в Австралии, но я понятия не имею, насколько его все это огорчит. По крайней мере, пока он никак не проявлялся. Никаких других скорбящих я не знаю.
Доктор Салстедт, приблизившись, снова положил ему руку на плечо. Кто его об этом просил?
— Юнас, мы понимаем, что для вас это шок, но…
Он попятился, уклоняясь от чужого прикосновения.
— Можете делать с телом все, что угодно. Она больше не имеет ко мне никакого отношения.
Двое в комнате быстро переглянулись.
— Юнас, мы должны…
— А я ничего не должен. Вы же хотели, чтобы я все бросил и пошел дальше. Пожалуйста…
Не глядя на тело, он махнул в его сторону рукой.
— Что хотите, то и делайте.
Он пошел к двери. Ему казалось, он парит. Ноги словно не касались пола.
— Юнас, подождите.
Они его не остановят. Его никто не остановит. Он уйдет и больше никогда не вернется. Он сотрет из памяти все минуты, часы, дни, растраченные из-за этой пожиравшей его тоски.
Жизнь впереди.
Единственное, чего она добилась своей изощренной местью — она вернула ему свободу. Долги оплачены.
Око за око, зуб за зуб.
Предательство искупается новым предательством.
Он свободен.
Теперь он только Ее.
Он должен сделать только одно — пойти домой и дождаться Ее звонка.

~~~

Может, перед тем как зазвонил будильник, она на какое-то время все-таки отключилась, она толком не помнила. Рассветные часы прошли в полудреме, что-то внутри не позволяло уснуть, она должна быть начеку. Спящая она уязвима.
Протянув руку, она отключила сигнал, встала и надела халат. Он лежал с другой стороны двуспальной кровати, неподвижно, с закрытыми глазами — непонятно, спит или нет. От омерзения она проснулась окончательно. Все чувства тотчас обратились внутрь, во мрак. Усталость ее не возьмет.
Ничто ее не возьмет.
Наклонившись, она подсунула руки под спящего Акселя, осторожно подняла его, вынесла из спальни и прикрыла дверь.
Положила сына на диван в гостиной и посмотрела на его лицо. Такой чистый, безгрешный. Зажмурила глаза, отгоняя боль оттого, что он рядом. Только он делает ее ранимой, а для слабости сейчас нет места. Она должна как-то вооружиться против чувств, которые он в ней вызывает. Оградиться от них. Поддавшись им, она проиграет, превратится в жертву, несчастную отвергнутую мать Акселя, утратившую контроль над собственным существованием. Когда-нибудь он обязательно поймет, что она делала все ради него. Она принимала решения и пыталась его защитить в отличие от отца.
— Аксель, просыпайся. Нам пора в садик.

Они немного опоздали, как и было задумано. Дети уже ждали начала дня в игровой, родители умчались на работу. Аксель только что повесил на крючок куртку, как из кухни вышла Линда, держа в руках вазу с фруктами.
— Привет, Аксель.
— Здравствуйте.
Быстрая улыбка в ее сторону, и взгляд снова обращается к ребенку.
— Пойдем, Аксель. Пора начинать.
Она спокойна. Ненависть почти сладостна. Все силы собраны, и вина — не на ней. Этого не должно было случиться, ее вынудили. Даже удивительно, что чужие серьги в душе способны так сильно обострить все чувства.
Каждое слово заточено, как копье.
— Линда, у вас найдется минута? Я хочу кое-что сообщить. — Она обрадовалась, заметив страх, мелькнувший в глазах воспитательницы, и ощутила упоение собственной властью.
— Да, конечно.
— Аксель, иди на место, а я потом помашу тебе в окошко.
Он сразу послушался. Наверное, почувствовал ее решимость. Когда сын скрылся в игровой, она снова повернулась к Линде и какое-то время просто смотрела на нее, прекрасно осознавая тревогу, которую вызывает у той ее молчание. Линда стояла, глядя в одну точку. Только ваза в руках слегка подрагивала.
— Дело в том, что… Об этом довольно трудно говорить, но я все-таки хочу сделать это ради Акселя.
Наслаждаясь собственным преимуществом, она снова замолчала.
— Дело в том, что наша семейная жизнь с Хенриком сейчас складывается не совсем просто, и я подумала, что вам нужно знать об этом из-за Акселя. Не уверена, что Аксель все до конца понимает, но… я знаю, что вам с ним порой бывает трудно, а дальше, наверное, будет еще труднее — пока мы с Хенриком не наладим отношения.
Линда обшаривала глазами помещение в поисках чего-нибудь, за что можно зацепиться взглядом.
— Вот как.
Вот как? Что-то ты не слишком разговорчива для девушки, с которой приятно беседовать!
— Я решила рассказать вам это ради Акселя.
— Да, конечно.
Обе стояли не двигаясь. Линде явно очень хотелось исчезнуть. Наверное, поэтому они с Хенриком и нашли друг друга. Поняли, что оба невероятно трусливы и всегда бегут от любых разговоров.
Но Эва не отпускала ее взглядом.
— Какой у вас, кстати, красивый свитер.
Линда посмотрела на свой свитер так, словно видела его впервые.
— Спасибо.
Вот так-то, милая Линда. Теперь тебе есть над чем подумать.
— Скажете Акселю, что я помашу ему в окно?
— Конечно.
— Спасибо за то, что выслушали. — Улыбнувшись, она доверительно взяла Линду под локоть. — Я действительно очень рада, что поделилась с вами. Я уверена, что все образуется. В браке разное случается.
Она улыбнулась, Линда, по-видимому, попыталась сделать то же самое.
— Мы заберем его как всегда в четыре.
Она задержала в руке ее локоть — прежде чем повернуться и уйти.

Когда она вернулась, он все еще спал. Дверь в спальню была закрыта, Эва прошла в кухню и поставила кофе. Позвонила с мобильного на работу. Ее угораздило подхватить серьезный грипп, доктор выписал больничный, так что пусть ее проектами пока займется Хокан.
Вытащила поднос на складных ножках для завтраков в постели, который им подарили на свадьбу Сисси и Ян. Он так и хранился в упаковке, кажется, они использовали его всего раз в какой-то день рождения.

Никогда прежде мысли не были такими ясными, чистыми и абсолютно свободными от колебаний и сомнений. Ею двигала единственная сила, настолько мощная, что отодвигала все остальное прочь, определяла каждый ее шаг, каждую мысль.
Шаг за шагом. Здесь и сейчас. Будущего, к которому она стремилась, больше нет. Он его отнял у нее.
Теперь нужно позаботиться, чтобы и он лишился того будущего, которое выбрал для себя.
Он не должен понять, что произошло.
Она остановилась у дверей спальни с сервированным подносом. Попыталась несколько раз улыбнуться, чтобы потренировать мимику, впрочем, переигрывать тоже не надо. Нужно вести себя как та Эва, которую он знает. Как та, какой она была двадцать часов назад, иначе он что-нибудь заподозрит.
Она повернула ручку двери и открыла дверь ногой. Он проснулся и приподнялся в кровати, опершись на локоть.
— Доброе утро.
Он не ответил.
Слышишь, что тебе говорят, скотина?
Он смотрел на нее так, словно в руках у нее не поднос, а наточенный топор.
— Что это?
Она сделала два шага в глубь комнаты.
— Это называется завтрак в постель
Она приблизилась к кровати с его стороны, с трудом удержавшись от желания плеснуть ему в лицо горячим кофе. Он сел, и она осторожно поставила поднос ему на ноги.
— Не волнуйся, соблазнять тебя я не собираюсь. Я просто хочу поговорить.
В темноте она улыбалась, зная, что этого он боится еще больше.
Она села в изножии кровати, стараясь отодвинуться от него как можно дальше.
Он замер, прижатый к кровати накрытым подносом, который она водрузила на него, как конское седло.
— Вчера, как ты заметил, меня дома не было.
— Да, и ты могла бы предупредить об этом заранее.
Она сглотнула. Нельзя поддаваться на провокации. Новая Эва добрая, она понимает, что он тревожился.
— Да, глупо получилось, но мне нужно было уйти отсюда на какое-то время.
Он не сдавался, а, ловко воспользовавшись случаем, попытался свалить на нее собственную вину:
— Аксель расстроился и спрашивал, где ты.
Сжав кулаки, она сосредоточилась на боли от впившихся в ладони ногтей.
Хочешь искать виноватых — давай! Так кто из нас причиняет ему самую страшную боль?
— Я всю ночь гуляла. — Опустив взгляд, она провела рукой по простыне в синюю клетку. — Я думала о том, что между нами происходит, как мы живем, как относимся друг к другу. И поняла, что я тоже в ответе за то, что все так сложилось.
Она посмотрела на него, но определить его реакцию было трудно. Пустое лицо. Он приготовился к бою, к конфликту и, видимо, не представлял, как вести себя, когда она складывает оружие к его ногам.
Она снова улыбнулась в темноте:
— Прости, что я так рассердилась из-за этой Марии. Когда я слегка переварила это, я многое поняла. Замечательно, что тебе нравится с ней беседовать, Это хорошо для нас обоих. Если она настолько, как ты говоришь, умная, то она сможет подсказать, как нам из всего этого выкрутиться.
Выражение его лица заставило ее снова отвести взгляд. Она отвернулась, чтобы он не заметил ее улыбку, и, глядя в сторону, продолжила:
— Я знаю, что тебе многое не нравится, ты и сам говоришь, что тебе здесь плохо. — Она снова посмотрела на него. — Почему бы тебе не уехать куда-нибудь на время? Поразмыслить, чего тебе на самом деле хочется. С домом я справлюсь без проблем. Главное, чтобы ты почувствовал, что тебе снова хорошо.
Он сидел не шевелясь.
Ну что, Хенрик, запутался?
Она встала. 
— Я хочу, чтобы ты знал — я здесь, если я тебе понадоблюсь. Я все и всегда делала ради тебя. Может, порой я плохо показывала это, но я постараюсь исправиться. Я рядом, и так будет всегда.
Он выглядел так, словно его вот-вот стошнит. Ляжки прижаты подносом, кофе из чашки пролился в тарелку с бутербродами.
Как она вообще жила с ним? Сидит такой убогий, слабый, что ей вдруг захотелось ударить его.
Встань же и ответь за все, что ты сделал, мерзавец!
Она попятилась к выходу. Нужно уйти прежде, чем она себя разоблачит.
Успев заметить, как он поднимает поднос, она вышла из спальни, спустилась по лестнице и направилась прямиком к оружейному шкафу.

~~~

Штрафной квитанции на лобовом стекле не оказалось. Не особенно удивившись, он принял это почти как должное. В последний раз больничные двери, почувствовав его приближение, разомкнулись и выпустили его — но не в страшное одиночество, где он и мечтал только о том, чтобы вернуться назад. На сей раз они услужливо скользнули в разные стороны и пожелали ему счастливой новой жизни.
Это — начало. А все, что ему пришлось пережить раньше, было лишь испытанием — проверкой, заслуживает ли он того, что ждет его сейчас. Он простит жизни всю ее несправедливость. Вместе с этой женщиной они преодолеют все.

В последний раз он выехал на Сольнавэген и повернул направо к Эссингеледен. Час пик миновал, и дорога домой заняла восемнадцать минут, как всегда.
Как было всегда.
У своего дома на Стуршёвэген он задним ходом подкатил к подъезду, выключил двигатель, вышел из машины и открыл багажник. У него сегодня столько дел, что лучше не медлить.
Коробки для переезда хранились в подвальной кладовке. Взяв четыре, он поднялся на лифте в мастерскую. Воздух в закрытом помещении застоялся, но он и не думал тут проветривать. А вместо этого разложил две коробки, постелив на дно каждой старые газеты. Два из трех цветов розового гибискуса опали, а третий высох и скрючился. Юнас швырнул цветок в коробку вместе с землей. Два года и пять месяцев он следил за тем, чтобы ее комнатные растения не умерли, но теперь этому пришел конец.
Он снял с себя ответственность за их жизнь.
Наполненные землей коробки оказались тяжелее, чем он предполагал, и до лифта ему пришлось тащить их волоком. В последний раз осмотревшись и убедившись, что в мастерской не осталось ничего живого, он закрыл за собой дверь, запер ее на оба замка и бросил ключ в почтовый ящик.
Больше никогда.

Продолжил он уже у себя.
Некоторые рамы оказались слишком большими, и ему пришлось разбивать их молотком.
С опустевшими стенами пространство стало совершенно голым. Обнаженным и незапятнанным — таким же отныне будет и он. Он очистит все свои мысли до единой, отмоет всю свою память до самых укромных глубин — и освободит место для обретенной любви.
Он примет ее чистым и невинным. Он будет достоин ее.
Открыв шкаф, он вынул все ее платья, которые принес когда-то из мастерской, и запихнул их между картинами. Платья давно утратили ее запах, но все равно они составляли ему компанию, когда одиночество становилось слишком тяжелым.
Но больше они ему не понадобятся.
Никогда.

Последнюю коробку пришлось поставить на пассажирское сиденье, в багажнике не осталось места. Часы на приборной панели показывали всего половину двенадцатого. Рановато. Лучше дождаться вечера, чтобы не привлекать лишнего внимания. С другой стороны, доехать можно только до лодочной станции, а последнюю часть пути ящики придется перетаскивать, для чего понадобится время. Лучше бы сделать это прямо на пристани, но, увы, нельзя. Можно только рядом на берегу. С тропинки никто ничего не заметит, а вот из Сёдермальма костер вполне могут увидеть. Но он же имеет право разводить огонь где угодно, а ему угодно рядом с пристанью.
Это будет обряд, который очистит его раз и навсегда.

Тот сентябрьский день два года и пять месяцев назад был дождливым, как и вся предшествующая неделя, но ровно за два часа до ее прихода — словно знак свыше — низкое небо вдруг разомкнулось и стало ярко-голубым. Собирая корзинку для пикника, он не упустил ни единой мелочи. Он даже успел сбегать в «Консум» за одноразовыми бокалами для шампанского, чтобы все было идеально.
Она как всегда немного опоздала. На двадцать шесть минут, если быть точным. Но ей нужно было закончить что-то в картине, над которой она работала. Ничего страшного, он ждал год и мог подождать еще двадцать шесть минут.
Корзинку он прикрыл клетчатым кухонным полотенцем, и по дороге вниз к Орставикену она с любопытством интересовалась, что там внутри. Она была как обычно говорлива, и его немного раздражало, что она не догадывается о важности момента. Она рассказывала о какой-то галерее, где собиралась выставляться, и о том, что у этой галереи очень приятный хозяин. От услышанного у него пропал энтузиазм. Он терпеть не мог, когда она с кем-то встречалась без его ведома. Он хотел знать обо всем, что она делала, с кем виделась и как вела себя на этих встречах. Месяца два назад он, набравшись мужества, попытался поговорить с ней, объяснить ей свои чувства. Но после этого разговора что-то изменилось, и его это тревожило. В его представлении все, о чем он говорил, доказывало лишь его безграничную любовь, но она почему-то поняла его неправильно. За последние недели она начала отдаляться, сказала, что не может больше обедать с ним, как раньше. А однажды он постучал к ней, а она притворилась, что ее нет дома, хотя он точно знал, что она там.
Но сейчас он постарается сделать так, чтобы все снова стало хорошо.
Он хотел сесть на скамейке у лодочной станции, но она заметила открытые ворота и захотела спуститься к пристани. Они шли к правому причалу, на воде еще оставалось несколько лодок в ожидании, пока их уберут на зиму в эллинг. У самого конца причала он поставил корзинку на бетонную плиту. На скамейке было бы лучше. Приблизившись, она встала рядом и посмотрела на воду. На щеке лежала прядь темных волос, выбившаяся из пучка на затылке. Он преодолел искушение убрать ее, прикоснуться к ее лицу.
— Господи, какая красота. Взгляни на Сёдермальмскую больницу!
Он проследил за ее рукой. От солнца окна огромного белого здания сияли так, словно за каждым из них горел огонь.
— Надо было взять этюдник.
Присев на корточки, он снял полотенце с корзинки, постелил его на бетон, а сверху поставил бокалы для шампанского.
— Ой, — улыбнулась она удивленно, — вот так праздник!
Чувствуя, что нервничает, он уже почти жалел, что затеял все это. Она находилась как бы не здесь. Все было бы намного легче, пойди она ему навстречу, помоги начать. Он вытащил картофельный салат, цыпленка и встал, взяв бутылку игристого вина.
Ее улыбка. Он должен прикоснуться к ней.
— Что мы празднуем?
Он улыбнулся и не ответил, для слов пока рано.
— Случилось что-то приятное?
Вот сейчас она взглянула на него с любопытством, она действительно смотрела на него. Впервые за несколько недель он завладел ее вниманием целиком. Наконец-то она вернулась к нему, туда, где она должна быть всегда.
Полный уверенности, он протянул ей бокал:
— Ты выйдешь за меня замуж?
Он месяцами представлял себе это. Как улыбка озарит ее прекрасное лицо, превратив глаза в щелочки. Как она подойдет к нему, подойдет близко, он закроет ее собой, а потом она позволит поцеловать себя, прикоснуться к себе. Она, на чью долю выпало немало испытаний, почувствует, что отныне он будет защищать ее и никогда не покинет, что ей не нужно больше бояться.
Но она лишь опустила веки.
Закрыла глаза, оставив его снаружи.
Его охватил ужас. Страх, от которого она защищала его целый год, прорвался безумной лавиной.
Она открыла глаза и снова посмотрела на него:
— Юнас, нам нужно поговорить. — Забрав у него бокал, поставила его на землю. — Пойдем сядем.
Он не мог пошевелиться.
— Идем.
Она осторожно накрыла его руку своей рукой, подвела его к краю причала и заставила сесть. Она смотрела на воду.
— Ты мне очень нравишься, Юнас, это правда. Но то, что ты сказал мне несколько недель назад, меня испугало. Я подумала, что ты, наверное, все понял не так.
Отныне я не хочу; чтобы ты тут жил. 
— Я пыталась объяснить тебе, но… Да, я сама виновата, что все зашло так далеко, я не хотела, не могла тебя расстраивать. И потом — наша дружба для меня тоже многое значит, и я не хотела бы ее терять.
Отныне я не хочу, чтобы ты тут жил. 
— Галерист, о котором я рассказывала, его зовут Мартин, мы… Он и я, мы… Черт…
Она смотрела в сторону, но в следующее мгновение ему показалось, что он ощущает ее руку на своем предплечье. А может, это игра воображения.
— Мне жаль, что я не сказала этого раньше. Я не понимала, что ты чувствуешь, до того, как ты сказал мне все это — ну, что ты не хочешь, чтобы я без тебя встречалась с другими. А Мартин… Наверное, мне лучше все-таки сказать как есть. Мне действительно кажется, что я люблю его. Во всяком случае, ничего похожего я раньше не испытывала.
Он посмотрел на свою руку. Нет, это не воображение. Ее вероломная рука на его предплечье.
Она прикасается к нему.
— Прости, Юнас, но…
Вокруг все побелело.
В следующее мгновение она оказалась в воде.
На поверхности показалось ее лицо, злое и удивленное.
— Что ты делаешь? Ты с ума сошел?
Он огляделся. Рядом валялось весло со сломанной лопастью. Она уцепилась руками за край причала, но он разжал ее пальцы, и она снова опустилась под воду. Как только она показалась на поверхности в следующий раз, он упер весло ей в плечо и снова заставил погрузиться в воду. Хватавшие воздух предательские руки снова исчезли из вида. Она плыла от берега, пытаясь уйти от него, и он вдруг понял, что вокруг него вода. Холода он не ощущал. Быстро настиг ее и окунул ее голову в воду. Схватился за ее дрожащие плечи и в поисках опоры зажал ее тело своими ногами. Наверное, прошло минут десять, время остановилось. Он чувствовал только то, что ее сопротивление медленно, но верно слабеет, а она подчиняется его воле и сдается.
Внезапно откуда-то издалека в его сознание вторгся голос:
— Эй, слышите! Вам помочь? Я сейчас…

~~~

Она воспользовалась тем, что он ушел в ванную. Услышав, как закрывается дверь душевой кабины, поспешила в кабинет и скопировала письма с помощью факса. Какое из них подойдет, она пока не знала, нужно найти место и спокойно прочитать все, а он пусть думает, что она на работе.
Эва оставила на кухонном столе записку: «Ушла на работу, вечером заберу Акселя, чтобы ты мог поработать», потом вернула оригиналы на место, положила копии в портфель, оделась и вышла.
А он так и стоял под душем.

Не понимая толком, куда направляется, она поехала в сторону Вэрмдё, свернула к Густавсбергу на второстепенную дорогу и остановилась на парковке.

Любимый.
Каждую минуту, каждый миг я рядом с тобой. Я счастлива уже оттого, что ты есть. Только в те короткие мгновения, когда мы вместе, я по-настоящему живу. Я хорошо понимаю, что мы поступаем неправильно, что не имеем права на наши чувства, но как я могу отказаться от них? В который раз я пытаюсь забыть тебя, но потом встречаю тебя снова и ничего не могу с собой поделать. Если все откроется, я потеряю работу, ты потеряешь семью, наступит хаос. И несмотря на это, я не могу разлюбить тебя. В ту же секунду, когда я начинаю молиться, чтобы все это прекратилось, мне становится страшно, что мои молитвы будут услышаны. И я сознаю, что готова потерять все ради того, чтобы быть с тобой.
Люблю тебя, твоя Л. 

С каждым новым прочитанным словом тошнота усиливалась. В нее проник паразит, и все ее нутро хочет вывернуться наружу и исторгнуть его из себя. Он прокрался незаметно, подчинил себе все системы ее организма, отравил своим ядом всю ее семью, и, несмотря на это, наказать по закону его нельзя. Ни в одном кодексе не найдется такой статьи. Эта женщина разбила семью, настроила родителей ребенка друг против друга, нанесла ущерб, невосполнимый и непростительный.
Она пробежала глазами следующее письмо, но продолжить чтение не смогла. Слова выжигали весь кислород в салоне, она начала задыхаться. Бросив бумаги на пассажирское сиденье, она вышла из машины, чтобы глотнуть воздуха.
В левой руке снова покалывало.
Наклонившись вперед и закрыв глаза, она стояла, опершись руками о капот. Когда со стороны Густавсберга показался автомобиль, она выпрямилась. Ей совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь останавливался и спрашивал, как она себя чувствует. Ей вообще никого не хотелось сейчас видеть.
Когда автомобиль проехал, она посмотрела на письма сквозь стекло. Они лежат в ее машине, и она их ненавидит, ненавидит все эти черные слова на белой бумаге, ненавидит за то, что они состоят из тех же букв, которыми пишет она сама, и за то, что ей и впредь придется пользоваться тем же алфавитом.
Где-то в темной глубине шевельнулось удивление — надо же, какую страсть Хенрик пробудил в другой женщине.
Почему именно он?
Что такого разглядела в нем та?
А сама она, любила ли она его когда-нибудь так, как описывалось в письмах? Разве что в самом начале, но ей уже и не вспомнить. Просто однажды, когда все было по-другому, они решили пойти по жизни вместе и, закрепляя это решение, произвели на свет ребенка, пожизненную общую ответственность. А теперь, как только у него в штанах зашевелилось, все побоку, вся дружба отменяется, лишь бы трахать воспитательницу Акселя и не отвечать за свои поступки.
Свинья.
Ее охватил гнев, и покалывание в левой руке прекратились.
Она снова почувствовала решимость.
Вернулась в машину и нашла первое письмо.
Трудно поверить, что встречающая ее по утрам трусливая улыбка принадлежит такой дрянной поэтессе. Но с другой стороны, письма безупречны, даже редактировать ничего не нужно. Она готова потерять все, о чем, собственно, и пишет черным по белому. Прекрасно. Именно это с ней и произойдет.
Милая Линда, твои мольбы обязательно будут услышаны, не сомневайся.
Она посмотрела на часы. Четверть одиннадцатого, пора возвращаться. Они уже наверняка ушли на прогулку в лес, прихватив с собой обед.
Она завела машину, развернулась и направилась к садику.

На всякий случай она припарковалась у супермаркета «Ика» и последнюю часть пути прошла пешком. Никто не должен заметить здесь ее автомобиль, по возможности ее вообще никто не должен увидеть. Игровая площадка на заднем дворе пустовала, только ветер слегка раскачивал автопокрышки на цепях, и больше никакого движения. Интересно, все ли группы ушли? Это было бы лучше всего, лишь бы они не заперли все двери. С улицы вход в группу Акселя оказался закрыт. Свернув за угол, она прошла мимо горки и сразу заметила приоткрытую дверь на кухню, которую подпирало синее пластиковое ведро. Инес, наверное, готовит полдник. Приблизившись к двери, Эва прислушалась. Доносились только звуки радио. Которое, судя по всему, играло для себя.
Мешкать нельзя — на тот вполне вероятный случай, если кто-нибудь видит ее из окна, она должна вести себя так, словно имеет полное право находиться в саду собственного сына в половине одиннадцатого утра пятницы. Она все легко объяснит, если спросят. Подходящий повод найти проще простого.
Она открыла дверь и вошла. В кухне никого. Идеальный порядок нарушали лишь три буханки хлеба в пластиковых упаковках и пачка «Мальборо лайт» на никелированной столешнице в центре помещения. Выдавая местонахождение Инес, из туалета донесся звук сливного бачка, и Эва поспешила дальше по коридору к кабинету Черстин. Нигде ни души. Быстро миновав комнату для персонала и группу для самых маленьких, она вошла в открытую дверь. Закрыла ее за собой, стараясь действовать как можно тише, и заперлась на замок. Это даст ей фору в несколько секунд, если кто-нибудь появится. Она же пришла только для того, чтобы передать сообщение для Черстин, и именно за этим действием ее в случае чего и застанут.
Подошла к столу.
Большим экспертом по компьютерам она не была никогда, но включить муниципальный компьютер ей, пожалуй, по силам. Она поставила портфель на пол, нажала на кнопку и села в кресло, ожидая, пока компьютер загрузится. Глаза уперлись в доску для объявлений, на которой висели сделанные осенью фотографии всех четырех групп. Шестьдесят детей и заботливый персонал. Аксель сидит на полу по-турецки, а сзади него — змея, разрушившая его спокойный и надежный мир. Эва поднялась, наклонилась через стол и посмотрела на своего врага. Распущенные светлые волосы до плеч. И эта проклятая улыбка. Ничего-ничего, твой час уже совсем близко.
Она снова села.
На экране появилась рамка, запрашивающая имя пользователя и пароль. Она написала «Линда Перссон» в верхней строке и опустила курсор вниз, в строку пароля.
Обычно дается три попытки, по крайней мере, так устроен сервер у них на работе.
Хенрик. «Неверный пароль, проверьте правильность введенных данных». Аксель. Снова ошибка. Шлюха. «Обратитесь за помощью в центр поддержки муниципальной компьютерной сети».
Она снова посмотрела на доску объявлений. Этот номер должен быть где-то записан, не ищут же они его каждый раз в интернет-справочнике. Хотя, может, все знают его наизусть.
— Коммунальная телефонная служба.
— Здравствуйте, это Черстин Эвертссон из Кортбаккенского детского сада. Я забыла добавочный номер компьютерного центра.
— Четыре ноль одиннадцать. Вас соединить?
— Нет, спасибо.
Она нажала отбой. Лучше звонить по внутренней линии, чтобы минимизировать риск и не вызывать лишних подозрений. Она сняла трубку и набрала номер.
— Группа компьютерной поддержки.
— Здравствуйте, это Линда Перссон из Кортбаккенского детского сада. У нас проблема с компьютером, никто из сотрудников не может открыть личную почту. У всех неверный пароль.
— Вот как, странно. Как вас, простите, зовут?
— Линда Перссон.
Трубка надолго затихла.
— Я могу перезвонить вам?
Вопрос поверг ее в сомнение. Интересно, Инес услышит звонок на кухне?
— Конечно, но я очень спешу.
— Я позвоню через минуту.
Выбора нет.
— Хорошо.
Она положила трубку и тут же снова взяла ее в руку, прижав рычаг указательным пальцем. Чем короче будет телефонная трель, тем лучше.
Секунды едва ползли.
Резкое нервное напряжение требовало больше энергии, чем у нее осталось. Сколько, кстати, можно выдержать без сна? А что, если ей не повезло и мужчина, с которым она говорила, знает Линду и догадался, что звонила не она?
И вдруг этот резкий звонок.
— Детский сад в Кортсбаккене, Линда Перссон.
— Это компьютерный центр. Попробуйте еще раз. Я кое-что почистил, так что сейчас проблем быть не должно. Просто введите новый пароль и подтвердите три раза в диалоговых окнах, которые появятся ниже. Хорошо?
— Отлично. Спасибо за помощь.
— Не за что. Мы для этого и существуем.
Ну да, исключительно для этого.
Повесив трубку, она попыталась снова собраться с силами.
Новый пароль для Линды. Проще простого.
Улыбнувшись, она написала слово и повторила его трижды, согласно инструкции.
Почта открылась.
Она быстро навела курсор на папку со входящей корреспонденцией, но ни одного мейла от Хенрика не обнаружила. И в отправленных ничего на его адрес не хранилось. Либо они обменивались этими проклятыми письмами из рук в руки, либо она соблазняла детсадовских отцов с помощью другого ящика. Шлюшка боится потерять работу.
Ха!
Она кликнула на «Создать новое сообщение», открыла портфель, вытащила распечатку и список детсадовских родителей. На то, чтобы переписать письмо, ушло не больше минуты, даже притом что ей пришлось исправить несколько опечаток. Потом она прочитала список родительских адресов. Папа Симона вполне подойдет, так что посылаем ему. И папе Якоба тоже, может быть, тогда его жену будет меньше интересовать обсуждение этого проклятого «Лагеря первобытных людей».
Она кликнула на «Отправить», и письма ушли.
Вот так-то, Линда. Интересно, как ты все это объяснишь.
Она выключила компьютер, сунула письма в портфель и уже собралась встать, когда из коридора послышались приближающиеся шаги. У нее перехватило дыхание. В следующую секунду дверная ручка опустилась вниз. Она огляделась: спрятаться тут негде. В замочной скважине лязгнул ключ. Не раздумывая она скользнула из кресла вниз, под стол. В следующую секунду дверь открылась, и она увидела приближающиеся ноги в комнатных туфлях. Зажмурилась — как будто от этого риск, что ее обнаружат, станет меньше. Впрочем, по крайней мере так она не увидит выражение лица Инес, когда та заметит ее под столом. Этого не произойдет!
Шелест бумаги, которую берут со стола где-то над ее головой. Все взяла? Или что-нибудь забыла? А вдруг Инес понадобится выбросить что-нибудь в мусорную корзину, рядом с которой она под столом и примостилась? Нет, не найдется ни одного вразумительного объяснения, почему она здесь оказалась. Зачем она спряталась, если хотела всего лишь передать сообщение для Черстин? Если Инес ее увидит, все пропало. Месть откроется, как только письма дойдут до адресатов. Господи, что она наделала! Внезапный звук заставил ее в полном ужасе открыть глаза. Нога Инес всего в нескольких дециметрах от ее ног. И снова тот же звук, на этот раз дольше. Мозг отказывался распознавать его — может, это был какой-нибудь особый сигнал, предупреждающий, что через секунду весь мир узнает о ее позоре. Но стоящие перед ней ноги вдруг направились к двери, и в то же мгновение мозг обработал наконец информацию — это звонили в дверь. Как только Инес скрылась из вида, Эва вылезла из укрытия. Ноги дрожали, она бросила взгляд на стол, чтобы убедиться, что ничего не забыла, и поспешила к ближайшему выходу, находившемуся в группе Акселя. Она чувствовала невыносимую усталость, она словно находилась внутри стеклянного шара, и ее мир был как бы отгорожен от того, что раньше считалось реальностью. Страх разоблачения поглотил остатки адреналина, благодаря которому она держалась на ногах. Если получится, нужно хоть немного поспать. Может, в машине? Может, ей стоит уехать подальше и остановиться в безопасном месте, где ее никто не найдет?
Она села в машину и завела мотор.
Несколько часов сна.
Она должна поспать.
А поспав, она поедет домой и устроит для своей семьи маленький пятничный праздник.

~~~

Он лежал в постели голый. В квартире прибрано и чисто, он оставил только простыню. И на стенах пусто — все, во что упирался его взгляд еще утром при пробуждении, исчезло. Осталась лишь тлеющая горка пепла на берегу залива Орставикен. А где-то в Каролинской больнице находилось тело, но оно больше не имело к нему никакого отношения. Оно значило для него так же мало, как и три года и пять месяцев назад, когда он вообще не знал о его существовании.
А скоро и оно станет пеплом.
Но его тело живет. Живет впервые, существует по-настоящему. А не как враг, которому нужно постоянно говорить «нет», обуздывать и принуждать. Оно внезапно получило право на любое желание. В нем пульсировала страсть, которая таила в себе отнюдь не угрозу, а обещание фантастического будущего.
Он положил руку себе на шею, медленно провел вниз к груди и прикрыл глаза. Он следовал за воспоминаниями о ее руке, вниз к животу. Именно так она прикасалась к нему. Именно так ее руки освобождали его.
Почему она не звонит?
Телефон стоял рядом на полу, под прямым углом к ковру, и Юнас уже не знал, сколько раз смотрел на него и накрывал рукой, словно аппарат мог ответить, сколько еще ждать.
Он столько всего хочет. У него множество желаний, и они впервые осуществимы, но все равно ему не остается ничего, кроме ожидания. Это похоже на пытку.
Он подумал о тех прекрасных возможностях, которые подарила ему их встреча. Они никогда не будут разлучаться. Мечты о том, как они все будут делать вместе с Анной, мечты, которые у него отняли, снова обрели шанс. Он снова начнет работать, почтальоном он наверняка устроится без труда, но это будет только начало. Теперь он уж точно сделает то, что давно хотел, — пойдет изучать тригонометрию. Позвонит и запишется на курсы уже в понедельник.
Почему она до сих пор не позвонила?
Он встал и пошел на кухню. Из съедобного в холодильнике нашлись только готовая рисовая каша в пластиковой «колбаске». Судя по сроку изготовления, съесть ее надо было не позднее вчерашнего дня, но ничего не поделаешь. Он выдавил содержимое в кастрюлю.
Какой же он дурак, что не спросил у нее телефон. А что, если она не решится позвонить? Подумает, что он не очень заинтересован, потому что уснул и не попросил номер. Черт, он же даже ее фамилию не узнал. Что ей остается думать?
Странно, что они даже ни о чем не поговорили. Впрочем, он понимал почему. Им столько нужно рассказать друг другу, что пока они предпочли молчать.
Ведь впереди у них целая жизнь.
А если она сидит сейчас с трубкой в руке и не отваживается набрать номер? От этой мысли внутри у него все сжалось. Черт, он же даже не попросил ее об этом! Ему известно только ее имя! Имя и то, что он никогда ее не отпустит. Он найдет ее, даже если для этого ему придется перевернуть вверх дном весь Стокгольм.
Мысль о том, что он не знает, где она, была невыносима. Если в ближайшее время она не даст знать о себе, на него снова накатит, но пока он в безопасности. Он еще чувствует ее прикосновения на своей коже, и это его защищает.
Но как долго это продлится?
Телефон зазвонил, как только он сунул в рот первую ложку каши. Рванувшись к мойке, он выплюнул туда еду и прополоскал рот. К телефону. Два сигнала.
Все, что он отрепетировал, все, что хотел сказать, все куда-то пропало.
Четыре сигнала.
— Юнас.
— Здравствуйте, Юнас, это Ивонн Пальмгрен из Каролинской больницы. Я хотела справиться, как вы.
Он молчал, чувствуя, как растет злость. Ему нечего сказать этой женщине. Она звонит из другой жизни, которую он оставил позади. Никто, кроме Линды, не имеет права звонить ему, никто не должен занимать линию.
Эта тетка предлагала ему отвлечься и жить дальше — именно это он и сделал. Он не обязан отчитываться перед ней о своих чувствах, он поступил именно так, как она просила.
Он повесил трубку.
Дьявол. А если Линда позвонила именно сейчас, а у него оказалось занято? Может, она именно сейчас нашла в себе мужество и набрала номер — а у него занято.
Проклятая старуха!
Он поправил телефон так, чтобы тот снова встал строго перпендикулярно краю ковра, надел трусы и пошел на кухню. Каша во рту разбухала, он не мог глотать.
А если он ее разочаровал, если он не смог оправдать ее ожидания? Ведь что она, собственно, могла разглядеть в нем? Что заставило ее без сомнений и в полном доверии отправиться к нему домой и безоговорочно ему отдаться? Наверное, судьба. Встретившись, они оба нашли то, что искали. Именно так люди и находят друг друга. Это произошло неспроста, в этом был особый смысл. Он встретил именно ее и именно в тот вечер, в первый вечер, когда нашел в себе силы отвлечься. Это начало. Он уверен!
Почему она не звонит?
Он встал и пошел к телефону, чтобы убедиться, что правильно положил трубку. Он хотел было снять ее, чтобы удостовериться, что разговор с этим монстром-психологом действительно закончен, но не рискнул. А если она позвонит в эту минуту?
Он опустился на край кровати.
А если он никогда больше не увидит ее? Эта мысль разрывала сознание.
А вдруг она не хочет звонить и поэтому не разбудила его перед уходом? Вдруг он ее разочаровал? Вдруг он уже потерял ее?
Нет, это должно быть что-то настоящее — иначе Анна победит. Это предательство позволит ей отомстить ему, а этого он не заслуживает.
Нет, это произошло неспроста! Он уверен, он ощущает себя таким сильным. Внезапно он почувствовал, что перестал понимать происходящее. Он не может больше оставаться в квартире, он должен куда-то уйти. Иначе все эти вопросы сведут его с ума. Он должен ее найти. Должен вернуть себе контроль над происходящим.
Он вынул из шкафа бежевые брюки и свитер. Надо бы купить новую одежду, но где взять деньги? Интересно, чем она занимается? Нужно выяснить. Он должен узнать о ней все. Должен быть возле нее, разделять ее мысли, спать рядом с ней. Все. Ему нужно все.

Он доехал на метро до станции «Слюссен», а дальше пошел пешком по Старому городу. Часы на подъемнике Катаринахиссен показывали 21:32. Перед выходом из дома он включил переадресацию с домашнего на мобильный и теперь держал телефон в руке, чтобы случайно не пропустить звонок. Перейдя площадь Йернторгет до половины, он встал и посмотрел на красные маркизы. Она там сидела. А он остановился здесь, и в этот момент все началось. Миновали лишь сутки, а жизнь полностью изменилась. Все теперь по-новому.
На ее вчерашнем месте сидел мужчина в костюме, его окружали еще несколько хорошо одетых людей.
Что, если она тоже здесь? И их разделяют какие-нибудь тридцать метров?
Он направился к двери. Мысль о том, что она, возможно, рядом, заставила его прибавить шаг.
Внутри было полно посетителей. Все сидячие места заняты, люди толпились у стойки бара. Он быстро окинул взглядом присутствующих, но ее не обнаружил. Может, она там в конце, сидит спиной, в черном свитере? Он протиснулся в глубь помещения. В толчее он не заметил чей-то выставленный локоть, и содержимое зажатого в этой руке бокала выплеснулось на него. Раздраженный взгляд. Ему все равно. Со стучащим сердцем он добрался до противоположной стены, чтобы увидеть ее лицо. Незнакомые глаза, разочарование.
Неприятно, когда вокруг так много людей. Шум и гвалт, поглощающий слова, отзвуки чужих голосов, пробивающихся сквозь музыку.
Где здесь туалет? Может, она там? Пройдя вдоль стойки, он обнаружил две двери в коридоре перед кухней. За первой вроде бы свободно, но он все же заглянул, чтобы убедиться, что ее там нет. Второй туалет был занят, и, ожидая, он слышал, как кто-то спускает воду. Он представлял себе ее руку, которая гладит его бедро и перемещается дальше к паху. Им снова овладело страстное желание.
Он должен ее найти.
Замок щелкнул и стал зеленым. Он затаил дыхание и ненадолго прикрыл глаза. Из туалета вышла женщина лет пятидесяти, он отвел взгляд. Где же она? Почему она не пришла? Он еще раз проверил дисплей мобильного. Пропущенных нет. Может, не стоило уходить из квартиры? Он начал раскаиваться, чувствуя приближение навязчивого кошмара — тот рос и готовился напасть, едва появится малейшая трещина в щите, которым она его защитила. Он бросил взгляд на дверную ручку, к которой только что прикасался. Проклятие. Дотронулся до нее еще раз, чтобы нейтрализовать касание, но это не помогло.
Лулео — Худиксвалль, 612; Лунд — Карлскруна, 190.
Будь оно все проклято. Где же она?
Он посмотрел на стойку бара. Сколько шагов нужно сделать? Срочно пиво или что-нибудь еще, чтобы оттеснить кошмар обратно. Свободных стульев не было, да и места тоже, но чуть поодаль чрезмерно освежившийся мужчина предпенсионного возраста пытался убедить бармена налить ему еще. И, получив отказ, резко встал. Металлический стул опрокинулся, убедительно перебив все разговоры, но музыка не смолкла.
Все посмотрели в одну сторону.
Бармен взял оставленный мужчиной пустой бокал.
— Сегодня вы уже достаточно выпили. Здесь вы больше ничего не получите.
— Говорю тебе, налей мне пива, поганец.
— Я прошу вас уйти.
Отвернувшись от прилавка, бармен поставил бокал в мойку.
— Что за поганое место!
Мужчина огляделся, ища поддержки во взглядах, устремленных на него. Все тут же отвели глаза в дружном презрительном снисхождении. Как будто этого человека не было. Только Юнас продолжал смотреть на него, чувствуя ненависть к жалкому, унижающемуся существу. И на мгновение увидел перед собой другого мужчину у стойки в другом баре.
Разговоры возобновились как по команде. Гул нарастал, невнятный и безликий.
Мужчина помедлил несколько секунд, держась за прилавок и пытаясь казаться не таким пьяным. В конце концов он собрался с последними силами, шатаясь направился к выходу и скрылся в темноте.
Стул лежал на полу, Юнас поднял его и поставил на место. Воспоминание, пробужденное этим незнакомцем, странным образом потеснило навязчивый кошмар. Нет, Юнас не такой, как отец.
Он сел на стул. Бармен бросил на нового клиента быстрый взгляд и вытер перед ним прилавок.
— Спасибо. Добрый вечер.
Тот же, кто работал вчера. Тот же, кто обслуживал его и Линду. Открылась маленькая лазейка.
— Пиво, пожалуйста, крепкое.
— Фильтрованное?
— Все равно.
— Тогда ирландское.
— Хорошо.
Бармен потянулся вверх за бокалом, потом скрылся под прилавком и в следующее мгновение появился снова с бутылкой в руках. Наполнив бокал до половины, он поставил его перед клиентом.
— Сорок две кроны.
Юнас вытащил бумажник и положил на прилавок пятидесятикроновую купюру. Бармен отошел к другим посетителям, и Юнас сделал несколько жадных глотков, прежде чем вылить в бокал оставшееся в бутылке пиво. Пена плеснула через край, образовав вокруг бокала лужицу. Обмакнув в жидкость указательный палец, он написал букву «L» на только что вытертой столешнице.
Он должен спросить. Это единственный шанс. Нужно только выпить еще немного, ощутить опьянение, чтобы защититься от навязчивых мыслей, если вдруг ничего не получится.

Случай представился примерно через полчаса. Бармен оказался прямо перед ним — развешивал чистые бокалы над стойкой. Юнас пил уже третий бокал, и его снова переполняла решительность.
— Послушайте, я тут подумал, может быть, вы поможете мне кое в чем?
— Конечно.
Бокалы один за другим перемещались из корзины под потолок.
— Дело в том, что вчера я познакомился здесь с одной девушкой. Не знаю, запомнили ли вы меня, но я был у вас вчера.
— Да, я помню. Вы сидели вон там.
Он кивнул в сторону торцевой стены.
Юнас тоже кивнул.
— И эта девушка…
Он замолчал, посмотрел вниз на прилавок, снова поднял глаза и улыбнулся.
— Вы понимаете, мы с ней ушли домой вместе, и все такое. Я взял у нее номер телефона и обещал позвонить, но я потерял его. Ужасно жаль…
Бармен улыбнулся:
— Да уж, не повезло.
— Ее вы тоже помните?
Дурацкий вопрос. Конечно, помнит. Тот, кто ее увидел, не сможет ее забыть.
— Вы имеете в виду ту, которую вы угощали сидром?
Юнас кивнул:
— Ее зовут Линда. Она часто ходит сюда?
— Насколько мне известно, нет. По крайней мере, я ее здесь раньше не видел.
Юнас почувствовал, как тает надежда. Этот человек и это место были единственной зацепкой.
— Так что вы не знаете, как ее фамилия?
Бармен покачал головой:
— Понятия не имею, простите.
Юнас сглотнул.
Бармен глянул на него, подвесил последний бокал и пошел относить корзину. Юнас посмотрел на дисплей телефона, там по-прежнему было пусто. Она знала его имя и адрес, но не звонила. Он посмотрел по сторонам. Чужие губы складывались в слова и улыбки, чужие глаза искали друг друга, чужие руки… Где она сейчас? Может быть, в другом месте, похожем на это, только без него? Ее окружают другие люди, ее облик отпечатывается на другой сетчатке, она внутри кого-то другого.
— Послушайте, пожалуй, я все же смогу вам помочь.
Он снова развернулся к прилавку. Перед ним стоял бармен с чеком в руке.
— Она заплатила за первый напиток по карточке. До того, как вы пришли.
Сердце остановилось. Протянув руку, он взял чек.
— Не волнуйтесь. А чек я должен вернуть.
Он прочитал слова на белом клочке бумаги.
«Хандельсбанкен».
Она оставила десять крон чаевых. И подписалась.
Бармен смотрел на него:
— Но вы ведь сказали, что ее зовут Линда?
Он перечитал подпись. Не мог ничего понять.
— Это, наверное, не ее чек.
— Нет, ее, я помню. Ручка не писала, и ей пришлось взять другую, вот здесь, видите.
Он показал на чеке. Последние буквы были написаны другими чернилами.
— Это ее вы угощали сидром. Послушайте, может, при таком раскладе вам не стоит напоминать о себе? — Бармен криво улыбнулся, как бы подразумевая, мол, у всех случаются мелкие проколы.
Юнас не мог оторваться от этих непостижимых букв. Женщина, заставившая его предать Анну, женщина, которая помогла Анне осуществить ее несправедливую месть, — эта женщина ему солгала. Имя, которое он за последние двадцать четыре часа успел полюбить, было ложью. Ложью, которая проникла прямиком в его душу.
Ее звали Эва.
Эва Виренстрём-Берг.

~~~

Свиная вырезка с запеченным картофелем. И вино — риоха урожая восемьдесят девятого года. Сто семьдесят две кроны за бутылку.
С тем же успехом можно было подать жидкость из держателя для унитазной щетки. О чем она, кстати, действительно подумывала.
За едой они не сказали друг другу ни слова, все общение шло через Акселя. Он сам зажег свечу на столе и сейчас сидел на своем складном стульчике, считая, что начался маленький праздник. Вечер пятницы. Он даже не догадывался, что все праздники в этом доме закончились навсегда и что человек, который их отнял, сидит сейчас справа от него и запихивает в себя еду, чтобы как можно скорее сбежать в кабинет.
Бросив на нее беглый взгляд, Хенрик встал и поднял со стола свою тарелку.
— Ты доела?
Она кивнула.
В другую руку он взял жаропрочную форму с остатками мяса и направился к мойке.
Эва осталась за столом. На мгновение удивилась, как он не обжегся — форма вряд ли успела остыть.
Молча и ловко он убирал со стола, ополаскивал посуду и ставил ее в посудомоечную машину.
Семейный ужин закончен.
Он длился семь минут.
— Аксель, начинаются мультики, пойдем, я включу телевизор.
Аксель слез со стула, и они скрылись в гостиной.
Она так и сидела со своим бокалом вина, он забыл взять его у нее, когда убирал. В бутылке осталось меньше половины, вино он едва пригубил.

Первый раз телефон зазвонил, когда на часах было без четверти двенадцать. Аксель заснул перед телевизором еще в восемь, и Эва отнесла его к ним в спальню. Остаток вечера она провела в одиночестве на диване, уставившись на экран с быстро меняющимися картинками. Когда раздался звонок, Хенрик случайно оказался не в своем кабинетном укрытии, а в туалете. Первой успела ответить она:
— Эва.
Ни звука в ответ.
— Алло?
На другом конце отключились.
Она стояла, прижав трубку к уху, и чувствовала, как растет гнев. Чертова шлюха! Даже в пятницу вечером, когда он дома с семьей, она не может оставить их в покое.
Она услышала звук спускаемой воды, одновременно открылась дверь и в следующую секунду он показался на пороге комнаты.
— Кто звонил?
Вернув трубку на место и изо всех сил стараясь не показать, что задета, она перелистнула страницу рекламного буклета из «Консума» и ответила:
— Не знаю, ничего не сказали.
По его лицу пробежала тень беспокойства.
И он снова ушел в кабинет.
Дверь едва успела закрыться, как тишину нарушил новый звонок.
И на этот раз она успела первой.
— Да?
Снова отбой. И новый сигнал, едва трубка коснулась рычага. На сей раз Эва ничего не говорила, а просто слушала чье-то дыхание.
Но тут вдруг раздались слова:
— Алло?
— Да, это Эва.
— Здравствуйте, это Анника Экберг.
Мама Якоба.
— Мама Якоба из садика. Простите, что звоню так поздно, но вы ведь еще не спите?
— Нет-нет, все в порядке.
— Я только хотела спросить. Это ужасно глупо, но Оса, мама Симона, только что позвонила и рассказала, что Лассе получил странный мейл от Линды Перссон из сада.
— Странный мейл?
— Можно так сказать. Признание в любви.
— Что?
— Да.
— Папе Симона?
— Да, но это еще не все. Мы проверили нашу почту и выяснили, что мы тоже получили это.
— Любовное письмо?
— Ну да, такое же, как и у них, слово в слово. Я надеюсь, оно адресовано Челле, а не мне, но там это не указано. Челле страшно рассердился. Из письма можно сделать вывод, что между ними есть какие-то отношения.
— Какая чушь.
— Вот-вот, но я не знаю, что мне делать.
— А это не может быть какая-нибудь ошибка?
— Не знаю. Письмо отправлено с ее рабочего адреса. Может, она собиралась послать его кому-нибудь другому, но как-то это уж очень по-дурацки. А если так кто-то пошутил, то получилось не очень весело.
Кому как.
— Да, пожалуй.
— Я хотела спросить, может, Хенрик тоже что-нибудь получал?
Она вдруг ощутила необыкновенную бодрость.
— Подождите минутку, я проверю. Хотя нет, мне нужно прервать разговор, чтобы подключиться к Интернету. Я вам перезвоню.
— Хорошо.
Она повесила трубку. Это нужно делать спокойно и без висящей на проводе мамы Якоба. Она улыбалась в темноте, приближаясь к двери и открывая ее без стука. Все, лавина пошла. И неведомо где остановится. Почему-то это даже и не интересно. Все равно всему конец. Осталась только цель — причинить боль в ответ. Наказать.
Он сидел за столом, положив руки на колени и глядя перед собой. В компьютере включился спящий режим, по экрану рассыпались разноцветные кольца. Он слегка повернул голову, услышав, что она вошла.
Но не посмотрел на нее.
— Кто это был?
— Анника Экберг, мама Якоба из садика. Ты давно проверял почту?
— В каком смысле?
— Понимаешь, это чистое безумие, но отец Якоба и отец Симона получили по электронной почте любовные письма от Линды Перссон из сада.
Даже спина выдала его реакцию.
Успело пройти секунды две, прежде чем он оглянулся на нее. Едва глянул в глаза — и снова уткнулся в экран компьютера. Она, наверное, заразная.
— Вот как. И что же там было написано?
Врать он не умел никогда. Неужели он сам себя не слышит? Это деланое безразличие — просто издевательство над ее интеллектом.
— Я не знаю. Они попросили проверить, не получил ли и ты что-нибудь подобное.
Она подошла и встала рядом, прекрасно осознавая, что сейчас ему придется показать ей адреса всех, кто писал ему в последнее время.
Он быстро опомнился:
— Я только что проверял, ничего такого у меня в почте нет.
— Посмотри еще раз.
— Зачем?
— Может, только что пришло.
— Но я проверял пять минут назад.
Он раздражен. Раздражен и зол.
Вот это настоящее удовольствие.
— Пять минут назад я говорила по телефону, и соответственно ты ничего проверить не мог, верно?
Он тяжело вздохнул. Всем своим видом показывая, что считает ее крайне назойливой.
— Может, это было восемь минут назад, я, к сожалению, не засекал время.
— Тогда почему ты не хочешь проверить еще раз?
— Да говорят же тебе, черт возьми, что я только-только проверял.
А голос-то — подавленный! Ты напуган и легко выходишь из себя. Знаешь, а ты бы почувствовал себя намного легче, если бы сейчас встал и во всем признался, трус проклятый.
— Дай мне телефон.
— Кому ты собираешься звонить?
— Аннике.
Он протянул ей беспроводной телефон, она нашла номер в телефонном списке на доске над столом. Анника ответила после первого сигнала.
— Это Эва.
— Ну как?
— Он говорит, что ничего не получал.
В трубке воцарилась тишина.
Хенрик сидел как будто парализованный, уставившись на перемещающуюся по экрану змею из колец.
А Эва думала о своем следующем шаге. Улыбнувшись про себя, посмотрела на его затылок и заговорила, превращая каждый слог в боевой снаряд:
— Мне кажется, мы должны дать Линде возможность все объяснить. Я практически не допускаю мысли, что она послала эти письма умышленно, но, если мы не выясним все обстоятельства, пойдут разные слухи. Думаю, нам надо обзвонить всех и вечером в воскресенье провести собрание. Я могу заняться этим, если хочешь.
Она услышала, как мать Якоба вздохнула на другом конце провода.
— Не хотела бы я оказаться на этом собрании в ее шкуре.
Эх, знала бы ты, что это за шкура.
— И я. Вот уж действительно. Но что поделать?
Так она по крайней мере сможет все объяснить.
Хенрик сидел не шелохнувшись, когда они закончили разговор.
Только шея полыхала огнем — снаряды били без промаха.

Этой ночью она заснула мгновенно. Усталость взяла свое, но, помимо этого, вернулось ощущение безопасности. У нее полный контроль над ситуацией. Ей никто не страшен. Все уже предопределено.
План «А» оказался провальным, несмотря на все предпринимаемые в последние годы попытки. Теперь вступает в силу план «Б». Нужно всего лишь кое-что просчитать. Она сама решит — удастся ему сломить ее или нет, выбор за ней. И уж этой радости она ему не доставит. Больше того — заставит его заплатить за свое предательство, и материально, и морально. Это она раздавит его, а когда он поймет, что происходит, будет слишком поздно. И окажется там, где ему самое место.
В полном одиночестве.

Ее разбудил телефонный звонок. Взгляд машинально упал на циферблат будильника. Кто может звонить в 6:07 в воскресенье? Эту дрянь совсем не учили приличным манерам?
Она взяла беспроводной телефон и успела ответить до второго звонка:
—Алло.
Хенрик повернулся к ней спиной и продолжил спать.
Кто-то дышал ей в ухо.
— Алло?
Ответа нет.
Она отбросила одеяло, встала и вышла из спальни. В кабинете закрыла за собой дверь.
— Тебе что-то надо? Тогда скажи об этом, раз уж все равно звонишь и нас всех будишь.
Полная тишина в ответ. И все же она чувствовала чье-то присутствие на другом конце провода.
Она столько всего хотела бы ей сказать. Слова стремились из мрака наружу. Но ей нужно сдерживаться, она не должна признаваться, что все знает. Иначе она утратит власть. И план «Б» провалится.
— Иди к черту!
И она нажала отбой.

Заснуть после этого было невозможно. Она снова залезла под одеяло и какое-то время просто лежала, уставившись в потолок. Аксель во сне подобрался ближе и, теплый, прижался к ней. Она легла на бок и рассматривала его красивое спокойное лицо. И внезапно ощутила страшную тяжесть в грудной клетке. Она несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь унять боль, но воздух, не прекращая давить на нее, рвался наружу.
Она легла на спину, и у нее тут же заболела левая рука, боль была такой сильной, что она не могла сдержать гримасу. Не плакать, соберись же! Думай о чем-нибудь, попробуй сосредоточиться на чем-то другом.
Дом. Метр за метром она перемещалась по родному дому, вспоминая каждую ступеньку, скрип каждой половицы. Прикосновение к витой ручке входной двери, уверенные голоса родителей, они зашли к ней в комнату, ступают по деревянному полу и думают, что она спит. Бакелитовый выключатель в старой детской, который надо было обязательно проворачивать дважды, иначе он не срабатывал.
И убийственное знание — воспоминания о родном доме не смогут защитить от приступов отчаяния ее сына, когда тот вырастет. Сколько сил и энергии она потратила на то, чтобы создать для него эту защиту!
А он даже не будет помнить о том, что когда-то они были одной семьей.
Ее поражение непростительно.
Наказание вечно.
Но она не собирается нести его одна.

~~~

Эва.
Ее зовут Эва.
Почему она солгала?
Почему пошла с ним домой, допустила к собственному телу, заставила его без оговорок и условий впустить ее в собственную жизнь, раскрыться перед ней?
Он смотрел в потолок, лежа на спине в кровати, и той самой кровати, где они занимались любовью. Где он занимался любовью с ней, а она использовала его, как бездушный предмет. Бесцеремонно проникла в его жизнь, перевернула все в ней вверх дном, украла желание, которое он так долго и бережно хранил.
Она одна из них.
Одна из тех женщин, которые разрушили его семью и отняли у него маму.
Сила, которую она ему якобы дала, в мгновение ока превратилась в уязвимое место, незащищенную брешь, ведущую в самые темные глубины его страха. Страха, побороть который мог только Контроль. Его единственное оружие.
Он физически ощутил приближение навязчивого состоянии. И у него не осталось ничего, что помогло бы ему преодолеть приступ.
Всего несколько часов назад он был таким сильным.
Кто она — та, по чьей вине он переживает все это?
В телефонной книге нашелся номер.
Район Накка.
Десять минут на машине.
Но он не может выйти из квартиры.

Первый раз он набрал номер, когда часы показывали 23:44. Он сидел в кровати голый, аппарат стоял строго в правом углу ковра. Прозвучали два сигнала. И ложь заговорила ее голосом:
— Эва.
Значит, она призналась.
Он повесил трубку, чувствуя, как нарастает ярость. И быстро нажал на кнопку повтора.
— Да.
Он снова отключился. Почему она говорит «да», когда он звонит? Ее голос пронзал его насквозь, пробуждая разрушительные устремления. Воспоминания о ее наготе гнали кровь вниз живота, где росло желание. Он лег на кровать не в силах пошевелиться. Он снова во власти врага, который насмехался, издевался над ним.
Ты ни на что не годен. Тебя никто не хочет.

Возможно, он несколько часов проспал, возможно, нет.
Когда он позвонил в следующий раз, на часах было семь минут седьмого.
Он должен услышать ее голос.
— Алло.
Должен.
Никто у него этого не отнимет.
— Тебе что-то надо? Тогда скажи об этом, раз уж все равно звонишь и нас всех будишь.
Он перестал дышать.
Нас всех будишь. 
Ты звонишь и нас всех будишь.
— Иди к черту.
Она повесила трубку. Та, которая предыдущей ночью обнимала его, дала ему шанс, вернула предвкушение в его жизнь.
Она спит с кем-то, кто входит в понятие «мы».
Кто этот «он»?
Тот, который годен?

~~~

Все утро она пролежала в постели. Когда Аксель проснулся, Хенрик отвел его в гостиную, включил детский канал, но досыпать субботние полчаса, как это часто случалось раньше, не вернулся. Она услышала, что вместо этого он отправился в кабинет и включил компьютер.
Боль в груди притупилась и почти прошла.

Когда электронные цифры на часах показали без четверти двенадцать, он внезапно возник на пороге спальни.
— Вечером меня не будет. Микки позвал выпить пива.
Она промолчала. Лишь констатировала, как неумело он врет, просто до обидного.
— Иди.
И он снова ушел.
Она встала, потянулась за халатом и вышла в кухню. Аксель катал на полу мячики по невидимым рельсам, Хенрик сидел за обеденным столом и читал «Дагенс нюхетер».
— Я обещала Аннике всех обзвонить, чтобы завтра провести собрание.
Он посмотрел на нее.
—Зачем?
—У тебя есть другие предложения?
Не ответив, он углубился в газету.
Эва продолжала:
— Будь я на месте Линды, я бы хотела, чтобы мне дали возможность все объяснить. Как ты считаешь?
Будь она на месте Линды.
Она незаметно фыркнула.
Именно что.
Он листал страницы, но явно не мог прочитать ни слова.
— Я просто не понимаю, какое все это имеет отношение к тебе. Почему именно ты организуешь это собрание? Ты же не получала никаких писем.
Нет, но оружейный шкаф в подвале моего дома ломится от любовных посланий, адресованных тебе.
— Потому что речь идет о воспитательнице Акселя. Ты же понимаешь, что, если вся история выйдет наружу, это повлияет на ситуацию в садике. Ты-то сможешь доверять ей, если выяснится, что она действительно посылала эти мейлы?
— Но это ее личное дело.
— Ее личное дело? Рассылка любовных писем отцам детей?
— Это сделала моя воспитательница?
Аксель тихо сидел на полу, взвешивая в руке зеленый мячик.
Хенрик бросил на нее взгляд, полный презрения. Или ненависти, она не знала.
— Ловко. Очень ловко.
Он встал и нервными шагами вышел из кухни. Она теперь умела их считать. Одиннадцать от его места за обеденным столом до кабинета, двенадцать, если он при этом закрывает за собой дверь.
Двенадцать.
— Что случилось с моей воспитательницей?
Она подошла к сыну и села рядом. Незаметно взяла красный мячик и показала фокус, вытащив мячик из-за его уха.
— Ой, а я думала, что у тебя в ушах только зеленые мячики.
Он улыбнулся:
— А в другом ухе у меня тоже что-нибудь есть?
Она быстро осмотрелась в поисках нового мячика.
— Нет, там еще ничего вырасти не успело. Зеленые обычно растут дольше.

Взяв беспроводной телефон и расположившись на террасе, она начала звонить. Накинула на плечи кофту, но на улице стояла непривычное для марта тепло, и через какое-то Эва время сняла ее и положила рядом на скамейку. Посмотрела в сторону Накки —туда, где из зеленого массива взмывали в небо две телевышки, похожие на пару футуристических стальных монстров. Никке и Нокке, как их окрестил Аксель, едва научившись говорить. Несмотря на то что вышки резко контрастировали с окружающим ландшафтом, она их всегда любила, они указывали ей путь домой. Она вспомнила, как летела из командировки. На встрече, ради которой Эва поехала в Эребру, вскрылись неразрешимые проблемы, и в самолет она села взвинченная и полная тревоги. Было около десяти вечера, и сразу же после взлета она вдалеке разглядела их. Как забыть это чувство — она далеко, но видит свой дом, в котором Хенрик, Аксель и покой. И мгновенное прозрение, понимание того, что в этой жизни действительно важно.
А потом шли годы.
Шестнадцать раз она повторила, что воспитатель Линда отправила непрошеные любовные письма отцам нескольких детей из группы, и им нужно собраться в воскресенье вечером. После седьмого разговора, прежде чем она успела набрать следующий номер, пробился входящий звонок:
— Здравствуйте, Эва, это Черстин из детского сада. — Грустный голос и уставший. — Я только что беседовала с Анникой Экберг и знаю, что вы тоже говорили с ней вчера.
— Да, она звонила нам поздно вечером.
Далее последовала короткая пауза и тяжелый вздох.
— Линда совершенно растеряна. Она не посылала эти письма. Мы не знаем, как это получилось.
— Да, должна признаться, я очень удивилась. Я с трудом представляю, что это может быть правдой. Я имею в виду, что у Линды могут быть отношения с кем-либо из родителей. Это было бы чересчур.
Она посмотрела в сад, пытаясь найти слова, которые передавали бы ее чувства. Спокойствие, она снова контролирует ситуацию. Невидимый паук плетет паутину, о существовании которой никто, кроме нее, не догадывается. И одновременно вопрос — зачем ей этот контроль? Куда она вообще-то движется? Не надо об этом думать. Есть только здесь, и только сейчас. Следующий вдох, следующий миг. Все прочее невозможно представить. Толстую красную черту провели маркером в воображаемом календаре, и стереть ее никто и никогда не сможет. Ни при каких обстоятельствах. Прошлое и будущее откололись друг от друга и никогда больше не встретятся. А она осталась в пустоте между ними.
Внезапный звук заставил ее повернуть голову. Боковым зрением она уловила какое-то движение. Что-то большое мелькнуло и исчезло за сараем в углу сада. Случись такое в какой-нибудь день до роковой черты в календаре, она бы немедленно ринулась проверять основные стратегические точки, но сейчас ей безразлично. Пусть косули сожрут все до последней травинки, до последнего заботливо выращенного цветка. В этом саду все равно ничего больше не расцветет.
— Я слышала, что вы предложили провести собрание завтра вечером и поначалу засомневалась, но... Другого решения, пожалуй, нет. Я только боюсь, выдержит ли Линда. Все это наложится на массу всяких других вещей, ведь раньше ей многое пришлось пережить, она, собственно, поэтому и переехала в Стокгольм. Сейчас, конечно, незачем этого касаться, но я просто хотела, чтобы вы знали. — Снова тяжелый вздох. — Я вообще-то позвонила, чтобы вы передали, когда будете всем звонить, что Линда крайне расстроена и что она не посылала никому никаких писем.
— Разумеется.
Линде пришлось многое пережить, именно поэтому она и переехала и Стокгольм.
Интересно. Весьма и весьма.
Но сколько бы ей ни пришлось пережить, уважать чужую жизнь она так и не научилась. Нет, здесь она бьет все вдребезги, и сразу в душ, чтобы снять сережки. Берем, что хотим, и не важно, что разрушится чужая семья.
Нет, милая Линда, то, что тебе пришлось пережить, это ерунда. Для тебя сейчас все только начинается.
В то же время знать, что в Стокгольм ты удрала от своей прежней жизни, может оказаться полезно.

Хенрик ушел еще в четыре. Разодетый, свежевыбритый, в облаке одеколона отправился пить пиво с Микке. Он просидел весь день в кабинете, периодически выходя и слоняясь по дому из угла в угол. Как зверь в клетке. Сама же она выступала ненавистным дрессировщиком, от которого он зависит, но который наводит порядок в клетке.

В восемь она уложила Акселя, и он, слава богу, сразу уснул. Она точно знала, куда ушел Хенрик, и ни одна телепрограмма не могла увлечь ее воображение. Она думала только о том, где они сейчас, что делают. Представляла, как он и Линда лежат рядом, как он ее утешает. Отдает этой Линде их любовь и нежность.
Хенрик и Энн.
Кик давно это было.
Как такое случилось? В какой момент стало слишком поздно?
Она осталась одна, а он нашел себе новую спутницу, которой доверяет и с которой преспокойно собирается строить новое будущее. Невыносимое чувство оттого, что тебя отвергли, забраковали, заменили кем-то, кто точнее соответствует его ожиданиям от жизни. А она. Эва, видимо, уже не соответствует. Но о том, что он в ней разочаровался, он не промолвил ни слова. Он даже не может объясниться с ней, как того требует простое уважение, честно дать ей шанс понять, что произошло.

Она выключила телевизор, и комната погрузилась во тьму. Чтобы зажечь хоть одну лампу, сил уже не было.
Она села в кресло у большого окна. На улице стояла кромешная тьма. Даже луна отказалась освещать их обреченный сад. Включив настольную лампу, Эва потянулась за романом, который начала читать еще до роковой черты в календаре. Но неоткрытая книга так и осталась лежать у нее на коленях.
Читать ее уже не интересно.
Любопытно, Линда уже прочитала мейлы, которые отправила? Текст ведь как-никак сочинила она. Интересно, как они отреагировали на знакомые слова? Что подумал Хенрик, когда узнал любовные письма, хранящиеся за замками и запорами в оружейном шкафу? Может, он начал что-то подозревать? Но спросить он ни за что не сможет. Она улыбнулась, подумав о выборе, перед которым его поставила. Ну, Хенрик, что ты теперь предпримешь? Когда твоя законная, понимающая жена, мать твоего сына, стала твоим главным врагом?
Она посмотрела на собственное отражение в темном стекле. Слова Линды непрошено проникли в ее память, вьелись туда накрепко, как уродливая татуировка. И Эва знала, что эти слова останутся с ней на всю жизнь.
Я сознаю, что готова потерять все ради того, чтобы быть с тобой. 
Люблю тебя, твоя Л. 
Быть любимой.
Любимой так сильно, как Хенрик.
Интересно, как он отвечал на эти письма. Находил ли слова, которые никогда не приходили к нему раньше, потому что у него не было для них повода.
Слова, которые на протяжении их брака не использовались за ненадобностью, но которые ждали своего часа. Слишком сильные, слишком яркие, мощные, несоразмерные, они наконец вырвались на волю и нашли себе применение.
Они помогут ему сберечь и сохранить обретенное.
Если бы кто-то любил ее так.
Если бы она могла позволить так ее полюбить.
Она закрыла глаза, вынужденная признать: он нашел то, о чем сама она мечтала всегда. Настоящую страсть. Ту, непреодолимую, что пронзает насквозь, заставляя отдать себя без остатка. Ту, которой она сама никогда не испытывала. Любить безоговорочно и быть любимой, не стремясь при этом каждую секунду быть успешной, умной, лучшей. А оставаться такой, какая ты есть, позади фасада, умело выстроенного, чтобы скрыть страх перед неудачей. Страх провала. Страх быть брошенной.
Ты же такая сильная. Сколько раз она слышала это? Она так хорошо играла свою роль, что ни одному человеку не удалось увидеть суть — ту другую, потаенную. С ее тайным стремлением когда-нибудь, не смущаясь, проявить слабость, прекратить бороться за награду, отважиться открыть кому-нибудь самое сокровенное и ничего не бояться.
Чтобы кто-нибудь когда-нибудь сказал ей «я люблю тебя» и, осознавая каждый звук этой фразы, искал другие, еще более сильные слова, потому что даже «я люблю тебя» — это слишком мало.

Она вздохнула и открыла глаза.
От осознания всего этого у нее застучало сердце. Она посмотрела на себя в темном окне, и ей стало стыдно. Она сильная и самостоятельная, а это все романтическая чушь.
И все-таки.
Мог бы кто-нибудь полюбить ее так же?
Чувство долга не позволяло ей признать свои тайные желания, связанная обязательствами и принесенной клятвой, она вытеснила их в позорный угол и закрыла на замок.
Из верности к Хенрику.
Он — тот, с кем она решила прожить жизнь, с ним у нее уже столько общего, она не сможет причинить ему такую боль. Она постаралась заполнить время работой и общением с друзьями, восполняя то, что Хенрик дать ей не мог.
Ради сохранения семьи.
И вот она одна.
А он нашел то, о чем она мечтала.
И он ей лжет, как будто они никогда не были друзьями, как будто никогда не жили одной жизнью. Как будто все это ничего не стоит.

Она долго сидела, глядя себе в глаза, пока собственное лицо не показалось ей совершенно незнакомым.
И вдруг движение. Совсем близко за ее отражением мелькнула тень. Страх ударил ее, как электрический разряд. На террасе кто-то стоял и смотрел на нее. Она быстро погасила лампу, встала и отошла от окна. Тяжесть в груди. Темнота за окном, лишь смутные очертания ветвей на фоне темного неба. Она прижалась спиной к стене и не решалась пошевелиться. Кто-то обошел дом, проник на террасу и под покровом темноты подсматривал за ней, стоял в метре от нее, заглядывая в ее самые потаенные мысли.
Внезапная тоска по Хенрику. Скорее бы он вернулся.
Медленно, не отрывая взгляда от темного окна, она пошла на кухню. Торопливо отступая, нашла телефон на кухонной столешнице и набрала короткий номер его мобильного. Второй сигнал, третий, четвертый. И тишина, после того как он отклонил звонок.
Даже автоответчик не включился.
Она одна.
Дома.
А на террасе, совсем близко, в кромешной темноте стоит кто-то, кому это известно.

~~~

Да, ничего не скажешь, в красивом доме живет женщина, которая ему солгала. Старинном, построенном не меньше ста лет назад, с желтыми деревянными панелями, резными белыми наличниками, в хороводе узловатых голых стволов фруктовых деревьев, ожидающих весны. Две машины у гаража, «Сааб-95 комби» и белый «гольф». Обе гораздо новее его старой «мазды». Значит, здесь, в этой благополучной пригородной идиллии и живет женщина, осквернившая его тело и обманувшая его душу. Живет с кем-то, кто входит в понятие «мы».
Оставив машину за пару кварталов, он дошел до места пешком. Все утро он мучился оттого, что должен уйти из квартиры, но, когда наконец решился, это оказалось на удивление легко. Может, ему помогли новые ощущения — чувство свершившейся несправедливости, где он жертва, и необходимость защититься не от внутреннего, а от внешнего врага.
Он миновал почтовый ящик — кобальтово-синее творение из металла, запирающееся на ключ и с такой крохотной щелью, куда почту приходится запихивать обеими руками. Предмет ненависти почтальонов и разносчиков рекламы. А вот и они, два имени, добропорядочная чета, владеющая этим домом. Эва и Хенрик Виренстрём-Берг.
Эва и Хенрик.
Слева от дома участок граничил с лесопосадкой, отделенный лишь небольшой просекой. Он огляделся и, не обнаружив вокруг никаких следов человеческой жизни, неспешно направился к лесу и скрылся в чаще. Остановился за деревом, прижался руками к шершавой коре и посмотрел на задний фасад дома. Открытая терраса, газон, фруктовые деревья, клумбы, в углу участка — сарай, выкрашенный в желтый цвет. Все ухожено, всюду порядок — тщательно оберегаемое жилище. Не отрывая взгляд от дома, он прижался щекой к дереву, кожей ощутив шершавую поверхность, и дрожь прошла по всему его телу. Она сейчас там, за теми окнами? А он, он тоже там — тот, которого зовут Хенрик и которому она изменяет, несмотря на все его достоинства?
Шлюха, вот кто она такая.
Наверное, он простоял за деревом минут тридцать, когда дверь на террасу вдруг открылась. Сначала он не понял, кто это сделал, но уже секунду спустя перед ним внезапно появилась она. Его поразила собственная реакция. Он ненавидел ее, но то, что она, жива-живехонькая, внезапно оказалась рядом, заставило его испытать такое сильное желание, о котором он раньше и помыслить не мог. Никогда прежде за все годы тоски, за все ночи, проведенные у немого тела Анны, его желание не было таким сильным — он хочет обладать женщиной, которую видит перед собой, и больше ему ничего не нужно. Но он ненавидит ее, она обманула его, использовала. Внутри него боролись несоединимые чувства, заставляя его все сильнее вцепляться в ствол, чтобы удержаться на ногах.
Так близко и так далеко.
Там, на террасе, она села, держа в одной руке телефон, а в другой лист бумаги формата А4. На плечи накинута голубая кофта.
Сначала она сидела совершенно неподвижно, вперив взгляд в газон. Потом выпрямилась, посмотрела на телефон в руке и набрала номер. Разобрать, о чем она говорит, он не мог, до его укрытия долетали лишь отдельные слова.
Разговор продлился минут пять, и, едва закончив его, она заглянула в бумагу и набрала новый номер.
Чувство, что он видит ее, а она об этом не знает, привело его в возбуждение. Она предоставлена его глазам, она беззащитна, он имеет власть над ней. Снова и снова она набирала номера, интересно, кому она звонит, о чем беседует, он хотел это знать. Разговаривая, она выглядела серьезной и ни разу не улыбнулась. Кофту в какой-то момент сняла и положила рядом. Он видел под свитером очертания ее груди — груди, которую его руки ласкали всего лишь двое суток назад. Ему захотелось взять кофту, которая только что покрывала ее тело, почувствовать ее запах, надеть ее.
Телефон у нее в руке зазвонил. Она нажала кнопку, и он услышал, как, отвечая, она назвала свое имя. Имя, которое хотела скрыть от него. Нужно узнать, что она говорит. Медленно, осторожно, не дыша, чтобы не привлечь внимание, он передвигался, прячась за стволами, и наконец добрался до последнего дерева на границе с участком. Желтый сарай теперь находился всего в паре метров от него.
Она смотрела на землю.
Не колеблясь он воспользовался случаем, пробежал короткое расстояние и юркнул за стену. В просвете между стеной и водостоком он мог смотреть на нее одним глазом, но голоса ее по-прежнему не слышал. Она все-таки слишком далеко.
Сделав еще два звонка, она резко встала и скрылась за дверью. Голубая кофта осталась на скамейке.
Какое-то время он стоял на месте, не зная, что делать дальше. Солнце скрылось за верхушками деревьев, и он вдруг почувствовал, что замерз. Пока она находилась рядом, он не замечал физических ощущений. Может, от нее идет особое излучение? Ее образ словно дает ему защиту.
Короткий путь назад до леса он преодолел бегом, потом без спешки вернулся на улицу к фасаду дома и там остановился. Теперь он должен увидеть другого. Того, кого, судя по всему, зовут Хенрик, кто подпадает под определение «мы» и кого пока что-то совсем не видно. Неторопливым шагом он снова прошел мимо почтового ящика с их именами. Понял, что если остановится и будет стоять, то наверняка привлечет ненужное внимание, и поэтому направился к улице, где оставил машину. Он здорово промерз и в машине первым делом включил печку на полную мощность.
Домой возвращаться не тянуло, его как магнитом тянуло к желтому домику с белыми наличниками. Он включил первую передачу и поддался притяжению — сделал небольшой крюк на черепашьей скорости и вернулся. Она там. И он — тот, кто годен, — тоже.
В тот момент, когда он проезжал мимо почтового ящика, дверь открылась.
И появился он.
Нога нажала на тормоз, прежде чем мозг успел подумать. Мужчина закрыл за собой входную дверь и с любопытством посмотрел в его сторону. Юнас отвернулся, он хотел смотреть еще, смотреть внимательно, но его самого не должны были видеть. Не сейчас. Еще не время.
Впереди метрах в ста — поворот. Когда он, развернувшись, снова проезжал мимо дома, его удачливый соперник как раз выезжал из ворот задним ходом. Юнас притормозил и пропустил его. Рука в окне «гольфа» махнула ему в знак благодарности, он слегка кивнул в ответ.
Да пожалуйста! А еще я переспал с твоей женой.
Он поехал за «гольфом», держась на должном расстоянии. По извилистым пригородным дорогам и дальше по трассе к центру города. Между ними две машины, никто не должен знать, что он здесь, что он следит, контролирует, что он хозяин положения. Он совершенно спокоен. И никакой навязчивой тревоги.
У Данвикстулл они взяли влево к новостройкам Норра Хаммарбюхамнен, дальше сразу направо, и еще раз направо. Эту часть района Сёдермальм он знал, он проработал здесь неделю, подменяя кого-то несколько лет назад, когда в городе бушевал грипп. «Гольф» свернул направо к улице Дувнэсгатан и на мгновение скрылся из вида. А когда начал парковаться у одного из домов, Юнас притормозил, потом проехал дальше, повернул за угол, остановил машину и вышел. Пешком вернулся к дому на Дувнэсгатан и сразу же увидел, как в машине открывается дверь, а из расположенного неподалеку подъезда выходит блондинка примерно одних с ним лет, ну, может, чуть постарше. Натянув капюшон, Юнас прошел вдоль склона на другой стороне улицы и остановился напротив «гольфа» возле какой-то витрины. Он смотрел на их отражения в стекле и больше ничему не удивлялся. Все перепуталось. В какое-то мгновение фокус его взгляда сместился, и он заметил текст объявления внутри витрины — «Помещение сдается». Кроме объявления, в витрине ничего не было. Лишь отражения, которые могли кое-что поведать. Женщина, которая только что вышла из подъезда, и мужчина по имени Хенрик, который только что покинул свой прекрасный загородным дом, стояли рядом на противоположной стороне улицы. Стояли неподвижно, почти судорожно вцепившись друг в друга, обнявшись так крепко, словно боялись упасть, если кто-то из них ослабит объятия.
Стояли долго. Достаточно долго для того, чтобы человек у пустой витрины мог вызвать подозрение — если они вообще замечали то, что находится за пределами вмещающего их невидимого шара.
Кто он, этот Хенрик? В доме, откуда он только что уехал, осталась женщина, о какой можно лишь мечтать. А этот тип стоит и обнимает другую. Не оглядываясь он пошел назад к машине. Чувствовал растерянность, не понимал, что же он на самом деле видел и так ли все, как ему кажется. Муж и жена удовлетворяют свои желания в разных местах, с другими, а не друг с другом.
Гадость.
Никогда в жизни.
Когда он женится и его полюбят по-настоящему таким, какой он есть, когда его поймут, он никогда больше не посмотрит на сторону. Он отдаст всю страсть, которая таится в нем, он сделает свою женщину королевой. Будет поклоняться ей, исполнять все ее желания, его любовь будет рядом с ней каждую секунду. Он никогда не предаст. Его любовь будет творить чудеса, если кто-то сумеет выпустить ее на волю. Если кто-то захочет ее принять. Почему никто из женщин не видит, на что он способен, не замечает его внутреннюю силу? Почему никто не берет то, что он пытается отдать?
Анна все знала, и все равно он ей не подошел.
На него снова обрушилась тоска, тоска оттого, что он не может найти выход из своего одиночества. И мысль о человеке по имени Хенрик, которого он только что видел в объятиях другой женщины. У него есть все, о чем можно лишь мечтать, но этого ему мало.
И Линд... Эва.
Эва.
Чего она желала ему, когда шла с ним домой?
Краем глаза он заметил приближающийся автомобиль. Когда машина проехала, он увидел, что это «гольф». Белокурая женщина сидела на пассажирском месте.
Он повернул ключ зажигания и скорее машинально, чем осознанно направился следом за ними. Налево на улицу Реншерна и дальше на кольцевую к выезду на Нюнэсвэген. О том, чтобы держаться на расстоянии, он даже не думал. Он имеет право ехать, куда ему угодно.
И в небольшую пиццерию в стороне от дороги на полпути к Нюнэсхамну он тоже может поехать, что он, собственно, и сделал. И увидел, как в ста метрах впереди, на маленькой огороженной парковке, примыкающей к зданию, остановился «гольф». Заведение не выглядело ни шикарным, ни даже уютным, и выбрали его, наверное, только потому, что оно располагалось на приличном расстоянии от дома в Накке. Ну конечно, измена требует определенной осторожности, об этом он знает лучше других. Он чувствовал, как растет презрение к тем двоим, что скрылись сейчас за стеклянной дверью. На ее плече его рука, заботливая, внимательная. Какой дурой надо быть, чтобы доверять мужчине, который одновременно обманывает еще одну женщину?
Все так непонятно.
Прежде чем выйти из машины, он немного подождал, неторопливо и внимательно прочитал заламинированное меню, висящее сбоку от двери. Они сидели друг напротив друга за столиком в самом углу, и мужчина с нешведской внешностью принимал у них заказ. Особого оживления не наблюдалось, посетители сидели всего за двумя столиками — за одним трое подростков с пивом, которое им, скорее всего, еще не по возрасту; за другим уже расплачивалась семья с детьми. И все же ничего странного в том, что он выбрал столик именно рядом с этими двоими, не было. Он сделал несколько шагов и, отодвигая стул, краем глаза заметил, что неверный муж по имени Хенрик возвращает официанту меню. Юнас сел, и секунду спустя это же меню оказалось у него в руках.
Руки.
Их руки ласкали одну и ту же женщину.
Эти руки — безоглядно любя, а те — безоговорочно предавая.
И все-таки тот, другой, имел на нее право.
Он положил меню на стол, не хотел к нему прикасаться, а попытался вспомнить какое-нибудь название из списка, вывешенного возле двери.
Официант с нешведской внешностью ушел на кухню, и те двое заговорили друг с другом. Он слышал каждое слово, несмотря на то что они говорили приглушенными голосами. И внезапно он все понял. Почему это случилось. Почему он должен был увидеть ее под красной маркизой позапрошлым вечером, почему именно он и она должны были встретиться.
Ему поручена миссия.
Он-то думал, что она должна спасти его. Но все совершенно наоборот! Это он должен спасти ее! От этих беспощадных предателей, которые сейчас тупо едят свои «Четыре сезона». Он должен спасти ту, которой здесь нет и которая не может за себя постоять.
Съесть заказанную пиццу он не смог. Оставил нетронутой и попросил счет.
Эхо их голосов звучало у него в голове всю дорогу до Накки.
— Когда ты расскажешь ей все? Я так больше не могу.
— Я знаю. Ведь есть еще Аксель. Я должен сначала найти квартиру, чтобы он смог жить и у меня.
И тогда он понял, что где-то среди этих занятых только собой людей есть мальчик.
Сын.
И, спрятавшись в пригородной пиццерии из опасения, что его заметят, отец этого мальчика ест пиццу в компании со шлюхой.

Успело стемнеть, когда он свернул на уже знакомую улицу, где сейчас находилась она. Остановившись рядом с машиной, он залюбовался игрой огней на телевышках в паре сотен метров от ее дома. Вышки окутывало сияние, оно расходилось в стороны веером прямых лучей, пробивающих облака и постепенно теряющихся в бесконечности. Конечно, ее жизнь озарена, и ей нужно лишь следовать за светом.
На этот раз он направился прямиком на участок и пошел вокруг дома, останавливаясь у каждого окна и осторожно всматриваясь в темные стекла. Ни тени ее, нигде. На заднем дворе он заметил отблеск света в панорамном окне, выходящем на террасу. Встал на газоне у края участка, приближаться нельзя, иначе она может обнаружить его. А это пока рано. Она еще не готова.
Наконец он снова видит ее. Она сидит в кресле у окна, горит только лампа для чтения. В какое-то мгновение ему показалось, что она смотрит прямо на него, но потом он понял: ее взгляд устремлен в окружающую его темноту. Его непреодолимо тянуло к ней. Медленными осторожными шагами он приблизился к террасе. Три ступеньки — и он рядом. Совсем рядом. Если бы не стекло, он мог бы коснуться ее. На ее коленях нераскрытая книга, он посмотрел на руки, лежавшие поверх нее. Эти руки ласкали его, они вернули его к жизни. Единственное желание — снова почувствовать кожей их прикосновения. Но он должен совладать с собой, должен дать ей время, чтобы она успела все понять. Он поднял взгляд и посмотрел ей в лицо. Оно ничего не выражало, но он заметил, как из ее глаз катятся слезы, оставляя на щеках белесые следы.
Любимая, если бы я мог тебя обнять. Не бойся, у тебя есть я, я буду оберегать тебя. Я докажу тебе свою любовь. И когда ты поймешь, на что я готов ради твоей любви, ты меня полюбишь. Навсегда. И я никогда тебя не оставлю. Никогда.
Он вдруг почувствовал, как от благодарности увлажняются его собственные глаза. Он и она, в слезах, всего лишь в метре друг от друга.
Даже мысль об одинокой ночи в квартире больше не пугала.
Уверенный в себе, он отошел в сторону, обогнул дом и вернулся к машине.
Никто лучше его не представляет, что предательство может сделать с женщиной. И что нужно для того, чтобы ее спасти.
На этот раз он не проиграет.
Ему дали еще один шанс.

~~~

Когда ключ наконец щелкнул в замке, сна у нее не было ни в одном глазу. В темноте она тревожно ходила по дому от одного окна к другому и всматривалась в сад. Но не замечала ни движения, ни звука — только легкие тени деревьев, когда между облачных круч вдруг проглядывала луна. И размытое зарево прожекторов на телебашнях.
Услышав, что он пришел, она поспешила в спальню и улеглась рядом с Акселем. Часы показывали начало пятого.
Он без суеты помылся в ванной. Прошло почти полчаса, прежде чем она услышала шаги на лестнице, а в следующую минуту он лег на свое место с другой стороны двуспальной кровати. Она притворилась, что только что проснулась.
— Привет.
— Привет.
Он лег на бок спиной к ней.
— Удалось повеселиться?
— Ммм.
— Как там Микки?
— Хорошо, спокойной ночи.
Уже утром в воскресенье она поняла, что он хочет что-то сказать. Он неприкаянно бродил по дому, надолго выходил из кабинета и даже подолгу находился в одном помещении с ней. Но она не собиралась помогать ему начать разговор, ей нравилось наблюдать за его мучениями. Наконец за обеденным столом с наспех состряпанным омлетом он созрел. Аксель на своем высоком стульчике в случае чего послужит щитом.
— Я подумал над тем, что ты сказала. Что мне стоит уехать на несколько дней.
Она решила молчать. Взяла нож Акселя и помогла ему собрать остатки еды в горку, с которой он сможет справиться.
— Я уеду в понедельник утром, если все будет в порядке. Всего на пару дней.
— Конечно. А куда?
— Не знаю. Возьму машину и поеду куда глаза глядят.
— Один или?
— Да.
Основа основ: хочешь врать убедительно — не отвечай на вопрос слишком быстро. Кретин.
Она встала и начала собирать тарелки.
— Ты помнишь, что сегодня в садике собрание? Я думала отвезти Акселя к родителям, чтобы мы смогли пойти оба.
Она заметила, как он сглотнул.
— Я говорила с Черстин. Бедная Линда, видимо, не в себе. Она уверяет, что не посылала эти мейлы.
Он взял стакан с водой и пил, пока она продолжала говорить.
— Ты понимаешь, как эта штука устроена? Кто-нибудь, кроме нее, может использовать ее почту?
Он встал, чтобы отнести стакан в посудомоечную машину.
— Наверное.
Видимо, он уже сказал все, что хотел. И если она хочет добиться от него еще чего-нибудь, нужно делать это сейчас. Пока он не прошел свои двенадцать шагов.
— Но почему в таком случае с ней так поступили? Невероятно, она же может из-за этого лишиться работы. Если кто-то так пошутил, то странные у нее друзья, ничего не скажешь.
Но эту тему он обсуждать, очевидно, не намерен. И первые шесть шагов к свободе уже проделал.

Родители предложили заехать за Акселем, и мысль о том, что Хенрику придется пить кофе с тестем и тещей, убедила ее согласиться. Она испекла бисквит и накрыла в гостиной, чтобы все выглядело поторжественней.
Хенрик присоединился к ним не сразу. Тянул до последнего, сидел, закрывшись в кабинете, а когда наконец вышел и сел за стол, его кофе успел остыть. Он отлучился на кухню, чтобы вылить чашку, вернулся и снова сел на свое место.
— Ну что, поздравляем.
Аксель сидел на коленях у ее отца.
— Эва сказала, тебе заказали большую газетную статью.
Хенрик непонимающе посмотрел на тестя.
— Вы же это как раз недавно праздновали, — растолковывал тот.
Хенрик бросил взгляд на Эву. Помогать она не собиралась.
— А, это, ну да...
— А какая газета?
— Да новая одна, я толком не понял, как они называются.
На этом собственно дискуссия закончилась. Хенрик молча выпил кофе, родители Эвы изо всех сил пытались поддерживать разговор. Сама она только сидела и удивлялась. Наверное, они никогда больше не соберутся вместе. Этот раз — последний.
Скоро ей придется рассказать им обо всем, обсудить денежные вопросы. Понадобится их помощь, когда она будет выбрасывать его из дома.
Но пока рано.
— Ну что, мы, пожалуй, поехали?
Не вопрос, а скорее утверждение. Она поняла, что за столом довольно долго царила полная тишина. И, подняв глаза, поймала на себе мамин взгляд. Когда отец вставал, его стул царапнул пол.
— Ну что, Аксель, как насчет того, чтобы поехать к нам, пока мама с папой будут на собрании?
Эва начала собирать со стола кофейные чашки.
— Аксель, хочешь взять с собой что-нибудь к бабушке и дедушке? Тогда сходи к себе. Можешь сложить все в рюкзак.
Она забрала со стола блюдо с бисквитом, к которому никто, кроме Акселя, не притронулся, и вышла с ним на кухню.
Хенрик сбежал к себе, едва представился случай.
— Пойду работать. Пока, Аксель. До вечера.
Он прошел мимо двери в кухню, не удостоив Эву даже взглядом.

До собрания оставалось еще около двух часов. Эва расположилась на кухне за обеденным столом, прихватив скопившуюся на разделочном столе кипу бумаг. Неразобранная почта, по большей части конверты со всевозможными уведомлениями, адресованными Хенрику. Он давно перестал открывать их сам. Из опасения, что они пролежат слишком долго и среди них затеряется какой-нибудь счет, она делала это за него. Ни он, ни она этого не комментировали. Равно как и многое другое. Она никогда бы не доверила ему оплату счетов, так как точно знала, что ни один он не оплатит вовремя. Где ему справиться с этим, если у него не хватает сил даже на собственную почту? И все же в глубине души ей всегда хотелось, чтобы он принимал больше участия в их общих финансовых делах.
Впрочем, уже не хочется.
Скоро у нее не будет ни этой проблемы, ни многих других.
Она посмотрела по сторонам. Сколько труда она сюда вложила, сколько энергии! Этот старинный раздвижной стол, сколько антикварных магазинов она объехала прежде, чем нашла то, что хотела. Этот цветочный горшок на полу, собственноручно притащенный из Марокко, который был для нее настолько важен, что она даже переплатила за перевес багажа. Картина из родительского дома, стулья, стоившие целое состояние, банки, которыми никто не пользуется, но которые стоят на кухонной полке потому, что создают уют. Все вдруг стало безобразным. Как будто все привычные предметы изменились и она видит их впервые в жизни. Все, что ее окружает, больше ее не касается. Она начисто забыла, что когда-то все это имело для нее огромное значение. Все, что было для нее само собой разумеющимся, любимым, трогательным, драгоценным вдруг перестало им быть. Словно объектив, куда она смотрела в полном одиночестве, сместился и исказил все вокруг. Единственное, что она теперь видела, — насколько все бессмысленно. Но она осталась посреди всего этого совсем одна, внутри своего собственного мира. Сидит тут и, как всегда, собирается оплачивать счета из мира внешнего.

Дверь кабинета открылась. Он вышел в гостиную, но быстро вернулся, подобрал с пола игрушку, положил ее на разделочный стол И снова скрылся.
Она пробежала глазами брошюру из муниципалитета, переложила ее в стопку с макулатурой и открыла следующий конверт.
Он вышел и снова бесцельно прошелся по комнатам. Когда же, спустя всего несколько минут, это повторилось в третий раз, она не сдержалась.
— Тебя что-то беспокоит?
Оторвав прозрачное пластиковое окошко, она положила конверт в стопку с макулатурой.
Быстро-возвращайся-в-кабинет-и-не-смей-пока-зываться-до-отъезда — наверное, ему показалось, что она произнесла что-то в этом духе. По крайней мере, именно так он и поступил.
А отвечать на вопрос — нет, она слишком многого хочет.

Время наконец подошло. Она чувствовала необычайную бодрость, словно они направлялись на долгожданный праздник. Он вел машину, она сидела на пассажирском месте в «гольфе», на котором они поехали потому, что он был удобнее припаркован. «Гольф» пусть забирает, ради бога. А «сааб» ее и оплачен фирмой.
— Мне жаль, что тебе пришлось врать отцу. Насчет работы. Я не нарочно.
Он не ответил. Взгляд вперед, руки на руле в положении «без десяти два».
Она продолжала:
— Я просто не хотела рассказывать им в четверг, когда Аксель у них ночевал. Что нам с тобой надо побыть одним.
На этот раз он издал какой-то звук, нечто вроде похрюкивания. Улыбнувшись про себя, она накрыла рукой его руку на рычаге переключения скоростей.
— Ты так убедительно врал. Я и подумать не могла.

Когда они пришли, в игровой уже собралось много родителей, все в голубых бахилах поверх обуви. На зеленом полу в произвольном порядке были расставлены стулья, но большинство родителей стояли группками и негромко разговаривали. Ни Линда, ни Черстин еще не показывались. Хенрик сел у двери. Его пальцы нервно барабанили по ручке стула.
Эва подошла к маме Якоба и огляделась по сторонам:
— Похоже, идею с собранием одобрили почти все.
Анника Экберг кивнула:
— Да. Спасибо за помощь.
— Пустяки.
Шум стих, когда в дверях появилась Черстин. Да, назвать ее веселой никому бы в голову не пришло.
— Здравствуйте, рада вас всех видеть, несмотря на то что сегодня мы собрались по совсем не радостному поводу. Давайте сядем.
И все послушались, как воспитанные детки. Тридцать два родителя прошелестели бахилами каждый к своему стулу, и Эва заняла место рядом с законным супругом.
— Как вы все наверняка понимаете, Линда очень сильно переживает из-за того, что произошло. Я еще раз хочу уверить вас, что эти письма писала не она, и никто из нас не представляет, как такое могло случиться. В муниципальном компьютерном центре уже завтра утром начнется расследование, на выходных нам, к сожалению, не удалось ни с кем из них связаться.
— А сама Линда здесь?
Вопрос задала мама Симона. В ее голосе звучало откровенное недоверие, и каждому из присутствующих стало ясно, что любовные письма к мужу явно не оставили ее равнодушной.
Добро пожаловать в клуб.
— Она здесь и сейчас придет. Я просто хотела сначала сказать вам все это.
Сделав шаг в сторону, она пропустила вперед Линду, которая с опущенной головой показалась в дверном проеме. Черстин заботливо положила руку ей на плечо, и от этого прикосновения Линда всхлипнула. Краем глаза Эва видела, как Хенрик стиснул руки.
Линда откашлялась, но смотрела по-прежнему на спортивный мат.
Смотри-смотри. Он тебе не поможет.
Она открыла рот, чтобы произнести речь в свою защиту:
— Я не знаю, что сказать.
В комнате стояла абсолютная тишина. Тишина длилась долго — достаточно долго для того, чтобы Линда начала по-настоящему плакать. Одной рукой она прикрыла лицо, и Хенрик беспокойно сменил позу.
— У кого-нибудь, кроме вас, есть доступ к вашей электронной почте? — Эва не узнала прозвучавший за ее спиной голос.
— Нет, насколько мне известно. И сейчас я сама не могу открыть почту. Такое впечатление, что кто-то поменял пароль.
Попробуй «мужской стриптиз».
Снова стало тихо, но на этот раз ненадолго.
— А что было в письме? — Снова незнакомый женский голос.
— Я не знаю. Я уже сказала, что не писала эти письма и не читала их.
— Если хотите, я могу прочитать.
Папа Симона вытащил из кармана пиджака сложенный лист А4 и начал читать сухо и деловито, словно какой-нибудь протокол:

— «Любимый.
Каждую минуту, каждый миг я рядом с тобой. Я счастлива уже оттого, что ты есть. Только в те короткие мгновения, когда мы вместе, я по-настоящему живу. Я хорошо понимаю, что мы поступаем неправильно, что не имеем права на наши чувства, но как я могу отказаться от них? В который раз я пытаюсь забыть тебя, но потом встречаю тебя снова и ничего не могу с собой поделать. Если все откроется, я потеряю работу, ты потеряешь семью, наступит хаос. И несмотря на это, я не могу разлюбить тебя. В ту же секунду, когда я начинаю молиться, чтобы все это прекратилось, мне становится страшно, что мои молитвы будут услышаны. И я сознаю, что готова потерять все ради того, чтобы быть с тобой.
Люблю тебя, твоя Л».

Пока он читал, даже воздух в комнате как будто изменился. С каждым произносимым слогом Линда поднимала взгляд, сантиметр за сантиметром — и в конце концов встретилась глазами с Хенриком. Эва чуть повернулась, чтобы видеть его. Выражение лица определить невозможно. Слово «ужас» было первым пришедшим ей на ум. И вот Хенрик развернулся к ней, и впервые за долгое время они посмотрели друг на друга. Она видела, что он боится. Боится, что его подозрения, скорее всего, не беспочвенны. Ей все известно. Чуть улыбнувшись, она встала.
— Послушайте, если позволите, я бы хотела кое-что сказать. Получается, что Линда, по всей видимости, не посылала этих писем, и мы должны ей поверить. Представьте, что кого-нибудь из вас втянули бы во что-то подобное и вам пришлось бы стоять здесь и защищаться. — Она обратилась к Линде. — Я в самом деле понимаю, как вам сейчас тяжело, и считаю, что вы повели себя очень мужественно, согласившись встретиться с нами.
Да закрой ты рот, шлюха, пока оттуда слюни не потекли.
Она развернулась к родителям.
— Как вы считаете? Пусть в этом компьютерном центре все выяснят, а мы попробуем забыть о случившемся, как будто ничего не было. В любом случае мы все должны в первую очередь думать о детях. Разве нет?
Слабый гул, и вот уже кто-то кивает. На лице Хенрика застыло такое же выражение, как и у Линды, — оба сидели, раскрыв рты, и не сводили с нее глаз.
Вот вам и еще одна общая черта, которая поможет им построить общее будущее.
Похоже, только мама Симона придерживалась другого мнения. Притворяться, как будто ничего и не было, нельзя.
Эва с улыбкой посмотрела на Черстин и Линду. Черстин с благодарностью ответила на ее улыбку. Линда, видимо, тоже попыталась сделать что-то похожее, трудно сказать.
Черстин шагнула вперед и положила руку ей на плечо:
— Спасибо, Эва. Огромное спасибо.
Она обвела взглядом родителей.
— В начале следующей недели Линда попросила небольшой отпуск, и мне кажется, это хорошая идея. После всего, что случилось, ей нужно отдохнуть.
Эва посмотрела на Хенрика, который сидел, уставившись в пол. Она знала, что он никогда не наберется храбрости спросить, оправданны ли его подозрения. Не то пришлось бы признать себя трусом и лживым мерзавцем.
Контроль по-прежнему у нее.
Завтра утром, когда он будет выезжать из гаража, она с улыбкой помашет ему рукой, пожелает удачного отдыха и — главное — попросит не лихачить на дорогах.
Ей нужно столько всего сделать, пока его не будет.

~~~

Из-за деревьев лесопосадки он наконец увидел, как «гольф» въезжает в гараж. Все время, пока в доме никого не было, он ощущал тупую боль, потому что не знал, где она. Как только машина остановилась, водительская дверь сразу открылась, и человек по имени Хенрик вышел и быстро направился к дому. Она осталась на пассажирском месте, и, когда на нее упал включившийся в салоне свет, он четко увидел, что она улыбается — он мог поклясться в этом. Потом она вышла, немного постояла рядом с автомобилем и без спешки двинулась к входной двери. В тот момент, когда она взялась за ручку, он нажал кнопку на мобильном — номер был уже набран заранее — и услышал ответ, едва она скрылась в доме.
— Хенрик.
— Это Хенрик Виренстрём-Берг?
— Да.
Он оторвал от дерева кусочек коры. Ему некуда торопиться.
— Вы один?
— Что?
— Вы можете говорить?
— Кто это?
— Простите, меня зовут Андерс, и я... — Он намеренно сделал паузу. — Я должен поговорить с вами кое о чем.
— Вот как, о чем же?
— Будет лучше, если мы с вами встретимся. Мне бы очень не хотелось говорить об этом по телефону.
Трубка замолчала. Он слышал, как где-то в доме зазвенела посуда и закрылась дверь. В одном из окон, с той стороны, где он стоял, зажегся свет.
— О чем, собственно, речь?
— Завтра я могу встретиться где угодно и когда угодно. Назовите время и место.
— Завтра я занят.
Я в курсе, кретин. Но можно успеть до парома.
— А во вторник?
— Тоже не могу. Я буду в отъезде.
Ждать так долго он не сможет, не выдержит. Нужно любой ценой добиться встречи, что ему сказать? Как же противно уговаривать эту скотину, но мысль о том, что он делает это ради нее, придала ему сил.
— Хенрик, для нас обоих будет лучше, если мы увидимся как можно скорее. — И не услышав ответа, он использовал последний аргумент: — Я не хочу больше действовать у вас за спиной.
Воцарившаяся тишина подтвердила, что наживку он заглотил.
Очень удачная формулировка. Откуда неверному мужу знать, кто и с кем действует за его спиной? В то время, когда сам он Действует за спиной у другой? Это должно заинтересовать его и привести на встречу.
Ага, откашливается.
— Мы можем встретиться завтра в девять утра. У главного входа на терминал «Викинг-лайн» на набережной Стадсгорден. Как вы выглядите?
— Я сам к вам подойду. До завтра.
Он отключил телефон, с улыбкой посмотрел на освещенное окно и вернулся к своей машине.

Редко когда ему выпадала такая спокойная ночь, впервые за долгое время он проснулся совершенно отдохнувшим и начал придирчиво перебирать гардероб. Важно одеться правильно, этот Хенрик должен понять, что ему предпочли более достойного. Так не хотелось снимать голубую кофту, в которой он спал, ведь именно она дарила ему нынешнюю уверенность. Кофта еще хранила ее запах, но эта защита не сможет длиться вечно.
Зазвонил телефон.
Он посмотрел на наручные часы. Всего семь. Кто может звонить в это время в понедельник? Он снял трубку и только потом понял, что не посчитал сигналы.
— Юнас.
— Здравствуйте, Юнас. Это Ивонн Пальмгрен из Каролинской больницы.
Он не успел ответить, от злости у него перехватило дыхание. На этот раз она явно не собиралась позволить ему ее перебивать.
— Я хочу, чтобы мы встретились, Юнас. В пятницу похороны Анны, важно, чтобы вы приняли участие в этом процессе.
— В каком процессе? Вы хотите, чтобы я вырыл яму?
Он услышал, как она вздохнула.
— Церемония пройдет в больничной церкви, я хочу, чтобы вы пришли и решили, как все будет проходить. Как она будет одета, какая музыка будет звучать, какие будут цветы, как украсить гроб, ведь никто, кроме вас, не знает, что ей нравилось.
— Обратитесь к доктору Салстедту. По его мнению, она ничего не чувствовала еще до того, как умерла, и я с трудом представляю, как все это может интересовать ее сейчас. И кстати, всю неделю я занят.
Положив трубку на место, он с раздражением понял, что разговор вывел его из себя. Отвлек. Единственный выход — контратака. Он вышел в прихожую, нашел бумажник и вынул из него желтый квадратик бумаги для заметок, на котором доктор Салстедт записал ее номер. Она ответила после первого сигнала.
— Это Юнас. Я хочу сказать, что если вы или кто-то другой еще раз позвоните мне по поводу Анны или чего-нибудь, что имеет к ней отношение, то я... Ей я ничего больше не должен, я и так, черт возьми, сделал для этой шлюхи больше, чем надо. Вы понимаете, о чем я говорю?
Она ответила не сразу. И говорила спокойно, но с нажимом, как будто подчеркивала каждое слово красной ручкой. И презрительно, словно демонстрируя свое превосходство.
— Юнас, вы совершаете большую ошибку.
Его захлестнуло отвращение.
— Еще одно долбаное заявление, и я...
Он замолчал, пожалев о сказанных словах в ту же секунду, когда они сорвались с языка. Нельзя быть таким безрассудным, нельзя раскрываться перед теми, кому незачем знать, что власть теперь у тебя. Не то они смогут обернуть это против тебя же.
Повесив трубку, он постоял немного, пытаясь вернуть себе спокойствие. Но только снова надев голубую кофту и полежав в ней в постели, он смог вернуться к гардеробу. Мысли о неприятном разговоре пришлось отгонять еще долго.

К месту встречи он пришел на полчаса раньше. Надо все осмотреть, подготовиться, увидеть, как другой войдет, — а потом решить, как сделать первый шаг. Интересно, он придет один или со своей шлюхой. Никакой роли это, в общем, не играло, но он предпочел бы говорить с ним наедине. Паром уйдет только в четверть одиннадцатого, он сам слышал, как он называли время отправления в пиццерии.
Спрятаться внутри терминала среди пассажиров оказалось просто. Чтобы держать под наблюдением главный вход, он сел на скамейку рядом с компанией немолодых похмельных финнов в спортивных костюмах. Без пяти девять он появился, один. Остановился прямо у входа, поставил на пол туго набитую сумку и стал внимательно смотреть вокруг. Юнас не торопился — заставил его ждать, наблюдая, как он то и дело смотрит на часы, озирается по сторонам и пристально осматривает всех проходящих мимо мужчин.
Юнас закрыл глаза, глубоко вздохнул и на мгновение погрузился в темноту наполнявшего его спокойствия. Впервые он знает, что его ждет. Будущее — это награда за все, что довелось пережить раньше. Страх больше не подступит к нему. Непривычное и радостное чувство, полное освобождение, всеобъемлющая благодать.
Он встал и направился к своему врагу.
Молча остановился в метре от него — пусть еще поищет. В конце концов тот, другой, прервал тишину:
— Это вы Андерс?
Юнас кивнул, но молча. Слишком соблазнительным казалось это наслаждение — оттого, что собеседнику явно не по себе.
— Что вам надо? Я немного тороплюсь. — На этот раз в голосе звучало раздражение.
— Спасибо, что нашли время прийти.
Нет, нервничать Юнас не будет — вместо этого он чуть улыбнулся. Возможно, улыбка получилась немного надменной, но это не нарочно. Он смущенно посмотрел на меланжевый пластиковый пол, нужно сыграть свою роль хорошо. Он ищет союзника, так, по крайней мере, должен подумать этот другой, которого нельзя спугнуть, сделав тем самым непригодным для использования. Мужчина по имени Хенрик, изменяя жене, устанавливал правила игры по собственному усмотрению и оказался совершенно не готов к тому, что в партии, которую предлагает ему Юнас, ему придется стать беспомощной пешкой.
Юнас снова поднял взгляд и посмотрел на мужчину Эвы.
— Не знаю, как начать, наверное, лучше сразу сказать все как есть. Я люблю вашу жену, а она любит меня.
Пустота в глазах. Абсолютно бессмысленный взгляд. Мужчина по имени Хенрик мог предполагать все, что угодно, кроме того, что сейчас услышал. Нижняя челюсть опустилась — еще один штрих, который вкупе с пустым взглядом прекрасно дополнял портрет человека, потерявшего контроль над происходящим. Он простоял так довольно долго, с его губ не слетало ни звука, и в мире не существовало ничего, на что Юнас мог бы променять это чувство: он хозяин ситуации. Хотя нет. Существовало. Но Эвой он будет обладать, только когда это заслужит.
— Я понимаю, что для вас это шок, и мне ужасно жаль, что вы испытываете его по моей вине, но все-таки будет лучше, если вы узнаете обо всем. Однажды меня тоже обманули, так что я знаю, как это больно, и я пообещал себе, что никогда не причиню другому то, что пережил сам. Я знаю, до чего предательство может довести человека.
Мужчина по имени Хенрик, неверный муж, рот уже закрыл, но информация, которую он только что получил, явно вывела его из равновесия. Он смотрел по сторонам, словно ища слова, подходящие для ответа.
Юнас задержался взглядом на его губах. Эти губы касались ее, чувствовали ее вкус.
Он сжал кулак в кармане куртки.
— Разве не Эва должна была рассказать мне все это?
— Да, конечно. Я пытался убедить ее, но она не решилась. Ее очень пугала ваша реакция. Я хочу сказать, что ни я, ни она не желаем вам зла, это правда, но мы ничего не можем поделать с нашими чувствами. С нашей любовью. И есть еще Аксель, о котором тоже нужно думать.
Когда прозвучало имя сына, глаза Хенрика потемнели.
— Ради него мы несколько раз пытались все это прекратить, но... Мы просто не можем друг без друга.
Съел, это видно. Выбирать самому — это одно, а быть брошенным — другое.
Это Эва попросила вас поговорить со мной?
— Нет, что вы.
На какое-то время снова наступило молчание.
— Но я делаю это ради Эвы, потому что люблю ее. Она самая потрясающая из всех, кого я когда-либо встречал. Безупречная во всех отношениях. Вы понимаете, что я имею в виду. — Он доверительно улыбнулся, мол, это между нами, мужчинами.
Он видел, как тот, другой, сглотнул.
— И давно вы встречаетесь?
Юнас сделал вид, что думает.
— Примерно год.
— Год! Вы хотите сказать, что ваши отношения с Эвой продолжаются год?
Юнас промолчал в ответ. Все, цель достигнута. Ее честь спасена. Теперь этот урод знает, что женщина, которую он предал, любима. И любит ее более достойный. А этот Хенрик в ее жизни лишний. Его уже выбросили.
Вот так-то. А теперь иди. Чем быстрее, тем лучше.
— Я знаю. Это отвратительно, когда тебя так обманывают, как обманывали вас. Я очень хотел, чтобы вы узнали обо всем раньше и могли сами решить, как поступить. Для нас всех было бы лучше, если бы мы с Эвой с самого начала повели себя честно, но уж как есть так есть. Это, наверное, слабое утешение, но если бы вы знали, как неприятно действовать у человека за спиной. Я правда хочу попросить у вас прощения.
Створки двери за ними раздвинулись, и показалась женщина со светлыми волосами, которая катила сумку на колесиках. Увидев их, она в нерешительности остановилась и посмотрела в другую сторону. Юнас посмотрел на нее, и тот, другой, сделал то же самое. Мужчина по имени Хенрик, который только что узнал, что реальность совсем не такова, как он себе представлял, поднял сумку.
Юнас не удержался:
— Это ваша знакомая?
— Нет, но мне пора идти.
И он сделал движение в глубь терминала, явно опасаясь разоблачить попутчицу.
Юнас остановил его:
— Хенрик, вот еще что. И ради вас, и ради меня. Пожалуйста, не говорите пока Эве, что вам все известно. Она сказала мне, что вас не будет до среды, и за эти дни я постараюсь убедить ее признаться вам, когда вы вернетесь. Это все, что я могу сделать. И хорошего путешествия, несмотря ни на что. До встречи.
Он произнес это и развернулся к выходу, оставив Хенрика на волю его судьбы.
Волю же собственной судьбы он уже знал. Желание росло с каждым шагом, который приближал его к ней.
Надо немедленно поехать и посмотреть на нее, иначе он не вынесет ожидания.

~~~

Когда двери раздвинулись, пропуская ее в здание на Йотгатан, 76, часы показывали четверть десятого. Сквозь стекло тамбура она видела, что в фойе налоговой инспекции уже полно посетителей, но спешить ей некуда. У нее есть три дня на то, чтобы все выяснить, они вернутся не раньше вечера среды.
Она здесь впервые, и где как не здесь можно узнать личный номер человека? Она решила, что, если он у нее будет, дальше все пойдет легко. Черстин упомянула, что в прошлом у Линды были какие-то проблемы. Такая информация может оказаться и интересной, и полезной.
На стеклянной двери висело приклеенное скотчем объявление: «Пожалуйста, возьмите номерок по интересующему вас вопросу».
По интересующему вас вопросу. О том, что ей действительно интересно, она, пожалуй, говорить им не будет.
Четыре варианта на выбор: вопросы налогообложения, работа за рубежом, гражданское состояние, удостоверение личности.
Гражданское состояние — звучит неплохо, она нажала на кнопку и, получив номерок, села на один из многочисленных стульев. Впереди было еще пятнадцать человек. Она огляделась по сторонам. Справа четыре включенных компьютера, она подошла к ним поближе. Может, это что-то вроде самообслуживания? В идеале разговора с сотрудником лучше бы избежать. Один из компьютеров оказался свободным и, придвинув стул, она села за него. Слева от нее расположился мужчина средних лет в клетчатом костюме и небрежно расстегнутой рубашке. На столе рядом с ним лежали бумаги. Он действовал явно со знанием дела.
Простите.
Оторвавшись от монитора, он посмотрел на нее.
— Если у меня есть имя и адрес, я смогу узнать личный номер?
Он кивнул.
— Зайдите в базовый регистр. Под стартовым меню.
— Спасибо.
Последовав инструкции, она увидела перед собой диалоговое окно.
Физическое лицо женского пола. Физическое лицо мужского пола. Юридическое лицо.
Как ни противно ей это физическое лицо женского пола, но именно ее надо найти. Линда Перссон и адрес, который она переписала в садике: Дувнэсгатан, 14,11634, Стокгольм.
Поискав, компьютер нашел соответствие.
740317-2402.
Ух ты! Третье марта семьдесят четвертого! В своем романтическом путешествии они, оказывается, еще и день рождения отмечают.
Давайте празднуйте.
Она переписала цифры, кликнула на «удалить» и снова уселась на свой стул.
— Мне нужно узнать место рождения этого человека. Семьдесят четыре ноль три семнадцать двадцать четыре ноль два.
Женщина напротив застучала по клавиатуре своего компьютера.
— Линда Перссон?
— Да.
— Йончёпинг.
Монитор стоял под углом, она ничего не могла прочитать.
— Что-нибудь еще там указывается?
— Что вы хотите узнать?
— Можно просто распечатать все сведения?
— Конечно.
Принтер выдал бумагу, и женщина протянула ее Зве в окошко. Та поблагодарила и, выпрямившись, начала читать.
740317-2402 К., ЛИЧНЫЕ СВЕДЕНИЯ (6401 v3.34), Линда Ингрид Перссон.
Масса непонятных сокращений, потом личные номера и полные имена — биологических отца и матери и еще кого-то. 670724-3556. Хелльстрём Стефан Рикард. Категория «С».
Женщина в окошке уже приготовилась принять следующего посетителя, но Эва успела его опередить.
— Извините, я только хочу спросить, что означает «С»?
— Супруг или супруга.
Пауза, на протяжении которой она пыталась осмыслить услышанное.
— То есть вы хотите сказать, этот человек состоит в браке?
Женщина требовательно протянула руку в окошко, взяла бумагу и прочитала:
— Нет, семейное положение «Р» — в разводе с 2001 года.
Эва пытаясь понять, что означает данная информация и можно ли как-нибудь ею воспользоваться. Вот какая большая общая семья у них всех получилась, хоть одни к этому стремились, а другие нет — кто-то в разводе, а кто-то по-прежнему в законном браке.
— Можно мне распечатку и на этот номер тоже? Шестьдесят семь ноль семь двадцать четыре тридцать пять пятьдесят шесть?
Женщина набрала цифры и протянула ей новую бумагу. Не читая, Эва направилась к выходу.
Выходя из автоматически открывшихся дверей, она подумала, что провела время с большой пользой.

Прежде чем расположиться в кабинете за его компьютером, она сварила себе кофе и даже подогрела молоко и взбила пенку. Стол был тщательно убран, он не оставил после себя ни одной бумаги. Она заметила несколько нацарапанных телефонных номеров, но, поскольку он оставил их у нее на виду, они вряд ли могли быть полезны.
Его помощь ей вообще больше не нужна.
Она развернула лист со сведениями о бывшем муже Линды. Место жительства — Варберг. Имена и личные номера биологических родителей, рядом с отцом буква «У» и еще одна дата. Заглянув в прилагающийся список сокращений, она поняла, что «У» означает «умер». Под строкой с родителями имя Линды, пометка «С» — супруга, и та же дата развода, что и в сведениях о Линде. А на следующей строке — Хелльстрём Юханна Ребекка. 930428-0318. У 010715.
Умерший ребенок. И развод через несколько месяцев после этого. Бывший муж Линды потерял ребенка незадолго до их развода.
Она встала, почувствовав, что ее мутит. Тяжесть в груди. Так бывает всегда, когда она думает о долге перед Акселем. О том, что они не смогут обеспечить достойный старт его жизни. Если что-нибудь с ним случится. Разве можно такое пережить? Иногда она задавалась вопросом — стали бы люди заводить детей, если бы заранее знали, что это означает? Ты постоянно желаешь самого, самого лучшего — и постоянно ощущаешь, что делаешь слишком мало.
Тревога и угрызения совести становятся неразлучными спутниками твоей безоговорочной любви. Хорошо, что она не догадывалась обо всем этом раньше. Аксель занял главное место в ее жизни, его рождение все изменило, существование приобрело совершенно новые пропорции. Она никогда больше не ставила во главу угла свои интересы. И в любую минуту была готова подчиниться. Именно этому он научил ее. И несмотря на это, она проводит большую часть суток не с ним — ее время проходит вдали от него, хотя за эти шесть лет она успела почувствовать, как стремительно оно бежит.
И Хенрик собирается отнять у нее половину того, что осталось. Вынуждает быть мамой неделю через неделю и лишает ее возможности выбирать самой.
Она вышла на кухню, выпила воды и снова вернулась к компьютеру. Подключила Интернет и открыла поиск в Google. Ввела имя Линды и получила 1390 упоминаний. Пробежала глазами список аспирантов на кафедре геотехники и массу других страниц, которые не имели никакого отношения к той Линде, которая ее интересовала, — и в конце концов сдалась. Добавила «Варберг» в строку поиска, после чего получила результаты соревнований по женскому футболу второго дивизиона и полный список сотрудников шведских муниципалитетов. И то и другое совершенно бесполезно. Добавила «Йончёпинг», но ничего интересного так и не нашла.
Имя мужа Линды несколько раз встречалось в результатах соревнований по спортивному ориентированию и один раз на сайте аренды машин в Шеллефтео. Ничего обнадеживающего.
Она взяла чашку с кофе, вышла в гостиную и посмотрела в сад из большого окна. Каково ей будет, если она останется жить здесь вдвоем с Акселем? Сможет она уследить за всем сама? И следующий вопрос, больше похожий на утверждение: неужели от этого что-нибудь изменится?
Краем глаза она заметила движение в самом конце участка, там, где начинается лес. Косули действительно наглеют. Скоро придется запирать дверь, чтобы они в дом не зашли.
Поставив пустую чашку в посудомоечную машину, она вернулась к компьютеру. Еще раз перечитала все имена в выписках из налоговой инспекции.
Хелльстрём Юханна Ребекка.
Ей успело исполниться восемь лет и три месяца. И тут Эву как ударило — она набрала имя в поисковике и добавила «Варберг».
Один результат.
Раздел новостей газеты «Афтонбладет»: «Отец обвиняет бывшую жену в смерти дочери».
Она оторвала глаза от экрана и какое-то время не мигая смотрела перед собой в окно.
Потом снова обратила взгляд к монитору и открыла статью.
Фотография памятника, перед ним мужская спина. Любимая дочь Ребекка Хелльстрём, 1993-2001. 
И заголовок «Она лжет». В глазах отца утонувшей Ребекки Хелльстрём — горе и гнев: «Я знаю, что несчастье можно было предотвратить».

Варберг. В зале заседаний Варбергского суда нет ни одного свободного места. Большинство присутствующих знакомы с сидящей на скамье подсудимых двадцатисемилетней женщиной, которую обвиняют в случившейся семь месяцев назад смерти падчерицы. Вопросы главного прокурора Торстена Викнера обвиняемая подолгу обдумывает, говорит так тихо, что ее слова не всегда понятны, и к ней неоднократно обращаются с просьбой повторить ответ. На протяжении всего судебного заседания обвиняемая не поднимает головы и избегает смотреть на сидящего на стороне прокурора мужчину, который пять месяцев назад был ее мужем и который сегодня обвиняет ее в смерти своей любимой дочери Ребекки. Рядом с ним сидит мама девочки, и несколько раз они с отцом берут друг друга за руки в поисках утешения.
Несчастье произошло в июле. Обвиняемая и Ребекка, проживавшая попеременно то с отцом, то с матерью, отправились отдохнуть на небольшой морской пляж в Апельвикене. Женщина осталась на берегу, в то время как восьмилетняя девочка, которая, по словам родителей, легко могла проплыть 5-15 метров, захотела искупаться. Женщина утверждает, что как обычно проинструктировала девочку не заходить глубже, чем «по пояс», и, поскольку на этот пляж они приехали не впервые, девочка понимала, о чем идет речь. Женщина неоднократно повторяла, что все время держала ребенка в поле зрения. В то время как бывший супруг обвиняемой данное утверждение опровергал:
— Она лжет. Я несколько раз звонил ей на мобильный, но номер был постоянно занят. Кроме того, есть свидетели, которые видели, как она уходила к машине, чтобы что-то оттуда взять.
Прокурор зачитывает список разговоров женщины, предварительно полученный от ее мобильного оператора, что подтверждает правдивость слов мужчины. Юлия Бекстрём, адвокат обвиняемой, утверждает, что подзащитная могла наблюдать за ребенком, даже разговаривая по телефону, и не могла предвидеть, что именно в тот день, когда случилось несчастье, на этом участке побережья будет такое сильное подводное течение. Кроме того, автомобиль был припаркован таким образом, что девочку можно было видеть даже оттуда. Обвиняемая описывает, как девочка неожиданно скрылась под поверхностью воды и как сама она обежала и поплыла, преодолевая, как ей казалось, очень сильное течение. Все попытки вернуть ребенка к жизни оказались тщетными.
— Это несчастный случай, — тихо уверяет женщина.
Главный прокурор Торстен Викнер также не верит в то, что двадцатисемилетняя женщина намеренно подвергала ребенка опасности. Но преступление, повлекшее за собой чью-то смерть, можно совершить и неумышленно.
— Девочка погибла в результате халатности обвиняемой, — утверждает прокурор, то и дело возвращаясь к телефонным разговорам женщины. — Ребенок находился далеко в воде, а женщина сидела на берегу и разговаривала по телефону.

Обвинения в адрес двадцатисемилетней женщины разделили Варберг на два лагеря. Одна сторона, к которой относятся родители и сотрудники детского сада, в котором работает женщина, отмечают ее исполнительность и заботу о детях; в то время как другая сторона начала очернительскую кампанию, скорее напоминающую травлю. Особо болезненно, по словам адвоката обвиняемой, та воспринимает слухи о том, с кем именно она говорила тогда по телефону.
Оглашение приговора состоится в четверг.

Эва подняла глаза и снова посмотрела в окно перед собой. Сидела, не двигаясь и пытаясь определить возникшее чувство. Она нашла то, что искала, и даже больше. Но вместо того, чтобы радоваться, она вдруг на мгновение отступила от раскрывшегося перед ней мрака и посмотрела на себя. Как будто тень прежней Эвы попыталась пробиться к ней, чтобы предупредить.
Теперь подумай хорошенько.
Она снова посмотрела на экран.
Что посеешь, то и пожнешь.
Она поднялась, вышла в кухню, открыла холодильник и снова закрыла его, забыв, за чем пришла.
Потом взяла с кухонного стола беспроводной телефон и позвонила в справочную:
— Мне нужен суд Варберга. Соедините, пожалуйста.
Звуки перебираемых клавиш и сигнал.
— Суд Варберга. Мари-Луис Юханнесон.
— Здравствуйте, меня зовут Эва, я хочу узнать приговор по одному из дел, которое слушалось в ноябре две тысячи первого года.
— Пожалуйста, назовите регистрационный номер.
— Я его не знаю.
— Мне он нужен для того, чтобы найти приговор.
— Как его можно узнать?
— А что за дело вас интересует?
— Утонувший ребенок, восьмилетняя девочка, в ее смерти обвинили жену отца ребенка.
—А, это. Ее оправдали, это дело я могу найти и без номера.
— Спасибо, не нужно. То есть ее оправдали, да?
— Да.
— Спасибо.
Она отложила телефон в сторону и открыла холодильник, снова не понимая зачем. Закрывая его, вдруг поймала взгляд Акселя на фотографии, прикрепленной магнитиком к двери холодильника. Вспомнила, как он говорил, что изображает динозавра. Да, что-то есть.
Голубые невинные глаза, верящие всему, что видят.
Убежденные в том, что все люди добрые и говорят только то, что думают. Такие как, например, его любимая воспитательница. Которой он слепо доверяет, она ведь целыми днями печется о его благополучии, хотя на самом деле занята тем, что разрушает весь его мир.
И мысль о том, что именно сейчас Хенрик, вполне вероятно, думает, как бы сделать эту благодетельницу новой приходящей мамой для Акселя, резко пресекла внезапно напавшее на Эву самоосуждение. Ни за что в жизни. Мало того, что он без ее ведома решил отобрать у нее половину детства Акселя, так в добавок к этому ей придется позволить сыну каждую вторую неделю жить под одной крышей с этой дрянью. Никогда! Хенрик пусть живет где и с кем хочет. Но Аксель останется только с ней, и она этого, ей-богу, добьется.
Кстати, а сколько в группе найдется родителей, которые согласятся доверить детей такому человеку? Как они отнесутся к воспитательнице, по вине которой погиб восьмилетний ребенок, потому что та не смогла оторваться от телефона?
Интересная мысль, надо будет выяснить.
И глядя в глаза Акселя, она приняла решение.
Сделала выбор.
Осталось пометить «Линда» наверху распечатанной статьи, поместить ее в конверт без обратного адреса и, заглянув в детсадовский список, написать на конверте адрес мамы Симона. Которая и без того уже достаточно раздражена.

~~~

Год.
Сама мысль как удар под дых. И с каждым повторением боль от удара проникает все глубже. Прошлым летом в отпуске, когда они ездили на машине по Италии. Во время ужинов с друзьями. В Лондоне, куда ее отправили в командировку, а он поехал вместе с ней, и они занимались любовью. И до и после этот ублюдок был рядом. Выставлял его ни на что не способным лохом. Посредственностью, которую можно променять на первого встречного.
Сидя на привинченном к стене диване, он смотрел, как в иллюминаторе каюты люкс плывет причал паромного терминала, а на горизонте высятся телебашни, Никке и Нокке, словно два восклицательных знака надо всем, что происходит дома.
Его сумка так и стояла на полу нераспакованная. Он слышал, как в ванной Линда методично перебирает содержимое косметички.
Год.
Я люблю вашу жену, а она любит меня. 
Дверь в ванную открылась, Линда переступила порог и в ожидании остановилась. Он заметил, что на ней светло-желтый халат из тонкого шелка и прическа, которой он раньше не видел.
Он вернулся к иллюминатору.
Ради него мы несколько раз пытались прекратить все это, но мы просто не можем друг без друга. 
Краем глаза он увидел, что она подошла к кровати, на которой стояла ее раскрытая сумка.
— Ты позвонил насчет полотенец? — Голос звучал сухо и раздраженно.
Он покачал головой и снова посмотрел на нее:
— Нет.
Даже не подумал. Ну да, когда они вошли в каюту, они заметили, что полотенец мало, но по укоренившейся привычке он ждал, что она проявит инициативу сама. Сообщит кому следует и все устроит.
Как всегда.
И он впервые с неопровержимой ясностью понял, как сильно на него повлияли годы брака с Эвой. Как спокойно он чувствовал себя под ее опекой. И оттого, что теперь от этого придется отказаться, оставить в прошлом, его охватил внезапный парализующий страх. Каково ему будет в новых условиях?
— А ты сделаешь это?
Язвительные слова вернули его в действительность.
— Что именно?
— Ты позвонишь насчет полотенец или мне самой это сделать?
— Я могу позвонить, если хочешь.
Уперевшись руками в бедра, он поднялся, подошел к небольшому письменному столу и начал апатично листать рекламную брошюру пароходства.
Безупречна во всех отношениях. Вы понимаете, что я имею в виду. 
Скотина.
Он отложил брошюру, забыв, что там искал, и снова повернулся к иллюминатору. На картинке, забранной бронированным стеклом, Никке и Нокке уже не было. Он закрыл глаза, пытаясь преодолеть желание выйти на свежий воздух палубы и посмотреть, видны ли они оттуда.
Повернувшись, обнаружил, что она поставила сумку на пол, а сама сидит на кровати, поджав ноги и опершись спиной на фанерованное изголовье. Под тонким шелком проступали соски, она сняла с себя белье. В руках — каталог «дьюти-фри», но он видел, что она не читает, а просто удерживает взгляд на странице, как бы подчеркивая, что разочарована его невниманием и равнодушием.
Он понял, чего от него хотят — и то, что это невозможно. Желание, которое всего несколько часов назад сводило его с ума, вытекло, как керосин из дырявой канистры, и осталось там, на полу у входа в терминал «Викинг-лайн», готовое полыхнуть огнем.
Как он выдержит взаперти посреди моря целые сутки? Не говоря уж о пребывании в распрекрасном спа-отеле «Нодендаль», входившем в программу их «Романтического путешествия». Едва они вошли в каюту, она со смехом показала ему две пачки только что купленных презервативов. Яснее не бывает.
Она настроена на то, чтобы принять все нужные решения, спланировать будущее, наконец определиться.
А он вдруг выяснил, что ничего не знает. Не знает даже, из чего ему выбирать.
Резким движением она отложила в сторону каталог и с вызовом скрестила руки на груди.
— Тебе что, нехорошо?
Тон не обеспокоенный, а обвиняющий.
— Да, пожалуй.
— Пожалуй?
Отрывисто и по-прежнему едко.
— А что случилось? Я думала, мы будем отдыхать, раз уж мы куда-то едем.
Она раздраженно заправила за ухо светлую прядь, выбившуюся из прически, и снова скрестила руки на груди. Шелковые полы халата распахнулись от ее движений, обнажив ложбинку между грудей. Даже это не помогло — он почувствовал лишь внезапную и невыносимую тяжесть оттого, что не может рассказать о своих чувствах ей. Ей, которая разделяла все его мысли. Спасала от рутины. Была светом в окне. Давала силы. Именно так он воспринимал ее во время их тайных и бесконечных бесед, каждая из которых всегда текла по новому и неизведанному руслу. С ней ему всегда было хорошо и все становилось ценным. В любой момент они могли вместе рассмеяться, а ее — часто неожиданные—прикосновения говорили о том, что ей хочется  к нему прикасаться.
А Эве никогда этого не хотелось.
Сколько забытых желаний и стремлений она оживила, ворвавшись в его жизнь! Он впитывал в себя ее внимание, как сухая губка.
Когда и где у них с Эвой началось это забвение? Прекращение стараний, небрежное отношение к тому, что у них было? Ведь Эва когда-то олицетворяла все то, что он сейчас нашел у Линды. Или нет? Чувствовал ли он вообще что-нибудь подобное по отношению к жене? И когда они проскочили поворотный пункт, после которого началось движение назад? Или скорее не назад, а в сторону равнодушия. И где он сейчас — у цели? Если так, то почему ему не все равно, когда он представляет ее с другим мужчиной? Или он просто сбежал? Разочарованный тем, что она, возможно, никогда его по-настоящему не любила, не боялась его потерять? Просто продолжала жить с ним из уважения и чувства долга. Невыносимая мысль. Он отчаянно пытался разозлиться и спрятаться за этой злостью, но не испытывал ничего, кроме паники, — реальность рушилась. Он посмотрел на Линду, ему внезапно захотелось, чтобы она его обняла, чтобы поняла, какую боль причиняет предательство, как ему страшно. Больше всего он сейчас нуждается в ее сочувствии.
Глубоко вздохнув, он снова присел на привинченный к стене диван.
— У Эвы есть другой.
Ее напряженно скрещенные на груди руки упали на колени, словно их освободили из смирительной рубашки. Недовольная мина исчезла в мгновение ока.
— Но Хенрик, это же замечательно! Это все решает!
Сначала он ничего не услышал. Нет, слова он услышал — но он никак не мог понять, что они означают.
Ее лицо выражало откровенную радость. Словно она открыла пакет, в котором лежало то, о чем она всегда мечтала, но не надеялась получить.
— Теперь нам не надо скрываться! Если у нее уже есть другой, значит, все получают то, что хотят.
— Но это, похоже, длится целый год.
Слишком хорошо для того, чтобы быть правдой.
Светясь от счастья, она решила все проблемы парой фраз:
— Невероятно. А ты так мучился из-за Акселя, потому что по твоей вине разрушается семья. Ты понимаешь, что это значит? Не ты, а она причина развода! Она изменяла тебе до того, как мы встретились. — И ода к радости в завершение: —Ты наконец свободен!
Она не сможет понять.
А он не сможет объяснить.
Есть другой, он украл его место. Эва предпочла его, потому что считает его привлекательнее, интереснее, умнее, достойнее.
Лучше.
Целый год тот, другой, ходил вокруг, зная, что у него все преимущества, и слушая рассказы о бедном Хенрике, который ни на что не способен, от которого больше нечего ждать. Которого нужно вычеркнуть. Трусливый мерзавец не решался выйти на свет и прятался за кулисами его жизни, полностью ее при этом контролируя. Подкрадывался то здесь, то там — пока сам он, как дурак, бегал и унижался на всеобщем обозрении.
Внезапный гнев заставил его встать.
— Ты не понимаешь, что я говорю! Речь не о чувстве вины! Черт, целый год она действовала у меня за спиной. Целый год! Трахалась с двадцатипятилетним уродом и скрывала это!
Неожиданный взрыв эмоций заставил ее в удивлении замолчать, и пауза так затянулась, что он успел пожалеть о сказанных словах. Меньше всего ему сейчас нужен конфликт.
Для конфликта требуется смелость.
Сердитым жестом она запахнула халат на груди.
— А ты? Ты чем занимался последние семь месяцев?
Да. Что он мог ответить? Честно говоря, он уже не знал.
— Хотя, конечно, это совсем другое дело. Я по крайней мере двадцатидевятилетняя уродка.
Он снова опустился на диван.
— Прекрати.
— А что бы ты хотел от меня услышать?
Он понятия не имел. Поэтому сидел молча, покуда глухой рокот двигателя в машинном отделении перемалывал его отчаяние.
— Ты, наверное, хочешь, чтобы я тебя как-то утешила?
Я люблю вашу жену, а она любит меня. 
— Прости, но у меня нет ни малейшего желания. И откровенно говоря, не совсем понимаю, зачем это надо делать, если ты мне, конечно, не врал все это время.
Она встала с кровати, вытащила из сумки свитер и надела его. Быстрые беспокойные движения — ей, как и ему, хотелось немедленно исчезнуть отсюда. Он заметил, как она вытерла рукой левую щеку, направляясь в ванную. Она так верила и надеялась. Он так рвался сюда и столько всего обещал. Его захлестнула волна нежности. Меньше всего ему хотелось причинять ей боль, кто как не она заслуживает немного счастья после всего, что ей пришлось пережить. Но, к собственному изумлению, он понял, что не готов исполнить ее мечты.
У двери в ванную, не глядя на него, она остановилась:
— Вечером я уеду обратно из Турку.
Переступила порог, после чего закрыла и тщательно заперла дверь.

~~~

В детском саду ничего не напоминало о прошедшем собрании. Черстин позаботилась, чтобы все шло как обычно, но Эву задержала в дверях и еще раз поблагодарила за то, что с ее помощью им удалось погасить задетые чувства и предотвратить слишком бурную реакцию родителей. Эва, смущенно улыбнувшись в ответ, заверила, что сделала лишь то, что считала правильным.

Аксель сидел на заднем сиденье. Она не сказала родителям, почему решила к ним заехать. Что ей не просто захотелось выпить кофе. Что на самом деле ей нужны деньги в долг. Большая сумма. Мысль о том, что ей придется все объяснить, признаться, что Хенрик собирается бросить ее ради другой женщины, вызывала глубокий стыд.
— Мама, смотри, что мне сегодня дали. Посмотрев в зеркало заднего вида, она заметила в руках у Акселя что-то красно-коричневое.
— Какая красивая штука. А кто тебе ее дал?
— Я не знаю, как его зовут.
Как сказать отцу и маме, что Хенрику она больше не нужна, не разбив при этом их родительские иллюзии? Она знала, что их это оскорбит так же сильно, как и ее. Может быть, даже сильнее. А ей меньше всего хотелось бы их разочаровать. После всего, что они для нее сделали, что им удалось дать ей.
Ей самой уже не удастся дать это своему сыну.
— Ты не знаешь, как его зовут? Он из другой группы?
— Нет, он большой. Он такой, как ты.
Странно, что сменщик Линды делает детям подарки.
— Он работал сегодня в саду?
— Нет, он стоял у забора рядом с лесом, я качался на качелях, а он меня позвал и сказал, что хочет дать мне что-то интересное.
Машина замедлила ход, Эва сама не заметила, как нажала на педаль тормоза.
— Дай мне посмотреть.
Он протянул коричневого медвежонка с красным сердечком на животе.
— Что он еще сказал?
— Ничего особенного. Он сказал, что я хорошо качаюсь на качелях и что он знает одну детскую площадку, где ужасно много качелей и длиннющая горка, и, может быть, когда-нибудь мы туда поедем, если я захочу и если ты нам разрешишь.
Чувство тяжести в груди. Она попыталась сдержаться и не повысить голос, чтобы не испугать его.
— Аксель, я же говорила, что ты не должен разговаривать с незнакомыми взрослыми. И ты ни в коем случае не должен брать то, что тебе дает такой взрослый.
— Но он же знал, как меня зовут. Тогда не считается.
Ей пришлось сглотнуть и сделать глубокий вдох.
— Сколько ему лет? Он как папа или как дедушка?
— Как папа, хотя, наверное, он все-таки не такой старый.
— А сколько ему лет?
— Ну, лет семьдесят пять.
— Кто-нибудь из воспитательниц видел, как ты с ним разговаривал?
— Я точно не знаю. Почему ты сердишься?
Как ему объяснить? От мысли о том, что с ним может что-нибудь случиться, останавливалось дыхание.
— Я не сержусь, я просто очень беспокоюсь.
— Но он хороший, почему мне нельзя с ним поговорить?
— Ты его узнал? Ты видел его когда-нибудь раньше?
— Кажется, нет. Но он сказал, что он еще придет.
— Аксель, сейчас ты должен слушать меня очень внимательно. Если он придет еще раз, я хочу, чтобы ты сразу пошел и позвал кого-нибудь из воспитательниц, чтобы она с ним поговорила. Обещаешь? Ты сам никогда больше не должен с ним разговаривать.
Он молча теребил красное сердечко на животе у мишки.
— Аксель, обещаешь?
— Да!
Она глубоко вдохнула и потянулась за мобильным. Все мысли исчезли, осталась лишь автоматическая реакция — позвонить и рассказать обо всем Хенрику. Но уже в следующее мгновение вернулась реальность — Хенрик уехал в тайное любовное путешествие с воспитательницей их сына, так что сейчас наверняка испытывает гораздо более приятные чувства, чем тревога о сыне. Отныне и впредь она одна, и к этому надо привыкать. Она отложила в сторону мобильный, решив, что вечером, когда Аксель уснет, надо будет позвонить Черстин и попросить их быть более бдительными. Хотя, может, Акселя вообще не надо отправлять в сад, пока они не выяснят, кто этот незнакомец, которому известно его имя?

Проблема разрешилась, как только она рассказала о происшествии родителям. Они без промедления предложили оставить Акселя на несколько дней у себя. Пока не появится уверенность, что этот мужчина не вернется.
Они сидели на кухне за кофе со свежеиспеченным бисквитом. В надежном доме ее детства, где время останавливалось, стоило ей туда вернуться. Но теперь она сидела тут с колотящимся сердцем, переполненная виной и стыдом за собственное несовершенство.
Аксель сидел за старым расстроенным пианино в гостиной, и они слышали, как он упорно стучит по клавишам, пытаясь подобрать песенку про Ноя и потоп, которой она много раз пыталась его научить.
Рассказывать надо сейчас, пока Аксель не слышит, что его ждет. Что его папа переезжает, потому что жить дома он больше не хочет. Она то и дело собиралась с силами, но не могла подобрать слова, чтобы признаться в собственном поражении. В том, что она брошена. Забракована. Нежеланна. Что она больше не устраивает своего мужа.
Она становилась все немногословнее по мере того, как песенка звучала все правильнее. Она понимала, что время тает.
— Ну как ты?
Встретившись с мамой глазами, она поняла, что та что-то чувствует.
— Да так.
Наступила недолгая пауза, родители обменялись взглядами, которые означали такое полное взаимопонимание, что любые слова становились лишними. Как же ей хотелось, чтобы она тоже могла так с кем-нибудь переглянуться.
— Мы не хотим вмешиваться, но если ты хочешь поговорить с нами, то...
Отец не закончил фразу, передав инициативу ей. Она чувствовала сильную дрожь в руках, наверное, это было заметно. Никогда в жизни она бы не поверила, что ей будет так трудно просить у них помощи. И рассказывать правду.
Она сглотнула.
— Похоже, все плохо.
— Да, мы это поняли.
Снова наступила тишина. Ной уже в ковчеге, и потоп вот-вот начнется, дорога каждая секунда.
И в сильнейшем напряжении она произнесла:
— Мы с Хенриком разводимся.
Отец и мать сидели совершенно спокойно, ни один мускул не дрогнул на их лицах. Ей же было трудно усидеть на месте. В первый раз она озвучила эти слова, так что те проникли в нее извне. Она отпустила их в пространство, их не вернешь. Впервые их смысл стал реальным. Она — одна из неудачниц, из тех, чьи дети становятся детьми из неполных семей.
— Вот оно что. — Отец нахмурился.
От его слов она растерялась. Почему они не удивились? Что они видели такого, чего не видела она?
Мама как всегда угадала ее реакцию и с грустью в голосе начала объяснять:
Лучше, если мы скажем честно. Дело в том, что мы с самого начала считали, что вы с Хенриком немного, как бы это сказать, немного разные. Но ты была так уверена и так хотела. Что мы могли сказать, да и по какому праву нам вмешиваться в твой выбор — за кого тебе идти замуж? Ты же всегда поступала только так, как решала сама. — Она ласково накрыла своей рукой руку дочери. — Мы видели вас и боялись, что со временем он тебе надоест. То, что он не совсем оправдывает надежды, которые, насколько нам известно, были у тебя. Но это не значит, что я рада тому, что мы оказались правы.
Эва отняла руку, опасаясь, что мама почувствует, как та дрожит. Все погрузилось в хаос. Оглядев кухню, она остановила взгляд на висевшем на стене старом стеклянном блюде из прабабушкиного дома. Несколько поколений трудолюбивых семейных пар позаботились о том, чтобы привести сюда ее, Эву. Род уходит и род приходит. Но тут пришла она, потерпела поражение и тем самым оборвала цепочку. Брошенная мужем Великая Неудачница, которая передаст сыну и оставшимся звеньям цепи новые представления о любви и браке. Жалкая и не вызывающая доверия. Недостойная того, чтобы за нее бороться. Недостойная даже того, чтобы о ней думать.
Уютно звякнула чашка, которую отец поставил на стол.
— А как Хенрик воспринимает это? Ему, наверное, сейчас трудно?
Она в изумлении смотрела на маму. И на отца. Они по-прежнему гордятся дочерью, которая сама распоряжается собственной жизнью, довольствуется только лучшим и достойна большего.
И правда скрылась за неподъемной кулисой.
— Нет, с ним все в порядке.
— Как вы поступите с домом?
Подумай хорошенько. 
Слабый, бессильный голос из темноты в последний раз попытался быть услышанным.
Что посеешь, то и пожнешь. 
И повернув голову, она посмотрела на отца, а голос прежней Эвы сдался и умолк, чтобы никогда больше не предупреждать ее об опасности.
В душе ей очень хотелось когда-нибудь встретить того, кто встанет на ее сторону и полюбит ее, на кого она сможет опереться, если у нее самой закончится силы.
— Я хочу выкупить долю Хенрика и выплатить долг за дом сама.

~~~

Отвратительно — вот самое мягкое из слов, которыми можно описать оставшуюся часть круиза. Балтийское море в иллюминаторе походило на бесстрастное зеркало, но внешний покой с лихвой компенсировался поразившим Хенрика смерчем. Смерчем, вырвавшим из сердца все чувства, пустившие, казалось, такие глубокие корни, что он даже принял решение. Все, что он любил, к чему стремился, о чем мечтал. Все вдруг сорвалось с места и закружилось вокруг.
Она просидела в ванной растянувшиеся на целую вечность полчаса, потом ворвалась в каюту, сердито собрала вещи и, не сказав ни слова, громко захлопнула за собой дверь.
А он так и сидел у иллюминатора, за которым все реже попадались шхеры и все дальше удалялись Стокгольм и дом. Через несколько часов он спустился к администратору и перебронировал обратный билет на тот же вечер. Она, как ему сказали, сделала то же самое. Где она провела остаток пути, он не имел ни малейшего представления.
В Турку он пересел на другой паром. В наказание ему досталась каюта без окна на нижней палубе под ватерлинией, где он продолжил свое затворничество. Около полуночи раздался бесцеремонный стук в дверь. Линда была пьяна и яростно оскорбляла его, извергая такие слова, которых он, казалось, никогда раньше не слышал. Но он не пытался защищать себя, и она иссякла. Плача, она опустилась на пол у двери, но утешить ее он не мог, потому что, как бы ни старался, не мог извлечь из себя ни одного подходящего слова. И когда она увидела, каким беспомощным он стал от всего случившегося, ее снова охватил гнев и, разразившись новыми оскорблениями, она вышла из каюты, хлопнув дверью и оставив его в узком пространстве, где все еще звучали ее слова. Он их заслуживает, он это понимал. Их эхо окружало его со всех сторон, пока он сидел, пытаясь разобраться в себе. Спустя час он почувствовал, что больше не может все это выносить. Ведь его тоже предали. И найдется судья, который встанет на его сторону, поместив на одну чашу весов наказание, которое он должен понести за все, что он сделал с Линдой, — а на другую сочувствие, которого он заслуживает из-за предательства Эвы.
Ему было бы намного легче, будь все черным или белым. А предстоит балансировать между тем и этим. Ему отчаянно хотелось напрямик и с чистой совестью обвинить Эву, заставить ее онеметь от чувства вины, лишить малейшей возможности защититься. Вынудить ее признать собственную низость и тем навсегда получить над нею власть. Подчинить себе.
Но вместо этого ему придется смиренно пытаться вернуть ее любовь, уговаривать, заискивать и просить остаться. Тщательно подбирать слова, чтобы она не догадалась о его грехах и не сняла с себя часть своей вины. Не увидела, что он ничем не лучше.

Насколько проще было бы, если бы он рассказал обо всем с самого начала. Признался в своей тайной любви или страсти или что он там испытывает или испытывал. Тогда игру можно было бы продолжить с открытыми картами. Но теперь поздно. Теперь его признание сравняет его с землей, и он никогда не будет с ней на равных. И хотя она сама поступила так же по отношению к нему, она с ее талантом убеждать быстро обратит все в свою пользу.

В Эве есть что-то такое, что заставляет его чувствовать себя лишним. Она безумно сильная. Кажется, неприятности влияют на нее совсем не так, как на других людей. Она реагирует ненормально. Для нее неприятности — это всего лишь повод и стимул стать еще сильнее. Каким-то неведомым образом ей всегда удается превратить кризис в возможность. А он просто молча стоит рядом и понимает, что не нужен ей, что она успела все решить сама без его поддержки и помощи. Постепенно она сняла с него всю ответственность, и теперь он уже и сам не знает, способен ли хоть на что-нибудь. Господи, да ему даже письма с его собственными счетами не дают открывать!
С Линдой все иначе. Она открыто признавала, что нуждается в нем. Потрясающее ощущение — знать, что ты уникален. Она заставляла его чувствовать себя мужчиной. Без обиняков признавалась, что не знает чего-то или не умеет. И в отличие от Эвы не видела в этом ничего постыдного. Наоборот, она использовала это, чтобы стать ближе к нему, сделать их зависимыми друг от друга, связать воедино. Он получал удовольствие от их союза, мечтал о совместной жизни, о том, как все изменится. Как он изменится. И только теперь он понял, насколько был наивен и что в действительности все оказалось совсем не так просто, как представлялось в мечтах. Он думал, что сможет удалить Эву из своей жизни и своего будущего, как удаляют наконец старую бородавку. И что после этого все очистится для новых возможностей. Он все начнет с чистого листа, освободится от всего, что успело произойти, отменит тот выбор, который сам когда-то сделал. А теперь с убийственной ясностью он видел, что это невозможно, они связаны друг с другом навсегда, хотят они того или нет. Однажды сделанный выбор останется с ним на всю жизнь, и Аксель — одно из подтверждений тому. Он видел только собственные преимущества, не представляя Эву и Акселя рядом с другим мужчиной. Мужчиной, который, помимо прочего, будет проводить с Акселем столько же времени, сколько он сам. А когда Аксель станет взрослым, в его личности будет что-то и от этого человека тоже. Мысль была невыносима, особенно после того, как он увидел этого урода.
Но такой же невыносимой была мысль, что он потеряет Линду.
Или что Эва его бросит.
Или что она никогда его не любила.
Черт.
Ему нужно время. Чтобы понять, что он на самом деле чувствует.
Чего на самом деле хочет.
Поднявшись, он взял карточку-ключ. Он должен найти Линду. Двигала ли им тревога о ней или страх задохнуться в каюте — он сам не знал. Выяснил у администратора номер ее каюты, но, когда постучал туда, ему не открыли. Мобильный тоже не отвечал. Он методично обходил бары и рестораны парома. Чего он хочет от нее? Он и сам не знал. Знал только, что должен поговорить с ней. Попытаться сделать так, чтобы она поняла. Ее не было ни на мерцающих огнями дискотеках, ни в шумных караоке-барах. Постояв у большого панорамного окна, он утратил ориентацию, а кромешный мрак за стеклом не позволял определить направление движения, и Хенрик уже не понимал, где он — на носу или на корме. Найдя на стене схему, он вернулся к ее каюте. На этот раз она появилась на пороге каюты, сощурившись от яркого света в коридоре. Ничего не сказала. Просто оставила дверь открытой и снова ушла в темноту каюты. Прежде чем войти, он глубоко вздохнул — что говорить, он по-прежнему не знал. Закрыл за собой дверь и остался стоять в темноте.
— Не зажигай свет.
Ее голос прозвучал в паре метров от него, и он автоматически отдернул руку, искавшую выключатель.
— Я ничего не вижу.
Она не ответила. Он услышал, как она поставила на стол стакан, и в едва уловимом отблеске иллюминатора разглядел очертания стула. Немного подождал, чтобы привыкли глаза. В такой темноте можно легко споткнуться. Нужно что-нибудь сказать.
— Как ты?
Она снова не ответила. Только слабый всхлип пробился сквозь глухое урчание двигателя. Долгое молчание. Он пришел по собственной воле, но не знал, что говорить, какие подобрать слова, чтобы заставить ее понять.
— У тебя есть что-нибудь выпить?
— Нет.
Он услышал, как она снова взяла стакан и сделала несколько глотков.
Господи, как тяжело.
— Линда, я...
Сердце громко стучало. Он столько всего чувствовал, но ничего не мог объяснить. Она же была лучшим другом. Понимала его лучше всех. Ни с кем ему не было так хорошо, как с ней. Ради нее он был готов на все.
Он услышал, как она переменила позу. Привстала, наверное.
— Что ты хочешь?
Три слова.
Сами по себе или в другом контексте совершенно безобидные. Не содержащие ничего опасного. Элементарный вопрос — что он хочет? К чему стремится?
Но в этот момент и в устах этого человека означающие угрозу всему его существованию. Принуждающие его сделать немедленный выбор, который повлияет на всю дальнейшую жизнь. Приведет в то будущее, которое он сам выберет, здесь и сейчас. Только сейчас ему дается шанс. Или нет? Именно в этом он сомневался — может ли он выбрать сам? Именно в этом заключалась главная сложность. Он больше не уверен. Возможно, остался только один путь? Возможно, решение уже принято без него?
И приняла его Эва.
Снова.
Черт.
Но Линда должна же понять, что все изменилось. И теперь все не так просто. Она не должна требовать, чтобы он принял такое важное решение, не подумав и не разобравшись во всем.
— Если тебе нечего сказать, лучше уходи.
В голосе чувствовался такой холод, что он испугался. Он потеряет все. И то, и другое. И то, что у него есть, и то, о чем он мечтал. Что он будет делать тогда? Если останется один?
— Пожалуйста, давай зажжем свет, чтобы я мог видеть тебя.
— Зачем тебе видеть то, что тебе не нужно?
Он начал злиться. Бедная! Лежит и жалеет себя, даже не пытаясь понять его, пойти ему навстречу.
Она снова заговорила:
— Я хочу получить ответ на свой вопрос. Это все, что я прошу, и для этого свет не нужен. Так что ты хочешь на самом деле?
Теперь он различал ее в темноте. Она сидела на кровати. Одиночная каюта, такая же, как у него.
— Черт, но все так сложно.
— Что именно?
— Все изменилось.
— Что именно изменилось?
Пол он тоже теперь разглядел — подошел к стулу и присел, сняв со спинки и положив себе на колени ее куртку.
Тяжело вздохнул.
— Не знаю, как это объяснить.
— Попытайся.
Черт.
Черт, черт, черт.
— Мои чувства к тебе не изменились, нет.
Она молчала. Из этого угла каюты он ее снова едва различал. Может, то, что он должен сказать, действительно лучше произносить, не видя ее.
— Я чувствую, что... я знаю, это звучит странно, но мы с Эвой прожили вместе пятнадцать лет. И хотя я не люблю ее, но... я просто не могу понять, как она могла быть с другим целый год. Ничего не сказав. Черт, я чувствую только то, что меня обманули...
Темнота работала на него. Хорошо, что она не видит, как ему стыдно. Сейчас она не должна задавать вопросы и обвинять. Она должна поддержать его. Понять.
— Я никогда не рассказывал тебе... Кажется, я вообще не говорил об этом ни с Эвой, ни с кем другим. Это было давно, еще в Катринехольме, до того, как я переехал в Стокгольм, мне было всего двадцать.
Как же сильно он любил. Безоговорочно, до безумия. По крайней мере так ему казалось. Двадцать лет, никакого опыта. Все новое, неиспытанное. Ничем не омрачаемое. Безграничное.
— Я встретил девушку, ее звали Мария, она была на год младше меня. Сразу после гимназии мы стали жить вместе, сняли однокомнатную квартирку в центре. Я был влюблен со страшной силой...
Платить пришлось дорого. Он поставил на кон все, но ни секунды не чувствовал себя уверенно. Равновесие было нарушено с самого начала, он любил сильнее, чем она, и каждую минуту пытался восстановить равновесие. Ежедневный парализующий страх потерять ее управлял всем его существованием. И у страха были основания. Несмотря на все ее клятвы, ему так и не удалось преодолеть свое недоверие. Она сумела убаюкать его своей кажущейся надежностью, в которую он даже до поры поверил, потому что выбора у него не было. Но потом его подозрения подтвердились многочисленными свидетельствами.
— Она обманывала меня. Я словно чувствовал это все время, но она уверяла, что это не так. Но потом она все-таки призналась, что встретила другого.
Никто и никогда больше так со мной не поступит. Я больше не позволю себя обмануть. Я больше никого не подпущу к себе так близко. 
Двадцать лет прошло, а шрам по-прежнему свежий. Но обещание он держал. Пока не встретил Линду. Она заставила его рискнуть.
Но Эва все разрушила, разбередив старую рану.
Он услышал, как она снова отпила из стакана. Уловил ее движения — игру теней в темноте.
— У меня только один вопрос. Что ты хочешь?
Он закрыл глаза. Ответил честно:
— Я не знаю.
— Я хочу, чтобы ты ушел.
— Линда, пожалуйста.
— Я знаю, чего хочу, я давно это знаю, и я рассказывала об этом тебе. И ты утверждал, что хочешь того же, но теперь я вижу, что тебе это не нужно.
— Нужно, конечно, нужно.
— Нет!
— Да! Просто сейчас все изменилось.
— Вот как! Тогда понятно. Ты выяснил, что у твоей жены есть другой, и наши отношения потеряли всякий смысл. Какая гадость!
Она снова легла на кровать.
— Линда, дело не в этом.
— Что же тогда изменилось, черт тебя побери? Если не твои чувства ко мне? Всего два дня назад мы с тобой смотрели квартиру!
Спрячьте меня на год на необитаемом острове.
Оставьте мне возможность выбора.
— Разве ты не можешь подождать меня?
— Подождать? Чего? Покаты посмотришь, удастся тебе вернуть ее или нет?
— Нет!
— Тогда чего? Пока ты решишь, гожусь я на замену или нет?
— Прекрати, Линда. Мне просто кажется, что все происходит слишком быстро. Я понял это по своей реакции, я как будто... я...
На этот раз он сам замолчал на полуслове. Что он, собственно, понял?
— ...как будто на самом деле ты любишь жену?
— Нет, это не так. Правда.
Или?
— Дело не в этом. Просто я понял... что не готов пока... Это было бы несправедливо... по отношению к тебе.
Пожалуйста, заберите меня отсюда!
— Я просто-напросто не готов. И если я в таком состоянии свяжу жизнь с тобой, то поступлю несправедливо по отношению к тебе.
— И поэтому ты считаешь, что я должна сидеть и ждать, пока ты будешь готов, если такой момент вообще когда-нибудь наступит.
— Тебе намного легче. Ты ведь ничем не рискуешь!
Она снова поднялась.
— Ничем не рискую! Я работаю в детском саду, и у меня роман с отцом воспитанника! Как ты полагаешь, что с мной будет, если это откроется. Что? А эти мейлы? Как ты думаешь, каково это, когда кто-то влезает в твой компьютер, находит личные письма и рассылает их от твоего имени? Ты понимаешь, что тому, кто это сделал, все известно? Он нас видел! И пытается наказать меня!
— Это не Эва. Я знаю, ты думаешь, что это она, но она не такая. И потом, зачем ей это? Она должна радоваться. Это развязывает ей руки.
Линда замолчала, он разглядел в темноте, как она качает головой. Наклоняет голову вправо-влево, медленно и с отвращением.
К нему:
— Ты сам себя слышишь? Слышишь свои слова? Бедный маленький брошенный Хенрик! Как же тебя жалко!
Он молчал.
Он потерял ее.
Она встала и открыла дверь каюты. Яркий, слепящий свет из коридора, превращающий ее в темный силуэт.
— Ты никогда не будешь готов, Хенрик. На твоем месте я бы посвятила будущее тому, чтобы выяснить, кто ты и чего действительно хочешь от жизни. И только после этого я бы звала за собой других.
Он сглотнул. Ком в горле болел и не исчезал.
— Уходи.

Он не помнил, когда в последний раз так нервничал. Огромный букет роз на сиденье рядом вдруг показался гротескным, как дурацкий реквизит из дурацкого фильма. Часы показывали начало одиннадцатого, и он был бы рад провести день дома в одиночестве, чтобы собраться перед ее приходом с работы. Он не позвонил и не предупредил, что возвращается на сутки раньше.
Так близко. К дому. И как никогда далеко. Он выругался при виде плохо припаркованной «мазды» справа, перегородившей поворот на их улицу. Объехал помеху, держась за руль одной рукой, и в следующую секунду увидел свой дом.
Ее машина стояла у гаража.
Почему она не на работе?
И стремительная мысль.
Может, она не одна. Может, она позвала домой любовника, воспользовавшись его двухдневным отсутствием, и показывает ему дом, который станет ее приданым. От этой мысли ему сделалось противно и одновременно страшно. Он один, а их двое. И из дома придется съезжать ему, потому что ее финансовые возможности позволят ей выкупить его долю. А тот урод вселится в его дом и будет наслаждаться результатами всех трудов и усилий, которые вложил туда он, Хенрик! Черт. А она, такая понимающая! Считающая, что ему надо уехать на несколько дней, чтобы подумать. С домом я справлюсь без проблем. Главное — чтобы ты почувствовал, что тебе снова хорошо. Я здесь, если тебе понадоблюсь. Я рядом, и так будет всегда. Я все и всегда делала ради тебя. Может, порой я плохо показывала это, но я постараюсь исправиться.
Какое хладнокровие и расчетливость, и все это для того, чтобы несколько дней спокойно спать с любовником. Кто она, женщина, с которой он прожил пятнадцать лет? Он ее вообще знает?
А тур, который она заказала? И шампанское. Все это только для того, чтобы успокоить свою совесть?
Он открыл дверь машины, взял букет и вышел. Если она заметила его через окно, то лучше идти. Но что делать, если в доме другой?
Он помедлил, прежде чем сунуть ключ в замочную скважину. Тянул сколько можно, чтобы дать им время прервать то, чем они возможно занимались, сцену в спальне он бы сейчас не вынес. Поставил сумку на пол в прихожей, осмотрелся в поисках чужой обуви, но ничего не нашел.
Сверху донесся ее голос:
— Кто там?
— Это я.
Шаги на втором этаже, ее ноги, спускающиеся по ступеням, и наконец вся она, остановившаяся на лестнице. Выражение лица определить трудно, то ли удивленное, то ли раздраженное.
— Я думала, ты вернешься завтра утром.
— Да, я знаю. Я передумал.
Он подавил порыв спросить, одна она или нет, как ему ни хотелось узнать правду.
Они так и стояли, рассматривая друг друга, и ни один не решался предпринять следующий шаг. Букет за спиной вдруг начал жечь руку так сильно, что захотелось ретироваться и выбросить его прежде, чем она все поймет.
Он не мог определить, что на самом деле испытал, увидев ее. Хотелось только одного — тихо и спокойно подняться по лестнице, опуститься на диван и почувствовать, что ничего не изменилось. Решить, кто поедет в садик, и отправиться туда без спазма в желудке, а потом всем вместе поужинать, как в любой другой вторник. Спросить, как Аксель, не звонил ли кто, где его почта и не взять ли в прокате фильм на вечер. Но между ними лежала пропасть. И у него не было ни малейшего представления, как через нее перебраться. Равно как и о том, что его ждет на другой стороне.
— Почему ты не на работе?
Он не хотел, чтобы показалось, будто он пытается что-то выведать, но прозвучало это как обвинение. А она со всей очевидностью искала подходящий ответ, готового у нее явно не оказалось.
— У меня немного болит горло.
Она произнесла это уже по дороге наверх, не посмотрев на него. А он знал, что она лжет. Когда она скрылась из вида, он отложил букет, быстро снял куртку и, посмотрев в зеркало, причесал пятерней волосы. Он не помнил, когда в последний раз покупал ей цветы, если вообще когда-нибудь делал это. Но коль скоро он хочет добиться того, что наметил, нужно преодолеть охватившее его неудовольствие. Цель у него одна-единственная, но в душе при этом боролись разные чувства. Злость, страх, растерянность, решимость.
Взяв букет, он направился вверх по лестнице.
Она собирала бумаги с кухонного стола. Калькулятор, ручка. Папка, полученная от риелтора, в которой она хранила квитанции и кредитные документы, касающиеся дома.
Снова страх. Сильнее злости.
— Что ты делаешь?
Она не успела ответить. Подняла на него глаза и увидела кроваво-красный букет. Молча стояла и разглядывала цветы, словно пыталась определить, что это такое. В конце концов, после невыносимо мучительной паузы, на протяжении которой он не чувствовал ничего, кроме стука собственного сердца, ей видимо удалось распознать предмет.
— Тебе подарили цветы?
— Нет, это тебе.
Он протянул ей букет, но она даже с места не сдвинулась. Ни намека на реакцию. Пустота. Ни малейшего намерения брать цветы. Ее равнодушие повергло его вдруг в такую растерянность, что он чуть было не потерял над собой контроль, ему захотелось выкрикнуть ей в лицо все обвинения. Уничтожить фальшивую, бесчувственную маску, за которой она пряталась, поставить ее на колени. Заставить признаться. Но действовать напролом нельзя, иначе он проиграет.
Он сглотнул.
— Поставить их в воду?
От его слов она очнулась и направилась к шкафу над холодильником, где хранила вазы. Помедлила, не дотянувшись до полки, и вернулась к кухонному столу за стулом. Принимая букет, не сказала спасибо. И не посмотрела на Хенрика. Просто взяла цветы и пошла к мойке. А он стоял и смотрел, как она, отвернувшись, долго и обстоятельно обрезает стебли роз и одну за другой помещает их в вазу.
Может, она уже приняла решение и сейчас готовится к старту. Может, она сейчас повернется к нему и скажет все как есть, мол, пока он отсутствовал, она сделала выбор. Признается, что встретила другого и хочет жить с ним. Он должен опередить ее, должен срочно дать ей понять, что готов бороться за все, что их связывает, что он исправится, если получит шанс. Она должна осознать, что ее решение основано на ложных представлениях.
Он вдруг почувствовал, что вот-вот расплачется, захотелось подойти к ней, обнять. Стать сзади и рассказать все как есть. Раз и навсегда покончить с ложью. А когда между ними больше не будет обмана, они снова станут близкими.
Когда они прекратили разговаривать друг с другом? Да и могли они хоть когда-нибудь разговаривать друг с другом так, как он разговаривал с Линдой? Почему с Линдой ему было так легко, а с Эвой нет, несмотря на то что они пятнадцать лет знают друг друга? Ей известно о нем больше, чем кому бы то ни было. Она не может быть врагом. У них слишком много общих воспоминаний. У них Аксель.
Эва, пожалуйста... Прости. Прости меня.
Нет. Невозможно, выше человеческих сил — произнести эти слова, признаться в измене, во лжи, даже учитывая, что сама она ничем не лучше. Он не может пойти на такое испытание — по крайней мере, пока не увидит ее реакции и не поймет, собирается ли она его выгонять. Но он должен попытаться приблизиться к ней, времени мало, нужно достучаться до нее, пока не поздно. Пока она не повернулась и не сообщила о своем решении.
— Я соскучился по тебе.
Она не обернулась, но ее рука застыла на полпути между мойкой и вазой.
Он и сам услышал, как непривычно звучат его слова. Как будто даже помещение отреагировало. В этих стенах давно никто ничего подобного не произносил, и он задумался, а правда ли то, что он только что сказал. «Соскучился» — это ли он чувствует? В прямом смысле? Да. Он соскучился по ее преданности.
— Я думал, пока меня здесь не было, ты же говорила, что я должен подумать... и я хочу попросить прощения за то, что так некрасиво вел себя в последнее время. А еще я вспомнил о туре в Исландию, который ты купила. Мне бы очень хотелось туда поехать.
Ее рука снова переместилась от мойки к вазе.
— Я отказалась от поездки.
— Мы закажем новую. Я сам закажу.
С излишней горячностью. Почти отчаянно. Яростная попытка прорваться, получить первый отклик, чтобы понять, куда они движутся. Проклятие, он снова подчинен ее воле, все снова решает она. А он за одну секунду лишился способности к действию, которую обнаружил в себе за последние пол года.
Зазвонил телефон. Она успела первой, хотя он стоял ближе. Он колебался, потому что ему казалось, что они не должны отвечать.
— Эва.
Она бросила на него быстрый взгляд, когда поняла, кто звонит. Как будто боялась себя выдать.
— Я пока не успела. Можно, я перезвоню немного позже?
Что не успела?
— Хорошо, так и сделаю. Пока.
Она нажала «отбой» и положила телефон на место.
— Кто это был?
— Папа.
Соврала, даже не глянув в его сторону. Это тот. Другой.
Надо каким-то образом выбраться из унизительного положения. Это он в последнее время вел себя некрасиво, а она может спокойно притворяться обиженной и вынуждать его заискивать. Он должен заставить ее признаться. Но не обвиняя — в этом случае она своего не упустит, и к тому же у нее появится законное основание нанести ответный удар. Нет, пусть сама себя разоблачит.
Она вернулась к розам, хотя все они уже стояли в вазе по стойке «смирно».
Надо попытаться. Она должна среагировать.
— Кстати, привет от Янне.
— Спасибо. Как у них там?
— Хорошо. Он сказал, что видел тебя в каком-то ресторане.
— Вот как.
— Ты его не заметила. Он в шутку поинтересовался, что это за юноша, с которым ты вместе обедала?
Держа в руках вазу с розами, она повернулась к нему:
— Юноша?
— Ну да, какой-то молодой парень, с которым ты любезничала за столиком.
— Ничего такого я не помню. Когда это было?
— Примерно неделю назад. Я точно не знаю.
— Это была не я. Он обознался.
Спокойна, как удав. Он ее не знает. Интересно, она всегда так умело врала? Может, она уже не в первый раз крутит роман у него за спиной, а что, возможностей для этого у нее было хоть отбавляй. Все эти командировки, сверхурочные работы. Даже если она не обедала с ним, слово «юноша» должно ее насторожить. Любовник на десять лет младше ее.
Он почувствовал, как растет гнев и вот-вот выплеснется на нее. Она поставила вазу на стол в гостиной и теперь поправляла цветы, как будто хотела добиться идеальной симметрии.
Он вышел и направился к ванной, ощущая острую потребность принять душ и смыть с себя события последних суток.
Проверил шкафчики. Никаких забытых зубных щеток. Содержимое корзины для мусора только что вынесли, поместив в нее новый полиэтиленовый мешок. В стиральной машине лежало постиранное белье, он открыл дверцу, чтобы развесить его.
Синие спортивные брюки Акселя, Эвин черный свитер. И пара черных кружевных трусов-стрингов, которых он никогда раньше не видел. Он зажал их указательным и большим пальцами, как пинцетом, и почувствовал отвращение при мысли... Какая гадость. Вот как она, оказывается, одевается, когда идет куда-нибудь с этим левым мужиком. Ради него самого она, во всяком случае, ничего подобного не надевала.
Он взял эти два предмета и развесил их так, чтобы она сразу увидела их, когда войдет в ванную. Чтобы поняла, что он все заметил. И начала беспокойно размышлять, почему он ничего не сказал.
Он снова поднялся по лестнице и пошел в спальню. Кровать заправлена, покрывало на месте. Как теперь спать в этой постели?
Он выдвинул верхний ящик комода, в котором она держала свое белье, порылся среди привычных плотных трусов, предназначавшихся для него. А потом слева среди бюстгальтеров нашел еще одну незнакомую принадлежность. Черный кружевной лифчик-«пуш-ап», которого он тоже никогда раньше не видел. Она гремела чем-то на кухне, он взял в руки черное кружево, и его накрыло видение — она и тот другой в двуспальной кровати сзади него, возбужденные руки этого сопляка наконец справляются с маленькой застежкой и обнажают ее грудь. Подавляя желание ворваться на кухню и швырнуть тряпку прямо в лицо страдалице, он несколько раз глубоко вздохнул. Он уже собирался закрыть ящик, когда на глаза ему попалось кое-что еще. Уголок чего-то красного. Запирающийся дневник с ключом, свисающем на серебристой нитке из замка в форме сердца. Дневник? С каких пор она занимается такими вещами? Звуки из кухни свидетельствовали, что она по-прежнему там. Он быстро открыл замок ключом и начал листать. Чистый, без записей. Ни слова ни на одной странице. В тот момент, когда он уже возвращал его на место, что-то упало ему в руку, а на внутренней стороне обложки он увидел надпись.
Моей Любимой! Я с тобой. Все будет хорошо. Книга для воспоминаний о том прекрасном, что нас ожидает. 
Он смотрел на собственную ладонь и отказывался верить тому, что видел.
Там лежала отвратительная, перевязанная синей швейной ниткой ржаная прядь волос этого подлеца.

~~~

Почти тринадцать тысяч в месяц. На кухонном столе перед ней лежали стопки бумаг: кредит, счета за электричество, страховки. Коммунальные платежи и выплату кредита она потянет сама, но для этого придется существенно поменять привычки. Взять для фирмы более дешевую машину. Делать покупки в крупных бюджетных магазинах. Составлять подробные списки необходимого и брать большие упаковки по выгодным ценам.
Она смотрела на папку, которую они получили от риелтора вместе с ключами от дома. Яркая картинка с улыбающимся домиком на обложке. Темное пятно прямо над дымоходом — Хенрик случайно разлил вино, когда они, возвращаясь от маклера, присели за уличный столик кафе «Опера», чтобы отметить покупку.
Восемь лет назад.
Отец попросил ее позвонить оценщику, чтобы определить нынешнюю стоимость дома и подсчитать сумму, которую нужно одолжить. Она должна позаботиться о том, чтобы в тот день, когда ее муж наконец признается в своей измене, все бумаги были в порядке. Деньги она добудет за час, после чего пошлет его к черту.
Внезапно ей показалось, что она слышит звук ключа, открывающего замок. Но Хенрик вернется только завтра, ей, наверное, послышалось. Она вдруг поняла, что в последние дни часто слышит звуки, которые не может определить. Она могла поклясться, что вчера вечером, когда она стояла под душем, со второго этажа что-то доносилось. Дверь на террасу оставалась открытой, и на мгновение она испугалась. Натянула халат, поднялась по лестнице, обошла все комнаты и даже заглянула в шкафы, чтобы убедиться, что в доме действительно никого нет. Аксель ночевал у ее родителей, так что списать звуки на него не получалось. Она впервые почувствовала, каково придется в будущем. Одна в доме. Ее начнут душить темные страхи. А тот вечер, когда кто-то точно стоял на террасе и смотрел на нее сквозь темные стекла. Ей нужно победить подступающий ужас, она должна быть сильной.
И тут она действительно услышала звук открывающейся двери. Кто-то вошел в прихожую.
— Кто там?
— Это я.
Хенрик. Какого черта он вернулся.
Объяснение возможно только одно. Он решил все рассказать, потому что больше ни минуты не может терпеть муки совести. Вот и прибежал домой на день раньше, а она не успела подготовиться.
Распечатку статьи о Линде она положила в почтовый ящик мамы Симона вчера, так что та уже должна прочитать ее, но из садика пока ничего не сообщали. Никаких обзвонов, никаких внеочередных собраний. И деньги, которые она швырнет ему в лицо, появятся у нее не раньше чем через два дня.
Он пока не должен признаваться!
Она встала и пошла к лестнице. Она образцовая жена, нужно собраться и вести себя как обычно. Спросить, как дела, поинтересоваться здоровьем, порадоваться, что он вернулся раньше. Не облегчать ему признание.
Она заметила букет еще с лестницы, хоть он и прятал его за спиной, — и все ее намерения рухнули как карточный домик. Господи, неужели у него настолько дурной вкус? Никогда раньше он не дарил ей цветы, и вот, нате, нашел повод — притащил красные розы, когда решил сознаться в измене и сказать, что хочет развестись. Что у него в голове? Он полагает, что она обрадуется? Что какие-то идиотские розы искупят его предательство и заставят ее простить? У тебя роман с воспитательницей нашего сына, ты ни много ни мало собрался разводиться, но ты наконец прикупил мне немного цветов, что чертовски любезно с твоей стороны!
Она глубоко вздохнула.
— Я думала, ты вернешься завтра утром.
— Да, я знаю. Я передумал.
Она видела, как он нервничает. На лице глупая вымученная улыбка.
Мог бы хотя бы куртку снять.
— Почему ты не на работе?
Потому что я взяла больничный и теперь занимаюсь исключительно разрушением твоего будущего. Поскольку ты разрушил мое.
— У меня немного болит горло.
Она снова поднялась наверх. Дошла до кухни и начала собирать бумаги со стола. Она не успела спрятать их, когда он появился.
— Что ты делаешь?
В голосе страх. И ни следа той злости, к которой она привыкла. Она растерянно подумала, что Хенрик, которого она знала, с которым прожила пятнадцать лет, но который в последнее время был недоступен — вернулся. Он стоит посреди кухни и пытается достучаться до нее.
Она посмотрела на него. Испуганный, протягивающий слишком большой букет. Жалкий и совершенно беспомощный мальчик.
И хотя многое казалось запутанным, одно она знала наверняка — его цветы ей не нужны.
— Тебе подарили цветы?
— Нет, это тебе.
Он протянул ей букет. Взять их означало бы потерпеть поражение, дать ему лазейку, чего она ни в коем случае делать не собиралась. Она видела, что ее сомнения его раздражают. Что по какой-то причине он делает все возможное, чтобы казаться приветливым. Интересно, что он задумал? Чтобы бомба взорвалась только после того, как они снова станут друзьями?
Не получится.
— Поставить их в воду?
Она поняла, что выбора нет. Нельзя вести себя слишком вызывающе и тем самым помогать ему. Кто же будет жить с женщиной, которая даже букет роз принять не может.
Достав из шкафчика вазу, она подошла к нему. Благодарить — выше ее сил, она взяла букет и направилась к мойке. Потом тщательно, по одному цветку обрезала стебли и ставила в вазу. Он стоял позади нее, возможно, собирался с духом, чтобы сделать признание. Нужно заставить его подождать, всего один день, пока в садике не узнают о прошлом Линды и пока она не соберет деньги. Ее отталкивающее поведение, конечно, только укрепит его решение, он правильно делает, что бросает ее, но ей уже все равно. За последние полгода она столько раз ходила за ним по пятам, пытаясь вызвать на разговор. Теперь его очередь. А после этого никто и ни за кем ходить больше не будет. Никогда. Ни в этом доме, ни в другом.
Наоборот.
— Я по тебе соскучился.
Ее рука застыла между мойкой и вазой. Сама. Прозвучавшие слова казались совершенно непостижимыми.
И тут она мгновенно поняла, что, собственно, случилось.
Страх в его голосе. Красные розы. Дурацкие и отчаянные попытки примириться.
Во время их поездки что-то произошло.
Линда его бросила, и он в ужасе пытается вернуть жену. Не потому, что любит ее, а потому, что никого другого нет. Поэтому он раньше вернулся. Они расстались. Поэтому он вдруг снова стал прежним, сила, которую давала ему любовь Линды, оставила его.
— Я думал, пока меня здесь не было, ты же говорила, что я должен подумать... и я хочу попросить прощения за то, что так некрасиво вел себя в последнее время. А еще я вспомнил о туре в Исландию, который ты купила. Мне бы очень хотелось туда поехать.
Новые обстоятельства выбили почву у нее из-под ног. Ей нужно время, чтобы понять, что все это означает и как действовать дальше.
— Я отказалась от поездки.
— Мы закажем новую. Я сам закажу.
В голосе мольба, почти отчаяние. Все, что угодно, лишь бы она снова подпустила его ближе. И она внезапно осознала то, чего не понимала раньше, потому что ей мешала злость. В его попытках освободиться от нее было что-то привлекательное. Не в том, что он предал ее, не в том, что лгал — это вызывало у нее неописуемое презрение. А в том, что он впервые в жизни сделал что-то сам, бросил вызов ей, попытался избавиться от ее контроля. Повел себя как мужчина, а не как тряпка или ребенок, находящийся на ее попечении. И, ставя в вазу очередную розу, она поняла, что ненависть и жажда мести, вызванные его изменой — это была реакция на то, что в нем наконец обнаружилось нечто, достойное уважения.
Собственная воля.
И вот он снова может вернуться к ней.
Но это прежний Хенрик, тот, к которому она привыкла. За все эти годы она не позволяла себе ни малейшего сомнения в их отношениях, долг есть долг. Она убедила себя, что семья — это святое, и отказывалась осознавать, что его слабость и подчиненное положение вызывают у нее презрение. Его измена открыла ей глаза и отрезала путь назад. Он унизил и предал ее, но вдруг передумал и захотел вернуться.
Ей придется принимать решение самой.
И нести вечную вину.
Зазвонил телефон.
Обрадовавшись передышке, она сделала шаг и ответила:
— Эва.
— Здравствуй, я только хотел узнать, дозвонилась ли ты до оценщика.
Она бросила на Хенрика быстрый взгляд, подумав, слышит ли он слова отца.
Хенрик стоял, скрестив руки, и пристально смотрел на нее. Было непонятно, расслышал он что-нибудь или нет.
— Я пока не успела. Можно, я перезвоню немного позже?
Что не успела?
— Хорошо, так и сделаю. Пока.
Она закончила разговор и положила телефон на место.
— Кто это был?
— Папа.
Ответ его устроил. Интересоваться подробностями он не стал.
Она вернулась к розам, хотя те уже стояли в вазе, но ей нужно было какое-то занятие, чтобы сохранить дистанцию между ними.
— Кстати, привет от Янне.
— Спасибо. Как у них там? — Она с благодарностью поддержала разговор на нейтральную тему.
— Хорошо. Он сказал, что видел тебя в каком-то ресторане.
— Вот как.
— Ты его не заметила. Он в шутку поинтересовался, что это за юноша, с которым ты вместе обедала?
С вазой в руках она направилась в гостиную.
— Юноша?
— Ну да, какой-то молодой парень, с которым ты любезничала за столиком.
На ее памяти ни с кем, кроме коллег, она давно не обедала.
— Ничего такого я не помню. Когда это было?
— Примерно неделю назад. Я точно не знаю.
Он пошел следом за ней в гостиную.
— Это была не я. Он обознался.
Какое-то время он стоял молча, а она притворилась, что еще раз поправляет эти проклятые розы. Наконец он ушел, она услышала его шаги на лестнице.
Ее взгляд упал на машинку Акселя, и она вдруг вспомнила, что не рассказала Хенрику о мужчине в детском саду и о том, что Аксель находится у бабушки с дедушкой. Поняла, что должна съездить за ним сама, Хенрику нельзя встречаться с ее родителями. Пока все не устроится. А потом особых поводов для встреч не останется.
Воздух в гостиной был горячий и спертый, солнце било в окна, и, приоткрыв дверь на террасу, Эва вернулась на кухню и открыла посудомоечную машину — еще одно занятие, за которым можно ненадолго спрятаться. Услышала, как он поднимается по лестнице, и краем глаза заметила, что он — слава богу —проходит мимо кухни и направляется дальше к спальне.
Вдруг охватила такая растерянность, что сразу даже трудно было сообразить, куда ставить вынутые из посудомойки чашки. Раньше, казалось, она контролирует происходящее, но теперь обстоятельства изменились, кусочки пазла взлетели в воздух и перепутались, и придется отступить назад на несколько шагов, чтобы вернуть себе контроль. Что будет, когда все прочитают статью, оставленную в почтовом ящике мамы Симона? Теперь уже и вообразить невозможно. Плевать на то, что случится с Линдой, но, возможно, своими действиями она, Эва, помешала собственным планам. Нужно все как следует обдумать.
Хенрик снова прошел мимо двери по пути из спальни. На этот раз в ее сторону он даже не посмотрел. Если она сейчас ляжет и притворится, что спит, то сможет спокойно подумать. У нее же болит горло, и она не пошла на работу.
Она вошла в спальню и закрыла за собой дверь.
На покрывале лежала красная книжка с маленьким навесным замочком на обрезе. И ее черный кружевной лифчик, который она, унизившись, купила в другой жизни. Она опустилась на кровать. Чего он добивается? Ведь это уже чересчур! Она сунула лифчик в комод, не в силах даже смотреть на него. Потом снова села на кровати, взяла книжку и взвесила ее в руке. Ему прекрасно известно, что она не ведет никаких дневников, а раз так, то зачем он это купил? Повернув ключ в замке, она раскрыла книжку на первой странице. Оттуда что-то выпало ей на колени. Сначала она не увидела, что это, а увидев, не поверила своим глазам. И в очередной раз со всей отчетливостью поняла, что совсем не знает человека, с которым прожила пятнадцать лет. Тот Хенрик, которого, как ей казалось, она знает, никогда в жизни не стал бы отрезать себе клок волос и любовно класть его в дневник, который она должна завести. Подобная идея ему бы даже в голову не пришла. Она прочитала слова на обороте обложки. Даже почерк незнакомый.
Моей Любимой! Я с тобой. Все будет хорошо. Книга для воспоминаний о том прекрасном, что нас ожидает. 
Пораженная, она перечитала надпись еще раз. Кто он на самом деле? Какие еще тайные стороны его личности ей не удалось обнаружить за прожитые годы? Она была уверена, что с помощью этого дневника он честно пытается доказать, что любит ее. И готов на все. Может, именно этот вывод он сделал, пока ее не было рядом? Он действительно хочет попытаться еще раз.
На глаза навернулись слезы, и она почувствовала, что злоба и ненависть, переполнявшие ее все последние дни, отступают, а на их место приходит безграничная грусть. Расслабившись, она ощутила безумную усталость и, совершенно обессиленная, забралась под одеяло. А вдруг шанс все-таки есть? Но как простить? Разве она сможет когда-нибудь снова доверять ему? Но какая же она мать, если не даст ему еще один-единственный шанс — ради Акселя? Непростительно не то, что он влюбился в другую — это как раз понятно, учитывая, каким был их брак. Рану от его предательства и лжи она никогда не сможет залечить. Ужасно то, что он не рассказал обо всем честно, не объяснил, не дал ей шанс отреагировать и оценить реальные обстоятельства. Человек, которого она считала самым близким, ради собственных интересов причинил ей такую боль. Разве она сможет уважать его после того, как он повел себя как трус?
Она легла на подушку и закрыла глаза. Забыть обо всем, уснуть, проснуться, стряхнуть с себя кошмарный сон и сделать так, чтобы все было как раньше.

Может быть, ей хватило бы одного его слова. Единственного слова, но сказанного открыто и честно, — и она попыталась бы еще раз. Попыталась бы уважать его как мужчину.
Открыто и честно сказанного «прости».

~~~

Она проснулась оттого, что дверь спальни распахнулась. Удар, и ручка оставила глубокую вмятину в мягкой стене из гипсокартона, а звук заставил ее в страхе сесть на кровати.
— Какая же ты дрянь!
Она бросила взгляд на будильник. Четверть шестого. Она проспала больше шести часов.
— Что случилось?
Осторожно.
Он ухмыльнулся.
— Что случилось? А ты как думаешь? Тебе никогда не приходило в голову, что я должен первым узнать, что ты собираешься развестись и вышвырнуть меня из дома?
У нее перехватило дыхание.
— Как ты считаешь, приятно узнать об этом от твоих родителей? Стоишь как лох и ничего не понимаешь.
Сердце стучало. Контроль утекает от нее, капля за каплей.
— Зачем ты говорил с ними?
Идиотский вопрос, она и сама это понимала. Он — качая головой в откровенном отвращении — тоже.
— Потому что они спросили, когда мы собираемся забрать Акселя.
Черт. Все катится к чертям собачьим.
— Что будет, если ты когда-нибудь обрубишь наконец эту пуповину?
— Жить с тобой это, черт возьми, то же самое, что быть женатым на твоих родителях. Они же как... Как эти игрушки, лизуны, — прилипли и волочатся за тобой следом и лезут во все подряд. Ой, они же так все понимают! — И дальше, слащавым голосом, словно передразнивая: — Бедняжка Хенрик, как ты себя чуууувствуешь... — Все его тело выражало отвращение. — Как ты могла рассказать им все, не поговорив со мной? Впрочем, ничего удивительного, ты всегда так поступала, а тут, подумаешь, развод, ерунда какая-то. Это они виноваты в том, что все так сложилось.
Она мгновенно разозлилась:
— Мои родители всегда шли нам навстречу. Чего не скажешь о твоих!
— По крайней мере, они не вмешиваются в нашу жизнь.
— Вот это точно!
— Лучше так, чем как твои. Ты всегда считала, что они главнее, чем я. Как будто твоя семья — это все еще они.
— А это так и есть.
— Вот видишь. Может, ты тогда и детей с ними заведешь? И жить будешь с ними? А трахаться сможешь со своим любовником, как обычно.
Ударив кулаком по притолоке, он скрылся в кухне. Она отправилась следом. Он стоял, склонившись над столешницей и напряженно дышал.
Да как он смеет?
— Что ты, черт возьми, имеешь в виду?
Он повернул голову и посмотрел на нее.
— Прекрати притворяться. Он все рассказал.
— Какой еще, к дьяволу, он?
На его лице появилась презрительная улыбка.
— Как можно быть таким убожеством? О тебе много всякого можно сказать, но я никогда не подумал бы, что ты настолько труслива.
— И это говоришь ты!
Он замолчал. Она поняла, что попала в точку и что перевес снова на ее стороне. Но надолго ли? Что она может знать, а чего не должна? Она не должна знать о Линде, хотя только этим знанием можно оправдать все, что она совершила. Впрочем, теперь продуманная ею схема изменилась и весь порядок нарушился. Теперь все может обратиться против нее.
— И что же это за «он», который тебе все рассказал?
— Прекрати, Эва. Говорю тебе, мне все о тебе известно, ты можешь прекратить играть. Ты хочешь, чтобы он переехал сюда, и для этого выгоняешь меня?
— Что ты несешь? Кто «он»?
Мгновенным движением он швырнул на пол блюдо с фруктами. Острые керамические осколки и катящиеся по свежеотполированному паркету апельсины и яблоки.
Он направился в спальню.
Она последовала за ним.
— А нельзя ответить вместо того, чтобы ругаться? В том, что у тебя нет ответа, блюдо не виновато.
Он открыл верхний ящик комода и начал рыться в ее белье.
— Что ты делаешь?
— Куда ты его засунула?
— Что?
— Этот роскошный дневник, который ты получила?
— Ты хочешь, чтобы я тебе его вернула?
Он остановился и пристально посмотрел на нее:
— Остановись наконец! Я специально оставил его на кровати, чтобы ты поняла, что я заметил и его, и этот омерзительный клок! Сколько лет этому мерзавцу? Медальонами вы тоже обменялись? А что, тебе пойдет, если ты повесишь себе на шею маленького золотого Андерса. — Взяв в руки черный бюстгальтер, он помахал им перед ее лицом. — Полагаю, он захлебывается от похоти, когда видит это на тебе, хоть такое и трудно понять.
Она молчала. Он окончательно свихнулся?
С грохотом задвинув ящик, он вышел из спальни. Она пошла за ним. В дверях гостиной он вдруг остановился.
— Да ты сошла с ума!
Судя по голосу, он действительно имел это в виду, и она проследила за его взглядом. На столе рядом с диваном стояла ваза, из которой торчали зеленые стебли. Роз не было. Их срезали и куда-то унесли.
Теперь ухмыльнулась она:
— Стоило беспокоиться. Мог бы с самого начала оставить себе, мне они все равно не нужны.
Оглянувшись, он посмотрел на нее как на душевнобольную.
Зазвонил телефон. Ни один из них не торопился ответить. Сигнал за сигналом, а они стояли и слушали, точно окаменев.
— Не отвечай.
Он тут же направился к телефону в кухне. Словно она велела ответить немедленно.
— Да, это Хенрик.
И молчание. Пока оно длилось, Эва подошла и заглянула в кухню через открытую дверь. Он стоял совершенно неподвижно, открыв рот и не мигая глядя перед собой. Трубка прижата к уху.
— Как она? Где она лежит?
Он очень встревожен. Несколько месяцев назад его матери сделали операцию по шунтированию. Может быть, ей снова плохо?
Но тут он медленно повернул голову и посмотрел на нее. Пронзил ее настолько презрительным и враждебным взглядом, что она испугалась. Не спуская с нее глаз, он продолжил разговор:
— Вы можете сказать ей это сами.
И протянул ей трубку.
— Кто это?
Он молча стоял и с прежней ненавистью протягивал ей трубку.
Физически ощущая опасность, Эва медленно приблизилась. Он продолжал смотреть на нее, пока она подносила трубку к уху.
— Алло.
— Это Черстин Эвертсон из Кортбаккенского детского сада.
Официально и обезличенно. Словно обращаясь к незнакомому человеку. Или к тому, с кем не хочешь знаться.
— Да, здравствуйте.
— Будет лучше, если я перейду сразу к делу. Я только что сказала вашему мужу, что знаю о его отношениях с Линдой Перссон и о том, что вчера они закончились. Еще я рассказала, что Оса Сандстрём получила анонимное письмо с газетной статьей о Линде, которое положили в ее ящик вы. Оса видела, как вы делали это.
Господи, дай мне исчезнуть. Избавь меня от всего этого.
— Разумеется, мне пришлось позвонить Линде и сообщить ей обо всем, несмотря на то что я и раньше знала и о суде, и об остальных перипетиях ее судьбы. Но это оказалось выше ее сил. Она попыталась вскрыть себе вены и сейчас находится в реанимации Сёдермальмской больницы.
Поймав на мгновение мрачный взгляд Хенрика, она отвела глаза.
— Я также считаю, что вам следует узнать о том, что родительский комитет собрал деньги на цветы и что, если она поправится, мы будем просить ее остаться на работе.
Больше никогда не показываться на людях!
— Далее я должна признать, что не вполне представляю, как нам решить все остальное. Что касается Акселя, то место за ним, разумеется, остается, но я думаю, что сохранить вас в качестве клиентов нам будет очень трудно. Но это решение вы должны принять сами.
Помоги мне. Боже милостивый, помоги мне.
— Вы слышите меня?
— Да.
— Было бы хорошо, если бы вы могли связаться с Осой Сандстрём, которая очень хочет получить от вас объяснения, почему именно ее вы втянули во все это. Ни для кого больше не секрет, кто разослал письма, которые, по вашим утверждениям,, писала Линда. Так что вы должны понимать, что Оса — отнюдь не безосновательно — чувствует, что ее использовали, и это ее, мягко говоря, задевает.
Она задыхается.
Невыносимо.
— Все, что вы совершили, возмущает меня до крайности, и я бы солгала, если бы сказала что-то другое. Я понимаю, что, когда вы узнали об отношениях вашего мужа и Линды, вы чувствовали себя... не знаю... по меньшей мере чудовищно, но все равно это не оправдывает того, что вы сделали. Мы постоянно пытаемся объяснять детям, что хорошо, а что плохо, говорим им, что нужно всегда отвечать за свои поступки. Я думала, что знаю вас, но это оказалось не так.
Позор затягивался петлей, и с каждым словом все туже. Ее раздавили, начисто лишили достоинства. Она не имеет права на существование. Ей здесь не место. Уехать из Швеции. Туда, где она никогда не встретит знакомых и где никто не будет знать, что она совершила.
— Она поправится?
— Они не знают.
Она вернула трубку на место, забыв нажать «отбой». Хенрик стоял, скрестив на груди руки. Ненавидящий, враждебный и навеки правый.
Вниз по лестнице.
Сапоги. Она вспомнила, что, выходя на улицу, нужно обуться.

Только не по центральной улице. Лучше переулками.
В окружавших ее виллах зажигались окна, семьи снова собирались вместе после рабочего дня. Все — лишь декорация для сцены ее наказания. Не продается. Абонент недоступен. Отныне ты можешь только смотреть, не участвуя. Из нашего сообщества ты исключена. И ни покоя, ни забвения.
Словно сквозь мутное стекло она увидела приближающийся автомобиль и подняла руки, чтобы надеть капюшон. Но на привычном месте капюшона не оказалось. Она глянула вниз. Самой куртки тоже нет. Автомобиль поехал мимо. Дальше, прочь.
Машину, которая медленно ехала рядом, она сначала не заметила. Просто что-то мелькало на периферии зрения. Но, поравнявшись с ней, машина остановилась. Кто-то вышел.
— Здравствуй.
В голосе удивление и радость.
Встреча с ней — кого это может обрадовать?
Она замедлила шаги. И в слабом свете уличного фонаря увидела лицо, показавшееся смутно знакомым.
— Вот так встреча. Ты где-то здесь живешь?
Яркие картины. Голос, вызывающий в памяти абстрактные узоры.
— Как ты? Подбросить тебя куда-нибудь?
Пустота. И вдруг он, искренне беспокоящийся, снизошедший до разговора с ней. Впереди вдруг показались родители Даниэля. В руках у обоих по портфелю. Идут домой с автобусной остановки. Сейчас приблизятся. Цветы для Линды. Им известно, что она сделала, они сдали деньги на букет. Бежать некуда.
Она подошла к машине и села на пассажирское сиденье.
Увези меня отсюда.
Только бы не видеть родителей Даниэля.
Что может быть страшнее?

~~~

Если бы не. Столько этих «если бы не». Столько, что самого первого уже и не найти.
Они молчали. Он не спрашивал, куда ей нужно, она не спрашивала, куда едет он. Откинула голову назад и прикрыла глаза. Здесь тихое пристанище, где ее никто ни в чем не обвинит.
Только когда автомобиль остановился и двигатель выключился, она открыла глаза. Место для разворота, несколько припаркованных машин, многоквартирные дома. Она вспомнила, при каких обстоятельствах была здесь в последний раз.
С усилием повернула голову и посмотрела на него. Встретив теплую улыбку, переместила взгляд на его руки, все еще державшие руль. Вспомнила, как эти пальцы неуклюже ощупывали ее тело, и удивилась, зачем она тогда это допустила.
Еще одно «если бы не».
— Спасибо, что подвез.
Она сделала движение, чтобы открыть дверь. Бессилие, словно боль в суставах, мольба тела о покое.
—Ты не хочешь ненадолго зайти?
Она держалась за дверную ручку, ища ответа. В его голосе звучало невыносимое для нее предвкушение. Она открыла дверь, и с улицы в салон ворвался холод, она вспомнила, что у нее нет куртки. И денег.
Ничего нет.
— У меня дома есть грушевый сидр. Не зайдешь просто выпить бокальчик? Честно говоря, у тебя такой вид, что тебе это не помешает. А потом я отвезу тебя, куда тебе нужно.
Куда тебе нужно. Куда? Такое место существует?
Если бы не.
Вся цепочка, ведущая назад, состоит из этих «если бы не». Но первое звено — Хенрик. Предательство. Его трусость. Злость, направленная на нее. Безответственность.
Приговор Черстин эхом отдается в голове. Нужно всегда отвечать за свои поступки. Что знает Черстин о том, как с ней поступил Хенрик? О том, как он спровоцировал ее, Эву, на преступление? О ее бессилии? Но ей никогда не дадут возможность оправдаться. Тем более перед теми, которые считают себя вправе судить ее. Приговор оглашен, и наказание свершилось.
Пария.
А Хенрик? Неужели на нем нет ни грана вины? Разве не он создал всю эту цепь из бесчисленных «если бы не», сделал ее возможной?
Он вышел из машины, через окно она видела, что он собирается открыть ее дверь. Приблизившись, он протянул ей руку.
— Идем. Только сидр. И больше ничего.
Усталость. До мозга костей. Просто идти за ним и не принимать никаких решений.
— Только грушевый сидр.
Он улыбнулся и кивнул.
Она вышла из машины, не приняв протянутую руку и не воспользовавшись его помощью. Провисев в воздухе чуть дольше, чем следовало, рука медленно опустилась. Он закрыл ее дверь и взял пакет из багажника.
— Идем.
Направился к подъезду. Похоже, он обиделся, что она не приняла его руки, но она и не думала его оскорбить — просто не хотела давать ни малейшего повода надеяться на что-то, помимо того, о чем они договорились. Бокал грушевого сидра. И только. Он сам это предложил, она согласилась.
Он зажег свет на лестнице и джентльменским жестом пропустил ее вперед. Пошел за ней, отставая на несколько ступенек. Ее укололо неприятное чувство оттого, что он идет по ее следу и видит ее сзади. Его глаза могли смотреть куда угодно. Она встала спиной к стене, пока он открывал дверь. Четыре замка.
В прошлый раз. Ее охватила тогда нервозность, и пришлось прижаться к нему, чтобы ее скрыть. И вообразить себе Хенрика с Линдой, чтобы преодолеть неприязнь.
Пять дней тому назад.
Стоя у двери, она слышала, как он вставил в замочную скважину и повернул один из ключей. Звон связки с ключами, шелест пакета, который он взял из багажника.
Внезапно она вспомнила, что он думает, что ее зовут Линда. Благодаря этой маскировке она смогла тогда выполнить свои намерения.
Если бы не.
Еще одно «если бы не».
Но теперь у нее нет никаких причин открывать свое настоящее имя. Это лишь вызовет вопросы, на которые не хочется отвечать.
— Добро пожаловать. Можно сказать, с возвращением.
Она не вернулась. Та, что стояла сейчас перед ним, пришла сюда впервые.
Она посмотрела на свои сапоги так, словно снять их было совершенно невозможно. Проследив за ее взглядом, он присел на корточки и осторожно расстегнул молнии на внутренней стороне лодыжек. Положил ее руки себе на плечи, чтобы она могла опереться, пока он снимал с нее обувь. Задержал правую ногу в руках так, что она вдруг услышала его дыхание. Сил воспротивиться этому у нее не было, она просто стояла, опираясь на его плечи и позволяя ему удерживать свою ногу в ладонях. Она не должна находиться здесь. Ей нужно уйти. Но куда? И где взять для этого силы?
Поднявшись, он заботливо взял ее под локоть, провел в маленькую кухню и усадил на один из стульев. Сделав два шага, открыл холодильник. Краем глаза она заметила его содержимое — на всех трех полках лежали бутылки с грушевым сидром. Он взял две, вынул из кармана связку ключей и открыл их консервным ножом, болтавшимся между ключами. Держа бутылки в руках, наклонил голову набок и пристально посмотрел на нее:
— Как ты себя чувствуешь?
У нее не было сил ответить.
— Дивана у меня нет, но ты можешь сесть там на кровати. Я ничего такого не имею в виду, просто чтобы тебе было удобно. Мне кажется, сейчас тебе это нужно. А я посижу на полу.
— Мне удобно и здесь.
Он сел на стул с другого конца закрепленного на стене откидного стола и, подавшись вперед, протянул ей одну бутылку.
— За встречу. Можно даже сказать, за новую встречу.
Он улыбнулся. Она подняла свою бутылку и выпила.
— Ты ведь этот сорт любишь, да?
Она посмотрела на этикетку. Не лучше и не хуже того, что она пила раньше.
— Конечно.
— То, что мы снова встретились... Вряд ли это случайность. У меня такое чувство, что наша встреча что-то значит, что в ней есть особый смысл.
Она не могла придумать, что на это сказать, и просто осторожно улыбнулась, чтобы не выглядеть невежливой.
Какое-то время он сидел молча. Потом встал, подошел к небольшой мойке, взял кухонную тряпку и начал вытирать что-то на стальной поверхности. Тер методично и через равные промежутки времени проверял, исчезло ли пятно.
— Ты не могла бы рассказать, что случилось? — Он сполоснул тряпку, выкрутил ее, снова сполоснул, повторил процедуру еще раз, после чего сложил тряпку втрое и повесил на кран. — К примеру, почему ты вышла на улицу без куртки и куда ты направляешься? — Он поправил тряпку, сдвинув ее указательным пальцем примерно на сантиметр.
Она отпила глоток из бутылки.
— Прости, но об этом я сейчас говорить не могу.
Ему она ничего не должна. С ним она не будет делиться. Наоборот. Если она расскажет, то убежище, которое она нашла, разрушится, он примется судить и осудит ее.
Линда в реанимации. Если она поправится, мы будем просить ее остаться на работе.
Если она поправится.
Она снова выпила. Хотелось опьянеть и забыть обо всем.
Он неподвижно стоял к ней спиной. И вдруг развернулся:
— Если хочешь, можешь принять ванну.
Она не ответила, внезапно почувствовав, как в ней просыпается подозрительность.
Он отодвинул стоявшую на столе бутылку.
— Не бойся. Я приготовлю тебе воду, а ты пока сиди здесь и отдыхай. Мне кажется, ванна пойдет тебе сейчас на пользу, тебе нужен небольшой отдых.
Он исчез, и сразу же раздался плеск воды из открывшегося крана.
Не хотелось снимать с себя одежду в этой квартире, но в ванной она сможет закрыться, и ей не придется отвечать ни на какие вопросы. Ей вообще не придется разговаривать. Она сможет подумать. Может быть, позвонит коллегам Саре или Герту, спросит, нельзя ли у них переночевать, придумает какое-нибудь достоверное объяснение.
Его голос из ванной, и вдруг знакомый запах.
Я купил новую пену. С ароматом эвкалипта.
У нее дома такая же. Подарок Акселя. Она приняла это как знак и не в силах бороться дальше расслабилась.
Он желает ей добра.
А ей нужно, чтобы сейчас хоть кто-то этого желал.
Она сделала последний глоток и услышала, как кран в ванной закрылся. В следующую секунду он показался в дверях:
— Прошу!
Улыбнувшись, он показал в сторону ванной, но заметил, что ее бутылка пуста, и тут же вытащил из холодильника новую. Она встала, он хотел взять ее под локоть, чтобы снова проводить, но потом сдержался и отступил. Наверное, решил показать, что заботится о ней, что ему можно доверять: и что у него нет других намерений, кроме тех, о которых он рассказал.
Взяв вторую бутылку, она направилась через прихожую к открытой двери. Ванна была наполнена до краев, пена соблазнительно поблескивала. Она почувствовала, что ей стало легче. Сейчас она отдохнет.
— Вот полотенце.
Он протянул ей голубое махровое полотенце. Тщательно сложенное, край в край, до сантиметра. Она попробовала воду и положила полотенце на крышку унитаза. На неохотно развернувшемся полотенце остались глубокие следы от заутюженных складок. Она повернулась к нему. Он не уходил. Но она не раздевалась, и он, видимо, понял ее молчаливое требование.
— Отдыхай и не торопись. Можешь находиться здесь сколько хочешь.
— Спасибо.
Он вышел и закрыл дверь, она повернула замок, и когда белый полумесяц на его ручке стал красным, она медленно сняла одежду и погрузилась в пену, поставив бутылку на край ванны. Подобие покоя. Сидр свое сделал.
Проблема в их районе. Она должна уехать. Уже сейчас ей легче только оттого, что она находится в другой части города. Здесь она снова может дышать, а значит, мысли скоро снова станут ясными, и она поймет, что хоть и наделала ошибок, но виновата во всем не одна. У нее были основания. Если они продадут дом, она сможет переехать ближе к центру, Аксель пойдет в другой сад, там, где их никто не знает.
Она сделала новый глоток.
— Тебе хорошо?
Его голос прямо за дверью.
— Да, конечно, спасибо.
Ей показалось, что он ушел, но тут он заговорил снова. Голос звучал еще ближе, как будто он шептал прямо в дверную щель:
— Я не сделаю тебе ничего плохого. Наоборот. Ты же понимаешь это, да?
Неприятный укол сквозь благотворную родную пену.
— Да.
— Хорошо.
Она снова удобно устроилась и закрыла глаза, но тут она услышала звук. Повернула голову и увидела, как красный полумесяц становится белым, а в следующую секунду дверь открылась и появился он. Она опустилась как можно ниже, чтобы спрятаться в пене.
— Пожалуйста, мне бы хотелось, чтобы меня оставили в покое.
Он ей улыбался.
— Здесь ты в покое.
Он поднял полотенце, положил его себе на колени и сел на крышку унитаза.
— Но я хочу побыть одна.
Он снова улыбнулся, на этот раз горько, словно сожалел, что она не понимает своего счастья.
— Разве ты недостаточно была одна?
Она вдруг испугалась. Захотела встать и уйти из этой квартиры. Но он не должен ее видеть.
— Почему ты так напугана? Ведь я уже знаю, как ты прекрасна. Однажды ты уже показала мне это, и разве я смогу когда-нибудь это забыть?
— Я же сказала, что мы только выпьем сидр.
— Да. И мы уже выпили по два. Ты можешь пить сколько хочешь. Я все их купил для тебя.
В нем не было ничего угрожающего, он излучал искреннюю доброжелательность. И все-таки что-то подсказывало ей, что она должна уйти отсюда, и сделать это как можно скорее.
— Подожди немного, я принесу тебе кое-что красивое, что ты сможешь надеть после ванны.
Он встал.
— Не нужно. У меня есть своя одежда.
— Но ты заслуживаешь чего-нибудь покрасивее.
Цапнув ее одежду и полотенце, он скрылся в прихожей.
Она встала и, стараясь действовать как можно быстрее, схватила полотенце для рук. Нужно уходить. Полотенце скользило по телу, покрытому пеной, словно водоотталкивающей пропиткой.
Он вернулся.
Она попыталась по возможности прикрыться.
Он остановился в полушаге. Словно забыл обо всем и видел ее впервые. Смущенно отвел глаза при виде ее наготы.
— Прости.
— Дай полотенце.
Бесконечно медленный взгляд. По полу, через коврик, к ванне, от плитки к плитке подбирающийся к ней. И вот уже достигший ее обнаженного тела, отчаянно прикрываемого крошечным полотенцем, — и все его лицо вспыхнуло неподдельным восторгом. У него перехватило дыхание, когда он коснулся глазами ее бедер и, спешно перескочив полотенце, поднял взгляд выше к груди.
— Боже, как ты красива.
Его голос дрожал.
— Дай мне полотенце!
От резкого окрика его взгляд сорвался, и он снова уставился в пол. Потом положил что-то на крышку унитаза, попятился к прихожей, вышел и закрыл за собой дверь.
Быстро выбравшись из ванны, она попыталась вытереться.
— Отдай мне мою одежду!
— Она лежит на крышке.
Она вздрогнула от близости его голоса, он не отошел от двери. Взяла то, что лежало на закрытом унитазе. Ни за что. На подкладке, заношенной до лоска и катышков.
Старый цветастый халат.
— Мне нужна моя одежда.
— Зачем ты сердишься? Твою одежду я замочил в кухонной мойке. Надевай халат, выходи, и мы все с тобой обсудим.
Голос по-прежнему совсем рядом.
С ним что-то не так. Без сомнения. Но насколько он опасен? Нужно ли ей быть начеку? Единственное, в чем она уверена, — ей нужно срочно отсюда уйти, но у нее нет одежды. И на свете нет ни одного человека, который будет ее искать. А если вдруг и станет, то не будет знать, где она находится. Она должна решиться выйти из ванной. Поговорить с ним. «Мы с тобой все обсудим» — но вот этого она как раз делать не собирается. Между ними не может быть ничего общего, и именно это она должна как-то ему объяснить.
Она с омерзением посмотрела на халат. На воротнике грязная коричневая полоска. Но, преодолев отвращение, все же надела его, стараясь не обращать внимания на запах въевшейся грязи и старого гардероба.
Взялась за дверную ручку и глубоко вздохнула.
— Я выхожу.
Ни звука в ответ.
Она осторожно выглянула за дверь. Темно. Свет в прихожей погашен. Инстинктивно она выключила лампу в ванной — словно сама хотела раствориться во мраке. Открыв дверь пошире, заметила отблеск свечей из комнаты. Бросила взгляд на входную дверь, хотя прекрасно помнила звук, с которым он запирал все замки. Ключи он положил в карман брюк. Она сделала шаг к свету. Тишина. Остановилась. Еще шаг — и он заметит ее в проеме двери. Тут внезапно раздался его голос, и она вздрогнула.
— Иди сюда.
Она не выходила из тени.
— Иди сюда, пожалуйста, я не собирался тебя пугать.
— Чего ты хочешь? Почему я не могу просто взять свою одежду?
— Конечно, можешь, но она сейчас мокрая, иди сюда, поговорим, пока она высохнет.
Какой у нее выбор? Сделав последний шаг, она заглянула в комнату. Он сидел на краю кровати. От ее стоявших у самой двери ног к нему вела аллея из чайных свечей. Заранее проложенная тропа, визуализирующая его мечтания. Эва уже собралась возразить, объяснить — что бы ни случилось здесь в прошлый раз, повторить это невозможно. Но потом увидела его лицо и опешила. Он смотрел не на нее, он не искал ее глаза. Его взгляд был прикован к цветастому халату. И вдруг совершенно неожиданно его лицо исказила гримаса, а тело сжалось и поникло. Он посмотрел в сторону, и она догадалась, что он пытается скрыть рыдания. Она чувствовала полную растерянность. Что ему нужно?
Она молчала. Просто стояла у входа и смотрела на него. Вся его поза свидетельствовала о безуспешных попытках защититься от ее непрошеных взглядов. Пару раз всхлипнув, он так и сидел, уставившись в пол, а потом провел по лицу рукой и с сомнением поднял на нее глаза, пристыженный и смущенный.
— Прости.
Она не ответила. И посреди всего происходящего вдруг поняла, что комната изменилась. Холодные стены, испещренные следами гвоздей, на которых висели те странные картины.
Он снова посмотрел на пол и свечи.
— Несколько лет я не зажигал свечей, но потом купил их на случай, если ты придешь и я все-таки решусь.
Его слова звучали как неловкое признание, и сейчас он казался таким же голым перед ней, как она перед ним в ванной. Словно он желал искупить свое тогдашнее вторжение. Страх отпустил ее. Он просто уловил не те сигналы, когда она согласилась пойти к нему домой. Да и можно ли его осуждать? Конечно, он рассчитывал на то, что она даст знать о себе. И та ночь станет началом. Он надеялся.
Если она ненадолго задержится, объяснит ему все, скажет, что случившееся было ошибкой, но она не хотела обидеть его... Он неопасен, он просто влюбился и забыл удостовериться, чувствует ли она то же самое.
— Почему ты не зажигал свечи несколько лет?
Попытаться завязать разговор. Осторожно приблизиться, чтобы постепенно заставить его понять.
Он взглянул на нее с легкой улыбкой.
— Ты многого обо мне не знаешь, я не успел тебе рассказать.
Не то. Нужно с самого начала четко расставлять ориентиры.
Но она не успела предпринять новую попытку: он ее опередил:
— Я хочу попросить тебя об одолжении.
— О каком?
Он сглотнул.
— Я хочу, чтобы ты посидела рядом со мной, пока на тебе это.
Она посмотрела на омерзительный халат.
— Зачем?
Он долго колебался. Она видела, что слова прячутся где-то в его самой глубине, что он вынужден преодолевать себя, чтобы высказать свое желание.
— Я всего лишь хочу ненадолго положить голову тебе на колени.
Почти беззвучно. Смущенно, опустив глаза на собственные руки, лежащие на коленях.
Нельзя бояться того, кто так жалок. Лучше она сразу скажет как есть и уйдет.
— Я понимаю, что ты, наверное, подумал, что я... или что мы... когда мы... Дело не в том, что было плохо или как-то не так, просто все, что произошло, это ошибка, я выпила и не подумала. Может, ты надеялся, что мы снова увидимся и так далее, но лучше я сразу признаюсь. Я замужем.
Он сидел с отсутствующим видом. Никакой реакции с его стороны, и это заставило ее продолжить. Почему она не сказала об этом с самого начала? Кому, как не ей, должно быть известно, что у лжи короткие ноги.
— Ты не мог бы дать мне какую-нибудь одежду, я потом тебе ее пришлю. Если я не вернусь домой в ближайшее время, муж начнет беспокоиться.
— С какой стати ему беспокоиться?
Голос внезапно стал холодным и жестким. Вся доброжелательность исчезла.
— Разумеется, он будет беспокоиться, если я не вернусь домой.
Она уловила новые интонации и в собственном голосе. Сейчас осторожнее.
Он скептически пожал плечами:
— Это зависит от того, какой у людей брак. Любят они друг друга или не любят. И измена тогда — обычное дело.
Обижен. Горд и обижен. Опасное сочетание. Надо действовать аккуратнее, ее ввела в заблуждение его временная уязвимость.
— Для меня измена — не обычное дело. Это было впервые, тогда с тобой.
Он ухмыльнулся:
— Какая честь.
Дьявол. Снова не то. Она должна лучше выбирать слова. Он же как минное поле.
— Я ни в коем случае не хотела тебя обидеть. Просто мы оба взрослые люди. И мы на какое-то время увлеклись друг другом.
— Ты имеешь в виду, что я тобой увлекся? А ты использовала меня как утешение, когда тот, дома, перестал тобой интересоваться, да? Или ты хотела заставить его ревновать? Или мстила ему за что-то?
Она молчала.
— А как ты думала, что станет со мной после того, как ты меня используешь?
Она не ответила. Не могла придумать ни одного возражения, кроме того, что каждый сам отвечает за свои поступки, но произносить эти слова сейчас у нее, пожалуй, не было права. К черту все. Ей нужно уходить.
— Я же сказала, что я ошиблась. И кроме «прости» сказать мне больше нечего.
— А твой муж? Ты его любишь?
Нет.
— Да.
— А если бы он тебе изменил, что бы ты тогда сделала?
Она сглотнула.
— Не знаю. Попыталась бы простить. Мы все ошибаемся. Как я уже сказала.
Глаза его сузились.
— Тот, кто предает, не заслуживает прощения. Предательство невозможно простить или забыть, оно всегда с тобой, как открытая рана. Что-то навсегда ломается, и исправить это больше нельзя.
Да, без сомнений — не одной ей известно, каково пережить такое. Но у нее не было ни малейшего желания делиться с ним своим опытом.
Он продолжил:
— Если бы существовал мужчина, который бы любил тебя больше всего на свете, готовый ради тебя на все, что угодно, который дал бы самую страшную клятву, что никогда не предаст тебя, что всегда будет рядом, на твоей стороне, — ты бы смогла полюбить его в ответ?
Она снова сглотнула и посмотрела в пол, задержавшись взглядом на одной из свечей.
— С любовью все ведь не совсем так, правда же?
— А как?
— Она приходит, когда хочет. И здесь ты сам над собой не властен. Если влюбился, то влюбился.
— Так просто? И человек действительно ничего не может сделать сам для того, чтобы вызвать любовь или сохранить ее?
Она не ответила. Не могла.
— Разве такое невозможно?
— Я не знаю. Я не эксперт.
— А что такое предательство? И почему от него так больно, если известно, что тот, кто предает, ничего с этим поделать не может? Что это просто любовь, которая приходит, когда хочет?
Усталый мозг отчаянно пытался уследить за его логикой.
— Предательство — это когда обманывают. Когда тот, кому ты доверяешь, лжет тебе в лицо.
— То есть когда он спит с кем-то и рассказывает об этом тебе, это нормально?
— Конечно нет.
— А должно быть, да. Он же, как ты говоришь, не может сам решить, влюбляться ему или нет. Так что, если он сознается, все должно быть хорошо?
Она вздохнула:
— Одно дело — влюбиться, другое — то, как ты при этом поступаешь.
— То есть то, что он любит другую, — это не предательство?
Его вопросы начали по-настоящему раздражать ее. Построй собственную жизнь и тогда увидишь, легко это или нет.
— Я не знаю. Ты можешь одолжить мне какую-нибудь одежду?
— Ты имеешь в виду, что если человек разлюбит того, кого должен любить, то лучше об этом не говорить и продолжать притворяться, что все как всегда.
Она молчала.
— Разве это не предательство? Когда тот, кто по твоим представлениям любит тебя, не уходит только из чувства долга и уважения.
Она снова уперлась взглядом в пол.
Он продолжал:
— А люди, которые прожили вместе всю жизнь и счастливы? Если все так, как ты говоришь, то им просто повезло? И к их собственным действиям это не имеет никакого отношения?
Так и не дождавшись от нее ответа, он встал и подошел к окну. Постоял спиной к ней. Тяжело вздохнул, вернулся и снова сел.
— Таким образом, ты не веришь, что можно научиться любить другого, решить, что полюбишь именно его, а потом постараться это сделать?
— Нет, не верю.
Она ответила. И теперь хочет уйти.
Он сидел, опустив голову и держа руки на коленях. Наивный. Он думал, что любит ее, но он ее не знал, даже имя ее было ему неизвестно.
— Пожалуйста, дай мне какую-нибудь одежду.
Он снова медленно поднял на нее глаза. На лице откровенное разочарование.
— Ты торопишься?
Они долго смотрели друг на друга в тишине, она первая отвела взгляд, развернулась и вышла в кухню. Ой не врал, ее одежда действительно лежала замоченная в раковине.
Кретин.
Возвращаясь, она встретила его в прихожей, он протянул ей джинсы и красный пуловер. Она с благодарностью взяла одежду.
— Отлично. Я потом тебе это пришлю.
Не отреагировав, он кивнул в сторону ванной:
— Можешь переодеться там.
— Спасибо.
— Только вот что...
Она уже зашла в ванную.
— Я отвезу тебя, куда скажешь, но до того, как мы поедем, я очень хочу показать тебе кое-что. Может быть, ты сделаешь это ради меня на прощание? Это займет всего пару минут.
Все, что угодно, лишь бы он открыл дверь.
— Конечно. А что это?
— Это не здесь, на улице.
Еще лучше.
Она переоделась в ванной. Он звенел ключами в прихожей, и она старалась действовать как можно быстрее. Когда она вышла, на нем уже были туфли и куртка, и, наклонившись, она тоже быстро обулась. Он неподвижно ждал у входа, держа в руках пакет, который принес с собой из багажника.
— Ты готова?
Она кивнула.
— Ты обещаешь, что посмотришь на то, что я хочу показать?
Она снова кивнула.
— Честно?
— Да.
Выпусти же меня, черт бы тебя побрал.
Он вышел на лестницу и зажег свет. На выключатель он нажимал четыре раза, хотя тот сработал с самого начала. Но, закрыв первый замок, он вернулся к выключателю и снова нажал на него — и поворачивая очередной ключ, проделывал то же самое. Она с изумлением наблюдала странную процедуру и одновременно думала, куда поедет. Было бы куда проще, если бы у нее был с собой бумажник.
Они молча спустились по лестнице. Она впереди, он сзади. На первом этаже он ее обогнал, и она заметила, что, прикасаясь к дверной ручке, он закрыл ладонь рукавом свитера.
Потом они вышли на улицу.
— Это там, возле деревьев.
Она заколебалась. Прогулка практически по лесу.
Ты обещала.
Что-то в его голосе заставило ее подумать, что лучше не нарушать обещания.
— А что это?
— Увидишь. Это очень красиво.
Они пошли. Дорога спускалась вниз, и вскоре впереди между деревьев она заметила какой-то водоем. Он молчал. Он говорил «возле деревьев», но прогулка получалась намного длиннее. Она уже собралась сказать ему, что замерзла и поэтому дальше не пойдет, но он ее опередил:
— Вот. Это там.
Дом с какой-то вывеской, но темнота не позволяла ее прочитать. Железные ворота, вокруг забор. Сойдя с тропинки, он подошел к забору и приподнял его секцию примерно на полметра. Кивком велел ей подлезть снизу.
— Сюда правда разрешено заходить?
— Конечно, я делал это много раз. Не беспокойся, что испачкаешь брюки.
Ей не хотелось туда лезть, но она обещала. И если она откажется, в город ей придется идти пешком. Вздохнув, она встала на четвереньки, пролезла под забором, поднялась и отряхнула колени.
Он пролез следом.
Она огляделась. Лодки, накрытые брезентом. «Вход запрещен». И вывеска, на которой теперь можно было прочесть «Лодочная станция «Орстадаль».
— Куда мы идем?
— Вон на тот причал. Тот, что справа.
Без куртки было холодно, и пока они пробирались между лодками ко входу на пристань, ее била дрожь. Но вот они вышли на пристань, и она, как и было велено, направилась к правому причалу. Он шел следом. Дойдя до края причала, она остановилась и посмотрела вокруг. Справа лес, слева на другом берегу — огни Сёдермальма.
Она оглянулась:
— Что ты хотел показать?
Он смотрел на черную воду, словно старался как можно дольше потянуть с ответом:
— То, что ты никогда раньше не видела и не переживала.
— Что же это?
Нетерпение. И холод.
Он стоял не шевелясь. Потом приложил руку к своему сердцу.
— Вот.
— Послушай, прекрати. Мне нужно ехать. Если ты не отвезешь меня, я пойду сама.
Складка между его бровей.
— Почему ты всегда так спешишь?
— Я замерзла.
Она немедленно пожалела—он мог подумать, что ей хочется, чтобы он ее согрел.
Он снова смотрел на воду.
— Я покажу тебе, что такое настоящая любовь.
Он снова смотрел на нее.
— Если у тебя есть на это время.
Ей стало не по себе, но раздражение пересиливало страх.
— Я же все объяснила. Я замужем. Я думала, мы уже поговорили об этом.
— Понимаешь, настоящая любовь—это когда твои чувства так сильны, что ты готов на все, лишь бы получить того, кого любишь.
— Ну, пожалуйста...
Он перебил ее:
— Так сильно я люблю тебя.
— Ты меня не знаешь. Ты понятия не имеешь, кто я. И что бы ты ни говорил, ты не можешь заставить меня полюбить тебя, это невозможно. Я люблю своего мужа.
На лице у него внезапно отразилась печаль.
— Мне нужно только одно — чтобы ты была счастлива. Почему ты не хочешь позволить мне сделать тебя счастливой?
— На самом деле я хочу уйти.
Он повернулся и преградил ей путь. Она попыталась обойти его с другой стороны, но он загородил ей проход и там.
Тревога нарастала, и она решила, что лучше в этом признаться:
— Ты меня пугаешь.
Печально улыбнувшись, он покачал головой.
— Как ты можешь меня бояться? Я же сказал, что люблю тебя. Лучше бойся его, того, к кому домой ты так спешишь. Почему ты просто не дашь ему уйти? Или еще лучше — не пошлешь его к чертовой матери?
Она терла руки, пытаясь согреться.
— Потому что я его люблю, к примеру.
Он вздохнул:
— Как может такая, как ты, любить такого, как он? Ты заслуживаешь намного большего. И потом, Эва, если ты не будешь врать самой себе, то в глубине души ты признаешь, что он тебя больше не любит.
Резкий удар по всему телу.
Эва? Черт, что это? Эва?
— Как...
Она не могла найти слова, чтобы сформулировать вопрос. Мир вдруг перевернулся.
— Жаль, что такая женщина, как ты, думает, что ей нужно стать такой, как Линда, чтобы ее полюбили. Ты даже именем ее назвалась. Линда — шлюха, она ничто по сравнению с тобой.
Она онемела. У нее нет слов, и почва выбита из-под ног. Кто этот человек? Откуда он узнал? Ей страшно, действительно страшно, она ничего не сможет сделать. Каждой клеточкой тела она чувствовала, что надо защищаться. Что теперь опасно, как никогда в жизни.
— Неужели ты была такой глупенькой, что решила, будто какие-то розы заставят его измениться? Но я знаю, как устроены мерзавцы вроде него.
Он поднял пакет, который принес с собой, и высыпал его содержимое ей на голову. Она инстинктивно закрыла лицо руками. Что-то падало на нее и рядом. Запах. Она посмотрела на свои ноги. Двадцать красных роз. Срезанных и исчезнувших из ее гостиной.
В страхе она посмотрела на него.
— Сейчас, только сейчас тебе дарят их из искренней любви. Но я, любящий тебя по-настоящему, любящий тебя такой, какая ты есть, я даже не могу на мгновение положить голову тебе на колени.
Она огляделась. Вода со всех сторон. Ни души. Поезд едет через мост вдалеке за его спиной. Звуки города. Близко, но недосягаемо.
— Я хотел дать тебе время, чтобы ты поняла, что можешь мне доверять. Что я всегда буду рядом. С Акселем я уже познакомился, тут не будет никаких проблем, если мы будем действовать без спешки. Но ты же не хочешь. Ты вынуждаешь меня доказать, как сильно я тебя люблю.
Она чуть попятилась, осторожно шаря ногой позади себя, и поняла, что находится в опасной близости от края причала. Он же шагнул к ней, положил руки ей на плечи и заглянул в глаза:
— Я люблю тебя.
Она не успела понять, что произошло. Ее вдруг объял ледяной холод, и в легких совсем не осталось воздуха. Тело рвется на поверхность, захлебывающийся вдох, отчаянное желание выжить. Она ищет причал на ощупь и не может найти. В следующее мгновение она чувствует удар, и что-то толкает ее вниз, под воду. Всеми силами она старается держать голову над поверхностью, машет руками, пытаясь освободиться от тяжести. И вдруг чувствует на своих губах его губы, его язык проникает ей в рот. Железная хватка его ног, он вдавливает ее вниз, во тьму, в ледяной холод. Времени не существует. Есть только страх, что уже ничего не успеть, что уже слишком поздно. И вот она чувствует, как слабеет собственное сопротивление, как она медленно, но верно подчиняется его воле, сдается.
Тишина. И в этой тишине она слышит лучше, чем когда-либо раньше.
Безграничный покой. Позади, впереди, вокруг.
Она отдается этому окружившему ее спокойствию.
Наконец.
Больше не нужно бороться.
Все хорошо.

~~~

Может, тебе кажется глупым, что я вот так разговариваю с тобой, но я почему-то уверена, что ты меня слышишь. Не знаю, сможешь ли ты понять, но я точно знаю, что ты всегда будешь частью меня, так, наверное, у всех матерей — связь не прерывается никогда, и это сознаешь с особой ясностью, когда... О Эва, моя любимая девочка, как такое могло случиться?

— Прости. Никому не станет легче, если я буду сидеть здесь и плакать, но... Без тебя так пусто и так одиноко. Эрик, он... Я не знаю, мы всеми силами стараемся поддерживать друг друга, но он даже приехать сюда не может, хотя я говорю, что это ему помогло бы.

— Если бы только могла дать мне знак, какой угодно, просто как-то показать, что слышишь меня.

— Аксель все время о тебе спрашивает, а я не знаю, как ответить, чтобы было правильно. Он перешел в другой садик, я не совсем понимаю, почему это надо было делать сейчас, когда ты... Но Хенрик даже слушать не стал. Он очень рассердился, когда я пыталась уговорить его не забирать Акселя из старого садика. Я просто думала, что будет лучше, если хоть что-то в его жизни останется прежним. Вы же так много общались с другими родителями. И соседями. И так хорошо со всеми ладили. Мы встретили мальчика, с которым Аксель обычно играл, того, с темными волосами, как его зовут — Давид, что ли, или Даниэль — не помню. В общем, он с родителями шел мимо по нашей улице, а мы были в саду. Эрик тоже был с нами, мы помогали Хенрику стричь кусты, а Аксель был в доме. И мне показалось странным, что они просто прошли мимо, как будто не видели нас. Точнее, как будто не хотели видеть. И Хенрик тоже даже не попытался с ними заговорить. Не знаю, мне это показалось странным, я думала, вы с ними близко общаетесь. Но, может, им сейчас трудно подобрать слова, которые нам можно сказать... Люди такие странные. И меньше всего на свете мне бы сейчас хотелось, чтобы они говорили о тебе.

— Малыш Аксель. Он стал таким молчаливым. Я пробовала разговорить его, заставить рассказать, что он чувствует, но... он почти ничего не говорит, просто ждет, когда ты вернешься домой. Правда, в новом садике ему все лучше и лучше, хотя он хочет, чтобы я ходила туда вместе с ним. Да, с ним туда пошла я, потому что Хенрик, он... я не знаю, но, наверное, надо сказать, как есть, мы за него очень боимся, дело в том, что он, как мне кажется, начал слишком много пить. Несколько раз я звонила ему днем, и он отвечал мне пьяным голосом. Он как будто все больше и больше замыкается в себе, и, похоже, он уже нигде не работает. — Так трудно решить, что делать, и, конечно, мы очень беспокоимся за Акселя. Как он отреагирует на все это в будущем. Мы сказали Хенрику, что Аксель может жить у нас сколько угодно или что мы сами можем переехать к вам, если для Акселя лучше остаться дома... Но мне кажется, Хенрик хочет продать дом и уехать, мы уговариваем его немного подождать, пока не будет полной уверенности... Я же знаю, как ты хотела остаться в доме.

— Я так сержусь, когда думаю, что ты себе напредставляла, когда решилась на все.

— Мне хочется спросить у тебя, может, это мы с Эриком виноваты в том, что у тебя было такое чувство вины, может, мы тебя неправильно воспитывали. Мы ведь были на твоей стороне, мы бы всегда были на твоей стороне, неужели ты этого не понимаешь? Неужели ты могла подумать, что кто-то осудил бы тебя за то, что ты встретила любовь? Я могу сердиться на тебя за то, что ты была такой глупой, что просто захотела убежать от всего, но я не понимаю, как ты могла поступить так с Акселем. И почему ты не рассказала нам, как тебе плохо, почему не попросила нас помочь?

— Прости. Но вопросов так много.

— Эва, ты не должна сдаваться. Эва, обещай мне, хотя бы ради Акселя. Они сказали, что шансы перед завтрашним исследованием пятьдесят на пятьдесят, мы не должны оставлять надежду. Я уверена, что прав тот доктор, который сказал, что ты, возможно, нас слышишь. Эрик кое-что разузнал, в Каролинской больнице есть доктор, который специализируется на подобных нарушениях, то ли Салстедт его зовут, то ли Салгрен. Мы пытались с ним связаться, но он в отпуске эту неделю и следующую. Нам сказали перезвонить, когда он вернется.
Эва, дорогая, ты должна бороться, у тебя есть столько всего, ради чего нужно жить. Если бы ты знала, как я благодарна, что он был рядом с тобой и что ему все-таки удалось тебя вытащить. Мне кажется, я не встречала человека, который бы любил так самозабвенно. И несмотря ни на что, я так рада, что он у тебя есть, и как бы ни закончился завтрашний день, я рада, что вы успели провести вместе отпущенное время.

— Нам становится немного легче оттого, что ты успела это испытать, несмотря на то что ты совершила. И оттого что он рядом с тобой. Постоянно.

~~~

— Вам еще что-нибудь ночью понадобится?
На пороге появилась ночная сестра. В одной руке поднос со склянками, другой крепко держится за ручку двери. Выглядит озабоченно.
— Нет, спасибо, у нас все есть. Правда, Эва?
Последние капли питательной смести опустились по зонду в ее желудок, он нежно погладил ее лоб.
— Тогда спокойной ночи. Удачи вам завтра, если до конца моей смены мы больше не увидимся.
— Спасибо.
Улыбнувшись, она закрыла за собой дверь. В больнице Худдинге персонал лучше, чем в Каролинской. У них хватает ума ценить его помощь и восхищаться его преданностью.
Сорок три дня.
Завтра начнется финальное исследование. Крошечные электроды, которые в последний раз измерят, повысилась ли активность ее мозга.
Через несколько суток все будет ясно.
Он взял ее руку, чтобы подавить подступившую тревогу.
— Все будет хорошо, любимая. Нам и так с тобой хорошо.
И он убрал одеяло, приподнял синюю больничную сорочку, вынул из прикроватного ящика крем и нарисовал белую полоску на ее левой ноге. Размеренными движениями массировал щиколотки, колени, пах.
— У тебя потрясающая мама. Я так рад, что мы с ней подружились.
Он осторожно поднял ее ногу и, подложив одну руку под колено, несколько раз согнул и разогнул его.
— Хорошо, Эва.
Обошел кровать и кремом нарисовал белую полоску на другой ноге.
— Ты слышала, что Акселю, может быть, тоже разрешат навестить тебя вместе с кем-нибудь из нас. Но она права, нужно сначала дождаться результатов анализов, чтобы знать, что ему сказать. Лучше всего было бы, если бы сначала я встретился с ним где-нибудь в другом месте и уже потом мы бы пришли сюда. Может, на аттракционах в парке Грёна Лунд, ему там нравится? Или лучше в Скансене?
Он выпрямил ее ноги, положил под них опору, после чего нежно провел по ее щеке указательным пальцем. Протянув руку, взял щетку и несколько раз провел по ее волосам.
— Теперь, моя радость, ты прекрасна. Хочешь, чтобы я сделал для тебя еще что-нибудь, прежде чем мы уснем?
Он снял свитер и брюки, сложил и повесил на спинку стула для посетителей. Потянулся к лампе, чтобы выключить свет, но передумал. Просто стоял и смотрел на нее, обводил взглядом контуры ее тела под сорочкой.
— Боже, как ты прекрасна.
Долгожданный покой настал. Целая ночь сна, и он неуязвим для навязчивого кошмара. Бесконечная благодарность.
Он осторожно лег рядом, накрыл их обоих одеялом и прикоснулся к ее груди.
— Спокойной ночи, любимая.
Медленно прижался низом живота к ее левому бедру и почувствовал, как нарастает возбуждение, вспомнил ее руки, которые однажды так легко открыли все его тайны.
Он хотел только одного.
Единственного.
Чтобы она обняла и сказала, что ему больше не нужно бояться.
Что он никогда больше не будет одинок.
— Не бойся, любовь моя, я рядом, всегда.
Он не покинет ее.
Никогда.
— Я люблю тебя.